0 просмотренных постов скрыто
Пороки и грехи людей являются неодолимым препятствием на пути построения общества равных возможностей
Я вот вообще не понимаю, как можно было изначально рассчитывать на то. что все люди будут добросовестно работать. Никто не будет лентяйничать, хитрить, мухлевать, что то там себе присваивать.
Как такое может быть? Вообще не представляю.
А ведь замышляли, что то такое построить. Замышляли построить общество, где каждый будет честно и добросовестно трудится. И от этого произойдет такое изобилие, что всем хватит и еще останется.
Давно это было правда, около ста лет назад.
Но всё же, неужели все эти теоретики марксизма-ленинизма, настолько были наивны в оценке человеческой природы?
Это просто удивительно?
Да, есть люди добросовестные. Это тоже факт.
Но их не так много. Их откровенно мало, чтобы всерьез только на них и рассчитывать.
Остальные люди корыстны, тщеславны, хотят как то выделяться, иметь больше чем у соседа.
Какие уж тут равные возможности?
Человеческой природе изначально свойственна кастовость. иерархичность.
Да это и в жизни так. Одни сильнее, способнее, больше тянутся к знаниям, а другие-не очень, во всех смыслах.
Вот тебе и кастовость получается. Вот и иерархия.
И ничего с этим не поделать.
А может нынешнее поколение просто умнее, чем те, что были сто лет назад?
Показать полностью
КЛОУНЫ АДА 2
Часть II. Мрачная женщина Марка
цикл
Про Марка говорили: холодный. Каменный. Мёртвый внутри.
Ошибались.
Внутри Марка был ядерный реактор на грани аварии.
Страсти кипели в нём такие, что хватило бы на десятерых. Но выхода не было. Врата, затворённые в ту новогоднюю ночь, заперли не только его судьбу — но и его самого. Страсти бились в стены черепа, как мухи в перевёрнутом стакане. Всё, что рвалось наружу, откатывалось назад, не находя щели.
Люди видели гладкий камень и думали — пусто.
Изредка — раз в год, раз в два года — защита не выдерживала. И тогда наружу прорывался дикий, короткий протуберанец, от которого шарахались все вокруг. А потом Марк надолго становился спокоен, сух и страшен.
Так он и жил. Страстный человек в каменном склепе.
А потом появилась она.
Они познакомились на корабле.
Это был обычный прогулочный теплоход, серая река, серое небо. Марк стоял у борта и с отвращением вглядывался в промозглую даль — просто стоял, тёмный столб в чёрном плаще среди пёстрой толпы.
Она подошла сама.
— Вы можете меня сфотографировать? — спросила она.
Он не хотел никого фотографировать. Но пришлось подчиниться. Она подошла ближе — высокая, худая, вся в чёрном, с водопадом рыжих вьющихся волос до самого пояса. Волосы горели на фоне серой реки, как единственный костёр в пасмурном мире.
Марк посмотрел на неё. И что-то в ней его заинтересовало.
Она была художницей. Со странностями — это он понял сразу, за минуту. Странности были не милые, не показные. Они шли из глубины, как холод из погреба. Она говорила о вещах, о которых не говорят, и молчала там, где все говорят. Она смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, чего не видят другие.
Марк узнал этот взгляд. Он сам так смотрел.
Они условились встретиться. Погулять.
Стояла осень — глубокая, гнилая, насквозь мокрая. Лил дождь, как лил в этом городе всегда. Марк ждал её на углу. Ночь была сырая и липкая, как внутренность чужого рта. Вода стекала по его кожаному плащу, по военным ботинкам, собиралась в лужи.
Она пришла. И принесла угощение.
Марк заглянул в то, что она протянула, — и по спине прошёл холод.
Это были дары гнилостного пня. Что-то, снятое с гниющего дерева в глубине леса, — бледное, ноздреватое. Тлен на её ладони дышал землёй и обещал землю. Не еда. Приношение. Из тех, что кладут не живым.
Любой нормальный человек отшатнулся бы.
Но Марк не был нормальным. Марк был проклят. И потому он не отшатнулся — он ощутил странное, тёмное родство. Она принесла ему то, что было под стать его сути. Гниль под красивой оболочкой. Тлен под рыжим огнём волос.
Он взял. Он повёл её в парк.
Он вёл её к бюсту Януса — сам не зная зачем. Или зная, но не называя.
Они дошли до бюста. Два лица смотрели — одно назад, другое вперёд. Дождь стекал по стёртому камню, как слёзы по слепому лицу.
