КЛОУНЫ АДА 2
Часть II. Мрачная женщина Марка
цикл
Про Марка говорили: холодный. Каменный. Мёртвый внутри.
Ошибались.
Внутри Марка был ядерный реактор на грани аварии.
Страсти кипели в нём такие, что хватило бы на десятерых. Но выхода не было. Врата, затворённые в ту новогоднюю ночь, заперли не только его судьбу — но и его самого. Страсти бились в стены черепа, как мухи в перевёрнутом стакане. Всё, что рвалось наружу, откатывалось назад, не находя щели.
Люди видели гладкий камень и думали — пусто.
Изредка — раз в год, раз в два года — защита не выдерживала. И тогда наружу прорывался дикий, короткий протуберанец, от которого шарахались все вокруг. А потом Марк надолго становился спокоен, сух и страшен.
Так он и жил. Страстный человек в каменном склепе.
А потом появилась она.
Они познакомились на корабле.
Это был обычный прогулочный теплоход, серая река, серое небо. Марк стоял у борта и с отвращением вглядывался в промозглую даль — просто стоял, тёмный столб в чёрном плаще среди пёстрой толпы.
Она подошла сама.
— Вы можете меня сфотографировать? — спросила она.
Он не хотел никого фотографировать. Но пришлось подчиниться. Она подошла ближе — высокая, худая, вся в чёрном, с водопадом рыжих вьющихся волос до самого пояса. Волосы горели на фоне серой реки, как единственный костёр в пасмурном мире.
Марк посмотрел на неё. И что-то в ней его заинтересовало.
Она была художницей. Со странностями — это он понял сразу, за минуту. Странности были не милые, не показные. Они шли из глубины, как холод из погреба. Она говорила о вещах, о которых не говорят, и молчала там, где все говорят. Она смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, чего не видят другие.
Марк узнал этот взгляд. Он сам так смотрел.
Они условились встретиться. Погулять.
Стояла осень — глубокая, гнилая, насквозь мокрая. Лил дождь, как лил в этом городе всегда. Марк ждал её на углу. Ночь была сырая и липкая, как внутренность чужого рта. Вода стекала по его кожаному плащу, по военным ботинкам, собиралась в лужи.
Она пришла. И принесла угощение.
Марк заглянул в то, что она протянула, — и по спине прошёл холод.
Это были дары гнилостного пня. Что-то, снятое с гниющего дерева в глубине леса, — бледное, ноздреватое. Тлен на её ладони дышал землёй и обещал землю. Не еда. Приношение. Из тех, что кладут не живым.
Любой нормальный человек отшатнулся бы.
Но Марк не был нормальным. Марк был проклят. И потому он не отшатнулся — он ощутил странное, тёмное родство. Она принесла ему то, что было под стать его сути. Гниль под красивой оболочкой. Тлен под рыжим огнём волос.
Он взял. Он повёл её в парк.
Он вёл её к бюсту Януса — сам не зная зачем. Или зная, но не называя.
Они дошли до бюста. Два лица смотрели — одно назад, другое вперёд. Дождь стекал по стёртому камню, как слёзы по слепому лицу.
Марк ждал смеха.
Смеха не было.
Порог был затворён. Для него — навсегда. Двуликий бог глядел мимо, сквозь, будто Марка тут и не было. И тогда Марк впервые — смутно, не словами, а нутром — почувствовал: что-то не так. Что-то отнято. Дверь, которая когда-то открылась, теперь закрыта, и он стоит перед ней, и стучит, и она не откроется больше никогда.
Он не понял этого умом. Но что-то внутри него дало трещину, и сквозь неё потянуло холодом — будто в раскалённую зону впервые пополз чужой сквозняк.
А спутница тем временем проглотила своё гнилое угощение.
И — замолчала.
Просто замкнулась в себе, словно внутри повернули ключ. Только что говорила о живописи, о тлене, о боге — и вот тишина. Полная, глухая, окончательная.
Марк спрашивал. Она не отвечала. Он пробовал шутить — получалось скверно. Он злился, тихо, по-своему. Он говорил мягко. Он молчал в ответ на её молчание.
Ничто не работало.
Она лишь смотрела. Её глаза были два лесных озера, в которых утонуло и не всплыло небо. Она разглядывала всё вокруг с тихим нездешним вниманием: мокрые деревья, чёрную воду в лужах, стёртое лицо Януса, самого Марка. Смотрела так, будто прощалась. Или будто впервые видела этот мир — и не была уверена, что он ей нравится.
И они пошли. Молча. Под дождём.
Они шли долго.
Дождь не унимался. Одежда промокла насквозь и липла к телу холодным вторым слоем кожи. Рыжие волосы потемнели от воды и повисли тяжёлыми плетьми. Ботинки хлюпали. Они шли через парк и не говорили ни слова.
У выхода из парка была старая чугунная ограда. В узоре её — позеленевшая голова Медузы, оплетённая засохшим плющом. Марк глянул — и на миг ему показалось: змеи зашевелились, поползли по прутьям вниз, в тёмную влажную землю. Он моргнул. Просто металл. Просто дождь.
А потом она легла на асфальт.
Просто опустилась на колени посреди мокрого тротуара — и склонилась, положив голову на землю. В позе полного, окончательного смирения перед чем-то, чего Марк не видел.
