Серия «КЛОУНЫ АДА»

Часть III. Шахматный палач

цикл

В этом городе всегда шёл дождь. Но сегодня вдруг прекратился.

И небо готовило кое-что ещё. Раз в несколько лет оно устраивает представление даже для тех, кто давно разучился смотреть вверх: кровавую луну, погружающуюся в тень Земли.

Ося узнал об этом из мокрого стекла газетного киоска.

КРОВАВАЯ ЛУНА НАД ГОРОДОМ. СЕГОДНЯ.

Он читал и чувствовал, как внутри него что-то щёлкает — не разум, что-то ниже разума. Вот он. Кадр, который войдёт в историю.

У него был старый фотоаппарат — барахолочный трофей, потёртый, пахнущий чужим табаком и чьей-то нерассказанной жизнью. Он таскал его с собой неделю, ждал случая. Случай сам постучал в стекло киоска.

Времени было в обрез. Последний трамвай не станет ждать бессмертия.

Ося заметался. Что взять для антуража, чтобы снимок вышел не просто луной, а тёмным высказыванием. Не просто фотографией, а приговором ночи. Взгляд упал на шахматы, забытые кем-то на подоконнике парадной — старые, с облупившейся доской. Отличная деталь. Разум против хаоса небес. По пути к остановке, была помойка, из мусорного бака торчал колун — ржавый, но с крепким топорищем. Ося хмыкнул. Шахматы и топор. Ум и мясо. Такого сочетания ещё никто не фотографировал под затмением.

Он не думал ни секунды дольше, чем нужно, чтобы протянуть руку.

Трамвай увёз его в глубину города, туда, где фонари редеют и парки превращаются в чёрные провалы между домами.

Ося разложил доску на мокрой земле. Приладил топор так, чтобы лезвие ловило свет. Поднял фотоаппарат к небу.

Но тучи сожрали луну за три секунды до того, как палец коснулся спуска.

Мир погрузился во тьму такую плотную, что в ней трудно было дышать. И тут хлынуло. Не дождь — ливень, потоки, будто небо решило хотя бы этим компенсировать украденный кадр. Фотоаппарат щёлкнул и заглох насмерть.

Ося сплюнул сквозь зубы. Длинно, со вкусом выругался. Закурил.

Сигарета гасла от дождя. Он щёлкал зажигалкой снова и снова, упрямо, будто прикуривал не табак — собственное упрямство.

Фотоаппарат он бросил в грязь без сожаления. Мёртвым вещам не место среди живых обид. Шахматы взял под мышку. Топор — в руку. Побрёл к остановке.

Трамвая не было.

Расчёт оказался неверным на одну минуту и на всю оставшуюся ночь.

Идти домой пришлось пешком. Через весь спящий мокрый город. С топором в руке и шахматной доской под мышкой.

Марка он встретил на полпути.

Тот шёл один, без зонта, там, где улица ныряла в старый парк. Дождь облепил его чёрный плащ, как вторая кожа. Берцы месили грязь без единого звука жалобы.

— Занятный у тебя набор для ночной прогулки, — сказал он, останавливаясь. Оглядел топор. Оглядел доску. Оглядел потухшую в очередной раз сигарету во рту Оси. — Может, я чего-то о тебе не знаю. Ты случаем не играешь с прохожими в шахматы на пальцы?

Он засмеялся. Коротко. Зло. Без тепла. Тем смехом, который был у них общим языком.

— Ты не маньяк, случаем?

— Пока нет, — Ося наконец раскурил сигарету. — Но ночь длинная.

Идти домой было ещё далеко. Дождь не собирался кончаться. Марк кивнул в сторону парка.

— Идти долго. Присядем, сыграем.

Они свернули туда, где чугунная ограда, поросшая засохшим плющом, обвивала парк змеиным кольцом, и где на потрескавшейся дорожке зеленел бюст двуликого Януса.

Скамейка была старой, прогнившей. Но держала.

Ося раскрыл доску прямо на мокром пне, расставил фигуры — привычным движением, будто делал это тысячу раз в тысяче других жизней. Марк сел напротив, взял чёрных.

— Давай на интерес, — сказал Ося, не поднимая глаз от доски.

— На мизинец. Топор у нас как раз имеется, — отрезал Марк.

Ося фыркнул. Принял это за очередную из их мрачных шуток — таких у них уже была сотня и ещё одна не в счёт.

— А давай хоть на голову, — бросил он легко, чиркая зажигалкой.

Слово вышло само. Легко, как дым. И растворилось в дожде, будто ничего не значило.

Он не думал, что говорит.

Игра началась.

Дождь лил ровно. Где-то за тучами гасла кровавая луна — целиком, без остатка. Редкое представление оказалось никому не доступным.

Ося курил одну сигарету за другой. Дождь топил огонёк. Он снова прикуривал. Снова топил. Механически, как молитву, в которую давно не верят, но всё равно дочитывают до конца.