Марк ждал смеха.
Смеха не было.
Порог был затворён. Для него — навсегда. Двуликий бог глядел мимо, сквозь, будто Марка тут и не было. И тогда Марк впервые — смутно, не словами, а нутром — почувствовал: что-то не так. Что-то отнято. Дверь, которая когда-то открылась, теперь закрыта, и он стоит перед ней, и стучит, и она не откроется больше никогда.
Он не понял этого умом. Но что-то внутри него дало трещину, и сквозь неё потянуло холодом — будто в раскалённую зону впервые пополз чужой сквозняк.
А спутница тем временем проглотила своё гнилое угощение.
И — замолчала.
Просто замкнулась в себе, словно внутри повернули ключ. Только что говорила о живописи, о тлене, о боге — и вот тишина. Полная, глухая, окончательная.
Марк спрашивал. Она не отвечала. Он пробовал шутить — получалось скверно. Он злился, тихо, по-своему. Он говорил мягко. Он молчал в ответ на её молчание.
Ничто не работало.
Она лишь смотрела. Её глаза были два лесных озера, в которых утонуло и не всплыло небо. Она разглядывала всё вокруг с тихим нездешним вниманием: мокрые деревья, чёрную воду в лужах, стёртое лицо Януса, самого Марка. Смотрела так, будто прощалась. Или будто впервые видела этот мир — и не была уверена, что он ей нравится.
И они пошли. Молча. Под дождём.
Они шли долго.
Дождь не унимался. Одежда промокла насквозь и липла к телу холодным вторым слоем кожи. Рыжие волосы потемнели от воды и повисли тяжёлыми плетьми. Ботинки хлюпали. Они шли через парк и не говорили ни слова.
У выхода из парка была старая чугунная ограда. В узоре её — позеленевшая голова Медузы, оплетённая засохшим плющом. Марк глянул — и на миг ему показалось: змеи зашевелились, поползли по прутьям вниз, в тёмную влажную землю. Он моргнул. Просто металл. Просто дождь.
А потом она легла на асфальт.
Просто опустилась на колени посреди мокрого тротуара — и склонилась, положив голову на землю. В позе полного, окончательного смирения перед чем-то, чего Марк не видел.
Рыжие волосы разметались по чёрному блестящему асфальту широким веером. Вокруг, по всему тротуару, лежали жёлтые опавшие листья, и каждый блестел от дождя, как маленькая ржавая монета. Она лежала среди них — тёмная фигура с огненными волосами, распластанная, как жертва неведомого демона, — и это было так красиво и так жутко, что у Марка перехватило дыхание.
Остановился прохожий. Обычный человек с зонтом, встревоженный.
— Помощь нужна? С ней всё в порядке?
— Всё нормально, — спокойно ответил Марк. — Спасибо.
Прохожий помедлил, кивнул и пошёл дальше. Растворился в дожде.
А Марк остался стоять над распростёртой женщиной, и вода лила ему за воротник, и он не понимал ничего. Что это. Что она делает. Что ему делать. Кто она вообще такая.
Он не понимал — и потому просто пил эту чашу неизвестности до самого дна. Молча. Как принимал всё в своей проклятой жизни.
Позже они сидели на скамейке.
Людей уже не было — город вымылся дождём дочиста, все спрятались по тёплым норам. Только они двое на мокрой скамье, под чёрными деревьями, в шелесте воды.
Она закрыла глаза.
И — медленно, будто в трансе, будто одна на всём свете, — ушла куда-то глубоко внутрь себя. Её дыхание изменилось. Руки скользнули вниз, к самому низу живота, и там задержались. Лицо её стало отрешённым и сосредоточенным одновременно — лицом человека, который молится своему одинокому, тайному божеству, и Марк был не нужен этому богослужению, он был лишь свидетелем чужого таинства.
Он сидел рядом и не смел шелохнуться. Моросил дождь. Она была где-то далеко, в своей тёмной глубине, куда ему хода не было.
А потом всё стихло. Она открыла глаза — тёмные озёра, в которых что-то оттаяло, — и еле слышно, одними губами, прошептала:
— Я люблю тебя.
Это было безумием.
Они едва знали друг друга. Вторая встреча. И вот — «люблю».
Он её не любил.