Рыжие волосы разметались по чёрному блестящему асфальту широким веером. Вокруг, по всему тротуару, лежали жёлтые опавшие листья, и каждый блестел от дождя, как маленькая ржавая монета. Она лежала среди них — тёмная фигура с огненными волосами, распластанная, как жертва неведомого демона, — и это было так красиво и так жутко, что у Марка перехватило дыхание.
Остановился прохожий. Обычный человек с зонтом, встревоженный.
— Помощь нужна? С ней всё в порядке?
— Всё нормально, — спокойно ответил Марк. — Спасибо.
Прохожий помедлил, кивнул и пошёл дальше. Растворился в дожде.
А Марк остался стоять над распростёртой женщиной, и вода лила ему за воротник, и он не понимал ничего. Что это. Что она делает. Что ему делать. Кто она вообще такая.
Он не понимал — и потому просто пил эту чашу неизвестности до самого дна. Молча. Как принимал всё в своей проклятой жизни.
Позже они сидели на скамейке.
Людей уже не было — город вымылся дождём дочиста, все спрятались по тёплым норам. Только они двое на мокрой скамье, под чёрными деревьями, в шелесте воды.
Она закрыла глаза.
И — медленно, будто в трансе, будто одна на всём свете, — ушла куда-то глубоко внутрь себя. Её дыхание изменилось. Руки скользнули вниз, к самому низу живота, и там задержались. Лицо её стало отрешённым и сосредоточенным одновременно — лицом человека, который молится своему одинокому, тайному божеству, и Марк был не нужен этому богослужению, он был лишь свидетелем чужого таинства.
Он сидел рядом и не смел шелохнуться. Моросил дождь. Она была где-то далеко, в своей тёмной глубине, куда ему хода не было.
А потом всё стихло. Она открыла глаза — тёмные озёра, в которых что-то оттаяло, — и еле слышно, одними губами, прошептала:
— Я люблю тебя.
Это было безумием.
Они едва знали друг друга. Вторая встреча. И вот — «люблю».
Он её не любил.
Вот в чём была вся горькая правда. Ему нравилась её натура — дикая, творческая, нездешняя, родственная его собственной тьме. Она притягивала его, как притягивает край обрыва. Но любви не было. Любовь в нём не приживалась — её вырвали с корнем в ту новогоднюю ночь, вместе со всей остальной живой жизнью. Он мог хотеть. Он мог тянуться. Любить — не мог.
И потому её шёпот не растопил его, а спутал. В нём, вместо ответной нежности, зашевелилось совсем другое. Тёмное. Голодное. То, что бывает, когда человек не умеет любить, но умеет желать, — и путает одно с другим.
Раз она молится своему тайному богу — почему бы и ему не потянуться к своему.
Они встали, и он довёл её до ближайшей беседки — старой, деревянной, чёрной от дождя.
Там, в темноте, Марк потянулся к ней. Открылся — так, как открываются в самом сокровенном, когда защиту наконец срывает и раскалённое ядро рвётся сквозь трещину наружу.
Но она лишь смотрела.
Молча. Безумно. Своими бездонными озёрами, в которых не было ни отклика, ни отказа — вообще ничего. Она смотрела на него, как смотрят на дерево, на дождь, на стёртое лицо Януса. С тем же тихим нездешним вниманием. Будто он был не мужчиной, а просто ещё одной вещью этого мокрого мира.
Стержни рухнули. Реакция погасла.
Ничего не вышло. Не могло выйти. Он тянулся взять — а брать было нечего и не у кого: она была не здесь. Он хотел близости — но близость, как и любовь, была отнята у него в ту новогоднюю ночь. Порог затворён. И в этом тоже.
Всё закончилось ничем.
Как заканчивалось у него всё.
Они снова вышли под дождь. Снова пошли гулять — молча, промокшие, чужие и странно связанные.
А потом, спустя время, она вернулась.
Просто вдруг — оттаяла. Тайный ключ повернулся обратно, и она снова заговорила: о живописи, о городе, о всякой ерунде, будто и не было ни гнилого дара, ни поклона асфальту, ни шёпота, ни беседки. Будто выходила куда-то — и вот пришла назад, в обычный мир, к обычному разговору.
Марк слушал и не узнавал в этой болтающей женщине ту, что несколько часов назад лежала лицом в мокрых листьях, молясь неведомому.
Он проводил её домой. Под дождём.
У её двери они простились. Без обещаний. Без «увидимся».
Что это было — Марк так и не понял.
А ответ знали только двое старых богов, что смотрели на всё это из тумана.
Ему был дан шанс.
К нему пришла — сама, первой — женщина с той стороны порога. Дочь тумана, сестра его собственной тьмы. Она принесла ему тлен — потому что тлен и был его сутью, и она приняла его таким. Она молилась рядом с ним. Она сказала ему «люблю» — настоящее, безумное, страшное, но живое.
Ему протянули ниточку. Тонкую нить, за которую он мог бы выбраться. Живую любовь — единственное, что размыкает всякое проклятие.
А он не смог её взять. Потому что разучился любить. Потому что вместо того, чтобы отдать, — потянулся взять. И врата, на мгновение приоткрывшиеся ради него, снова затворились.
Двуликий Янус смотрел ему вслед. Одним лицом — на упущенный им шанс. Другим — на долгие пустые годы, что ждали впереди.
А Мом — тихо, невесело — усмехнулся в тумане.
— Ему дали любовь, — прошелестел он. — А он захотел просто взять. Бедненький. Он и целовать разучился — может только кусать.
Продолжение следует.