— Отличная ночь для убийства, — заметил он, двигая пешку. — Или для фото. Или для того и другого сразу, если повезёт.

Марк молчал.

Внутри него шла своя незримая работа — раскалённая, запертая. Снаружи дождь и безмолвие.

Он играл так же, как жил. Скупо. Без единого лишнего движения.

Ося сделал ход, хмыкнул, сделал ещё один. Шутил про погоду, про топор, про то, что шахматный король — единственный монарх в мире, у которого хватило ума никуда не идти.

Марк отвечал одним словом за десять минут. Или молчанием — которое тоже было ответом.

Партия шла к концу быстрее, чем предполагал кто-либо из них.

— Мат, — сказал вдруг Ося. Сам удивился, как громко это прозвучало под дождём. — Тебе мат.

Он кивнул на доску. На прижатого в угол чёрного короля, без пути и без свиты.

— Мат — это смерть короля, — добавил он уже тише. Будто оправдываясь перед самим собой за то, что выиграл.

Марк не спорил. Не улыбнулся.

Он поднялся со скамейки — спокойно, без единого лишнего движения. Так встают люди, которые давно решили, что делать дальше, ещё до того, как это стало нужно.

Взял топор. Развернулся. Положил левую руку на прогнившее дерево скамьи, растопырив пальцы, как для игры на невидимом инструменте.

И одним движением, коротким и совершенно бесстрастным, отсёк себе кончик мизинца.

Ни вскрика. Ни вздоха. Только звук — тупой, деревянный — будто топор рубил не палец, а обещание, — и почти сразу растворившийся в шуме дождя.

Ося замер с сигаретой в зубах. Ошпаренный не болью — чужой боли не почувствуешь, — а тем, что понял слишком поздно: для Марка это никогда не было шуткой. Он играл всерьёз с той самой минуты, как произнёс слово «мизинец». Может, даже позже — после слова «голова», которое сам же Ося бросил в дождь, не подумав.

Марк молча достал платок. Чистый, аккуратно сложенный, будто с самого начала знал, что он понадобится. Обернул им руку. Кровь тут же расползлась тёмным цветком по белой ткани.

— Ну ладно, — сказал он бесцветно, точно закрывал деловую встречу. — Мне пора. Пойду, пожалуй.

И пошёл прочь, в дождь, без единого взгляда назад. Будто оставил на скамейке не половину пальца, а забытую перчатку.

Ося остался один.

Шахматы стояли недвинутыми — победа так и не была прибрана с доски. Топор лежал у его ног, влажный от дождя и от того, что было темнее дождя. На доске, рядом с поверженным чёрным королём, темнели багровые капли, страшный символ цены одного слова, брошенного в шутку.

Мом в тумане смотрел на всё это долго. Потом усмехнулся — тихо, без злобы, устало, как усмехается тот, кто видел эту сцену уже много раз в других лицах.

— Один играет со смертью в шахматы, — прошелестел он, — и удивляется, когда выигрывает. Другой платит по счёту не поморщившись — потому что это единственное, что у него осталось. И оба уверены, что просто немного развлеклись под дождём.

Продолжение следует.

Часть II. Мрачная женщина Марка

цикл

Про Марка говорили: холодный. Каменный. Мёртвый внутри.

Ошибались.

Внутри Марка был ядерный реактор на грани аварии.

Страсти кипели в нём такие, что хватило бы на десятерых. Но выхода не было. Врата, затворённые в ту новогоднюю ночь, заперли не только его судьбу — но и его самого. Страсти бились в стены черепа, как мухи в перевёрнутом стакане. Всё, что рвалось наружу, откатывалось назад, не находя щели.

Люди видели гладкий камень и думали — пусто.

Изредка — раз в год, раз в два года — защита не выдерживала. И тогда наружу прорывался дикий, короткий протуберанец, от которого шарахались все вокруг. А потом Марк надолго становился спокоен, сух и страшен.

Так он и жил. Страстный человек в каменном склепе.

А потом появилась она.

Они познакомились на корабле.

Это был обычный прогулочный теплоход, серая река, серое небо. Марк стоял у борта и с отвращением вглядывался в промозглую даль — просто стоял, тёмный столб в чёрном плаще среди пёстрой толпы.

Она подошла сама.

— Вы можете меня сфотографировать? — спросила она.

Он не хотел никого фотографировать. Но пришлось подчиниться. Она подошла ближе — высокая, худая, вся в чёрном, с водопадом рыжих вьющихся волос до самого пояса. Волосы горели на фоне серой реки, как единственный костёр в пасмурном мире.

Марк посмотрел на неё. И что-то в ней его заинтересовало.

Она была художницей. Со странностями — это он понял сразу, за минуту. Странности были не милые, не показные. Они шли из глубины, как холод из погреба. Она говорила о вещах, о которых не говорят, и молчала там, где все говорят. Она смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, чего не видят другие.