Вот в чём была вся горькая правда. Ему нравилась её натура — дикая, творческая, нездешняя, родственная его собственной тьме. Она притягивала его, как притягивает край обрыва. Но любви не было. Любовь в нём не приживалась — её вырвали с корнем в ту новогоднюю ночь, вместе со всей остальной живой жизнью. Он мог хотеть. Он мог тянуться. Любить — не мог.
И потому её шёпот не растопил его, а спутал. В нём, вместо ответной нежности, зашевелилось совсем другое. Тёмное. Голодное. То, что бывает, когда человек не умеет любить, но умеет желать, — и путает одно с другим.
Раз она молится своему тайному богу — почему бы и ему не потянуться к своему.
Они встали, и он довёл её до ближайшей беседки — старой, деревянной, чёрной от дождя.
Там, в темноте, Марк потянулся к ней. Открылся — так, как открываются в самом сокровенном, когда защиту наконец срывает и раскалённое ядро рвётся сквозь трещину наружу.
Но она лишь смотрела.
Молча. Безумно. Своими бездонными озёрами, в которых не было ни отклика, ни отказа — вообще ничего. Она смотрела на него, как смотрят на дерево, на дождь, на стёртое лицо Януса. С тем же тихим нездешним вниманием. Будто он был не мужчиной, а просто ещё одной вещью этого мокрого мира.
Стержни рухнули. Реакция погасла.
Ничего не вышло. Не могло выйти. Он тянулся взять — а брать было нечего и не у кого: она была не здесь. Он хотел близости — но близость, как и любовь, была отнята у него в ту новогоднюю ночь. Порог затворён. И в этом тоже.
Всё закончилось ничем.
Как заканчивалось у него всё.
Они снова вышли под дождь. Снова пошли гулять — молча, промокшие, чужие и странно связанные.
А потом, спустя время, она вернулась.
Просто вдруг — оттаяла. Тайный ключ повернулся обратно, и она снова заговорила: о живописи, о городе, о всякой ерунде, будто и не было ни гнилого дара, ни поклона асфальту, ни шёпота, ни беседки. Будто выходила куда-то — и вот пришла назад, в обычный мир, к обычному разговору.
Марк слушал и не узнавал в этой болтающей женщине ту, что несколько часов назад лежала лицом в мокрых листьях, молясь неведомому.
Он проводил её домой. Под дождём.
У её двери они простились. Без обещаний. Без «увидимся».
Что это было — Марк так и не понял.
А ответ знали только двое старых богов, что смотрели на всё это из тумана.
Ему был дан шанс.
К нему пришла — сама, первой — женщина с той стороны порога. Дочь тумана, сестра его собственной тьмы. Она принесла ему тлен — потому что тлен и был его сутью, и она приняла его таким. Она молилась рядом с ним. Она сказала ему «люблю» — настоящее, безумное, страшное, но живое.
Ему протянули ниточку. Тонкую нить, за которую он мог бы выбраться. Живую любовь — единственное, что размыкает всякое проклятие.
А он не смог её взять. Потому что разучился любить. Потому что вместо того, чтобы отдать, — потянулся взять. И врата, на мгновение приоткрывшиеся ради него, снова затворились.
Двуликий Янус смотрел ему вслед. Одним лицом — на упущенный им шанс. Другим — на долгие пустые годы, что ждали впереди.
А Мом — тихо, невесело — усмехнулся в тумане.
— Ему дали любовь, — прошелестел он. — А он захотел просто взять. Бедненький. Он и целовать разучился — может только кусать.
Продолжение следует.
Показать полностью
10
Преодоление дуальности в учении Шри Рамакришны
Шри Рамакришна Парамахамса обладал уникальной способностью объяснять сложнейшие философские концепции адвайта‑веданты через простые и понятные образы. Преодоление дуальности (двандвы) — иллюзии разделённости мира на добро и зло, знание и невежество, субъект и объект — является ключевым этапом на пути к духовному освобождению.
Обычный ум живёт в категориях «я знаю» и «я не знаю». Рамакришна указывал, что земное знание само по себе остаётся частью иллюзии (Майи).
যাঁর জ্ঞান আছে, তাঁর অজ্ঞানও আছে। জ্ঞান‑অজ্ঞান দুয়ের পার হও।
Джанар гьян ачхе, танр огьяно ачхе. Гьян‑огьян дуйер пар хао.
«У кого есть знание, у того есть и неведение. Нужно выйти за пределы и знания, и неведения».
Пока человек гордится своей эрудицией или духовным пониманием («гйаной»), он остаётся в ловушке дуальности. Настоящее постижение Абсолюта (Брахмана) происходит там, где замолкает интеллект. Истинная Реальность не может быть объектом познания, поскольку она и есть сам Познающий.
পায়ে কাঁটা ফুটলে আর একটা কাঁটা দিয়ে তা তুলতে হয়। তারপর দুটো কাঁটাই ফেলে দিতে হয়।
Пайе канта пхутле ар экта канта дийе та тулте хой. Тарпор дуто кантаи пхеле дите хой.
«Если в ногу вонзится шип, нужно взять другой шип, чтобы его вытащить. Затем оба шипа нужно выбросить».
Первый шип — Авидья‑майя (невежество, эгоизм, привязанность к материальному). Второй — Видья‑майя (духовная практика, сострадание, добродетель). Мы используем благость, чтобы вырвать корень зла. Но для достижения Абсолюта необходимо отбросить и второй шип — отказаться даже от привязанности к собственной «праведности».
ছাদের উপর পৌঁছলে বোঝা যায় যে ইঁট চুন সুরকি দিয়ে ছাদ তৈরি, সিঁড়িও সেই ইঁট চুন সুরকি দিয়ে তৈরি।
Чхадер упор поучхле божха джай дже инт чун сурки дийе чхад тоири, синрио сеи инт чун сурки дийе тоири.
«Поднявшись на крышу, понимаешь, что крыша сделана из кирпича, извести и песка, и лестница тоже сделана из того же кирпича, извести и песка».
Лестница символизирует путь через дуальный мир, крыша — состояние недвойственности (Брахман). Сначала искатель отвергает мир («нети, нети»), поднимаясь к Абсолюту. Достигнув вершины, он оборачивается и видит, что и мир форм, и Безличный Абсолют сотканы из одной и той же божественной субстанции. Дуальность исцеляется всеохватывающим видением.
Путь, описанный Шри Рамакришной, — это последовательное освобождение ума от оков двойственности. Обыденное сознание постоянно сортирует реальность на приятное и неприятное, высокое и низкое, чистое и нечистое. При глубоком духовном преображении эта привычная картина рушится.
Самым парадоксальным и глубоким методом преодоления двойственности в учении Рамакришны была тотальная самоотдача Божественной Матери:
মা, এই নাও তোমার পবিত্র, এই নাও তোমার অপবিত্র। এই নাও তোমার ভালো, এই নাও তোমার মন্দ। এই নাও তোমার পাপ, এই নাও তোমার পুণ্য। আমাকে শুধু শুদ্ধ ভক্তি দাও।
Ма, эи нао томар побитро, эи нао томар опобитро. Эи нао томар бхало, эи нао томар мондо. Эи нао томар пап, эи нао томар пуньо. Амай шудху шуддхо бхокти дао.
«Мать, вот возьми Твою чистоту, вот возьми Твою нечистоту. Вот возьми Твоё хорошее, вот возьми Твоё плохое. Вот возьми Твой грех, вот возьми Твою добродетель. Дай мне только чистую преданность».
Отдавая Матери всё — и слабости, и духовные заслуги, — человек уничтожает саму почву, на которой может возникнуть любое разделение. В этой тотальной пустоте остаётся лишь чистая, ничем не обусловленная божественная любовь.
Показать полностью
Ах, вона оно как?
Заметил интересную особенность. Рассуждает какой-нибудь обличитель общественных пороков над жизнью какого-нибудь кладезя этих самых пороков. Кроет бедолагу и по матушке и по батюшке, и часто настолько увлекается, описывая блага, что данный кладезь получил благодаря свой подлости и пронырливости, что завершает тираду словами: "Эх, Мне бы на Его место!"
Обожаю достоевского!
обожаю Достоевского! Он великий русский писатель, которого любят и читают за границей гораздо больше чем в родной стране. Его обожают за язык казалось бы простой, слегка не трезвый, но погружающий в пучину мрака, и многое говорящий о русских, о наших пороках, о тщетности нашего бытия. Как легко, как просто нам уйти от бога в простой и грязный порок, в такую незамутнённую бездну шагнуть и назад больше никогда не вернуться.
Так легко убить, так легко предать, так легко изменить. Несмотря ни на что, не смотря на слова и молитву, так легко, в любой миг, взять и скатиться в бездну.
И искупление может быть только через церковь, только через веру, только через покаяние богу своему, ведь все грешны мы без конца, и в этом суть, и в этом твердь земная и небеса. Нет здесь спасения, на нашей грешной земле! Но там... когда вознесёмся, мы будем святыми.
Так пишет Достоевский, из раза в раз доставая на бумагу свою грязь, и топя в ней читателя с головой, он держит вас за шею и окунает в смрадный чан, раз за разом... булькает грязь, дерьмо заливается вам в рот, в уши, глаза. Воздуха не хватает, а ОН не собирается и не будет позволять вам вдохнуть хотя бы крупицу жизни, он просто утопит вас в грязи, и вы скажете ему "спасибо", "это было чудесно", "не забываемо" и "так живо!".
У Достоевского много бед. Много проблем. Его отправляли в ссылку. Он проиграл в карты шубу собственный жены. Он вечно без конца ревновал её, он вечно устраивал скандалы на пустом месте. Жеманный, инфантильный, не способный на здоровые человеческие отношения, он в каждом замечал лишь грязь, и упивался ей, как пророк.
Вы только взгляните на Мармеладовых из "Преступление и наказание", какой там великолепный цимес истинно русского семейства. Именно так, наш великий писатель, показывает всему миру нашу суть, то, что мы из себя представляем. Главу семейства, что работает и бухает, пропивая все крохи, его сварливую жену, что ненавидит истого день, когда вышла замуж за этого обалдуя, но она породнилась с ним уже и ей не убежать теперь. Орава детей, что тонет в голоде, холоде и грязи. Они будущее наше страны, и они показывают, что будущее едва живо... будущее держится на старшей сестре, шлюхе. Которой платят деньги за похоть, которая отдаёт их, чтобы семейство жило. Жертва обстоятельств, что сама избрала свой путь, но у которой словно и выхода то не было, либо ты жертвуешь собой, либо дохнешь от голода и позволяешь сдохнуть близким.
Шлюха. Как все мы, в нашей прекрасной и необъятной, из раза в раз мы жертвуем собой, чтобы близкие жили, и самим от голода не сдохнуть.
Именно такой видит Достоевский нашу прекрасную семью, нашу прекрасную страну, и всему миру показал какие мы есть на самом деле, какие мы были тогда, и какими мы остались до сих пор. О-о-о... сейчас это прослеживается особенно ярко!
И есть в этом всём Раскольников. Не такой как все, он может подарить свет, он был рождён, чтобы изменить что-то. У него есть на это чистая светлая голова, есть достаточно самомнения и эго, чтобы попытаться действовать и что-то менять... но его тут же загнали в гроб, и он гниёт изнутри, и выход у него лишь один, уподобиться жадности, сгнить в голоде и нищете, или покаяться, и принять мир, какой он есть. Поганый, грязный - его не изменить, но может быть там, на небесах, ты станешь святым!
Забавно, что больше всех зашёл наш Достоевский японцам. Их этот грязный взгляд на мир пленил. Он так схож с их этимологией, с их верой, что никакого светлого пути на грешной земле не будет, что грязь по всюду и порок, и мы живём в этом, мы варимся в этом, мы гниём заживо и получаем от этого настоящий неистовый кайф! О-да, извращённым японским душам неимоверно зашёл Достоевский, и большая часть их классических писателей вдохновлялась нашим героем! Ведь он так близок из сердцу. И они тоже теперь знают, что здесь, на этой грешной земле, ничего не изменить, и сгнить в пороке порой можно с таким наслаждением.
Целый день вчера на пикабу обсуждали пост о том, что жена не даёт мужу. Так просто и так легко. Ну не даёт, стерва и всё! Вот предел наших мечтаний. Нам плевать на любовь, наше будущее, и дерьмо, что творится вокруг. В приоритете по-прежнему похоть, любовь даже в расчёт не идёт.
Даёт, или не даёт?! - вот вопрос вселенского масштаба, что так сильно тяготит голову Россиянина сегодня.
Аминь.
Показать полностью
3
Театр щенячьего писка маменькиных сынков
Осторожно: длиннопост (без мата)
История подлинная. Текст мой.
Откровенно говоря, я была обескуражена, когда впервые увидела и услышала, как взрослый 50летний мужик строит щенячьи увлажненные слёзками глазки, делает жалостное выражение лица и издает какие-то очень жалобные звуки навроде то ли скулежа, то ли попискивания, как какой-нибудь маленький то ли щеночек, то ли звереныш.
Я поначалу подумала, что это или такая нелепая шутка, или я чего-то не понимаю. И поэтому в первый раз, когда это увидела, — я в замешательстве так и не решила, как же мне на всё это реагировать.
Впоследствии оказалось, что это был намеренно разыгрываемый театр, но не ради прикола, потому что это вообще никакая не шутка, а ради манипулирования.
Если в первый раз моей реакцией была растерянность, то во второй раз, когда я это увидела и уже стала догадываться о причинах происходящего, мне очень захотелось нахамить в ответ типа: «Ты совсем что ли ошизел?!»
Я еще понимаю, когда хитрожопенькие детки малые пытаются строить из себя милых жалобных щеночков, чтоб растрогать родителей, «продавить» у них эмоции и добиться от них желаемого. Но для такого взрослого детины это определенно неадекватно и потому ненормально.
Меня шокировало, что взрослый лоб уже с сединой в волосах всерьез считает, что это должно сработать— внушить кому-то мимимишность и подействовать на умиление. Обижать его не хотелось, поэтому я ему сказала: «Люди этого не поймут, не делай так больше». Может, стоило бы и нахамить, но если человек не понимает неадекватности своего поведения, то тем более не поймет причин хамства в ответ.
Кстати, неудивительно, что он мои слова пропустил мимо ушей, потому что на этом клоунада не закончилась. Продолжение театра последовало в присутствии его престарелой матери. И тогда стало более понятно происходящее, потому что мамочка отреагировала на щенячьи глазки сына и на его жалобные попискивания очень бодро, отзывчиво и весьма эмпатично. И понеслось воркование: уси-пуси, «сыночка мой любименький, сокровище моё» и тд в том же русле маминого обожания и всяческих плясок с бубнами вокруг этого «пупа Земли». И тут тебе весь букет облизывания: и «сейчас я тебе яишенку пожарю и пшёночку сварганю», и увещевания о том, какой он хороший и замечательный, какой он талантливый и умненький, а злые и плохие завистники ему козни строят и палки в колеса на работе вставляют, глупое начальство его не ценит, а он непременно достоин лучшего... итп итд.
Прифигев, я смотрела на весь этот сюр и гротеск молча со стороны и размышляла о том, что ведь всё в картине происходящего уродливо:
— и великовозрастный детина с щенячьим поведением;
— и очевидные причины происходящего;
— и всё ещё продолжающиеся в его жизни триггеры от его мамашки, которая поддерживает весь этот неадекват по сути своим одобрением и поощрением;
— и его расчет на то, что этот крейзи-театр должен так же действовать и на других людей.
Меня не покидал навязчивый образ любой звериной мамашки (будь то собака, кошка, крыса и прочие), которая инстинктивно вылизывает гениталии своим маленьким беспомощным отпрыскам, пока те еще сосут молоко.
Уважаемые мамы и папы, бабушки и дедушки, если ваша дочь и тем более сын взяли себе за манеру разыгрывать перед вами жалобный театр, — ни в коем случае не ведитесь. Иначе это войдет в привычку и станет частью натуры, и тогда ваш ребенок с годами вырастет, а детские замашки по дешевому манипулированию у него так и останутся. Впрочем, если вас это устраивает и вам это нравится, то не стоит спустя многие годы возмущаться о последствиях.
А последствия будут такими. Ваш ребенок в детстве привыкнет к тому, что этот прием неизменно срабатывает на родителях. Впоследствии и с возрастом он каждый раз будет подсознательно ждать от окружающих определенной реакции, к которой его приучили и к которой он привык. И однажды он обязательно попытается перенести этот приём на сверстников. Скорее всего, в результате такого перфоманса он получит психологическую травму и еще, возможно, синяки. Потому что мальчики-плаксы— это расстройство психики уже в детстве. И дети подсознательно чувствуют это безо всяких психологов и психиатров. Дети вообще зачастую реагируют на подобное звериными инстинктами естественного отбора по принципу «слабого надо забить еще сильнее». Так что на сверстниках это точно не сработает. Но поскольку он уже выработал привычку, то всё равно продолжит применять этот приём в семье среди родственников. Ему очень понравится наигранно изображать из себя страдальца: «Глядите, как я устал, как я весь измотался и издёргался, как я мучаюсь проблемами и заботами, как меня обидели соперники и завистники». И всякий раз при этом он будет разыгрывать жалостный вид, изображая мученическое выражение лица и стеная о том, какой же он бедненький. И такое может продолжаться годами— вот как в этом примере, который я наблюдала.
PS Пойду-ка я пересмотрю мультик «Про Сидорова Вову» (1985)
Показать полностью
3