Марк узнал этот взгляд. Он сам так смотрел.

Они условились встретиться. Погулять.

Стояла осень — глубокая, гнилая, насквозь мокрая. Лил дождь, как лил в этом городе всегда. Марк ждал её на углу. Ночь была сырая и липкая, как внутренность чужого рта. Вода стекала по его кожаному плащу, по военным ботинкам, собиралась в лужи.

Она пришла. И принесла угощение.

Марк заглянул в то, что она протянула, — и по спине прошёл холод.

Это были дары гнилостного пня. Что-то, снятое с гниющего дерева в глубине леса, — бледное, ноздреватое. Тлен на её ладони дышал землёй и обещал землю. Не еда. Приношение. Из тех, что кладут не живым.

Любой нормальный человек отшатнулся бы.

Но Марк не был нормальным. Марк был проклят. И потому он не отшатнулся — он ощутил странное, тёмное родство. Она принесла ему то, что было под стать его сути. Гниль под красивой оболочкой. Тлен под рыжим огнём волос.

Он взял. Он повёл её в парк.

Он вёл её к бюсту Януса — сам не зная зачем. Или зная, но не называя.

Они дошли до бюста. Два лица смотрели — одно назад, другое вперёд. Дождь стекал по стёртому камню, как слёзы по слепому лицу.

Марк ждал смеха.

Смеха не было.

Порог был затворён. Для него — навсегда. Двуликий бог глядел мимо, сквозь, будто Марка тут и не было. И тогда Марк впервые — смутно, не словами, а нутром — почувствовал: что-то не так. Что-то отнято. Дверь, которая когда-то открылась, теперь закрыта, и он стоит перед ней, и стучит, и она не откроется больше никогда.

Он не понял этого умом. Но что-то внутри него дало трещину, и сквозь неё потянуло холодом — будто в раскалённую зону впервые пополз чужой сквозняк.

А спутница тем временем проглотила своё гнилое угощение.

И — замолчала.

Просто замкнулась в себе, словно внутри повернули ключ. Только что говорила о живописи, о тлене, о боге — и вот тишина. Полная, глухая, окончательная.

Марк спрашивал. Она не отвечала. Он пробовал шутить — получалось скверно. Он злился, тихо, по-своему. Он говорил мягко. Он молчал в ответ на её молчание.

Ничто не работало.

Она лишь смотрела. Её глаза были два лесных озера, в которых утонуло и не всплыло небо. Она разглядывала всё вокруг с тихим нездешним вниманием: мокрые деревья, чёрную воду в лужах, стёртое лицо Януса, самого Марка. Смотрела так, будто прощалась. Или будто впервые видела этот мир — и не была уверена, что он ей нравится.

И они пошли. Молча. Под дождём.

Они шли долго.

Дождь не унимался. Одежда промокла насквозь и липла к телу холодным вторым слоем кожи. Рыжие волосы потемнели от воды и повисли тяжёлыми плетьми. Ботинки хлюпали. Они шли через парк и не говорили ни слова.

У выхода из парка была старая чугунная ограда. В узоре её — позеленевшая голова Медузы, оплетённая засохшим плющом. Марк глянул — и на миг ему показалось: змеи зашевелились, поползли по прутьям вниз, в тёмную влажную землю. Он моргнул. Просто металл. Просто дождь.

А потом она легла на асфальт.

Просто опустилась на колени посреди мокрого тротуара — и склонилась, положив голову на землю. В позе полного, окончательного смирения перед чем-то, чего Марк не видел.

Рыжие волосы разметались по чёрному блестящему асфальту широким веером. Вокруг, по всему тротуару, лежали жёлтые опавшие листья, и каждый блестел от дождя, как маленькая ржавая монета. Она лежала среди них — тёмная фигура с огненными волосами, распластанная, как жертва неведомого демона, — и это было так красиво и так жутко, что у Марка перехватило дыхание.

Остановился прохожий. Обычный человек с зонтом, встревоженный.

— Помощь нужна? С ней всё в порядке?

— Всё нормально, — спокойно ответил Марк. — Спасибо.

Прохожий помедлил, кивнул и пошёл дальше. Растворился в дожде.

А Марк остался стоять над распростёртой женщиной, и вода лила ему за воротник, и он не понимал ничего. Что это. Что она делает. Что ему делать. Кто она вообще такая.

Он не понимал — и потому просто пил эту чашу неизвестности до самого дна. Молча. Как принимал всё в своей проклятой жизни.

Позже они сидели на скамейке.

Людей уже не было — город вымылся дождём дочиста, все спрятались по тёплым норам. Только они двое на мокрой скамье, под чёрными деревьями, в шелесте воды.

Она закрыла глаза.

И — медленно, будто в трансе, будто одна на всём свете, — ушла куда-то глубоко внутрь себя. Её дыхание изменилось. Руки скользнули вниз, к самому низу живота, и там задержались. Лицо её стало отрешённым и сосредоточенным одновременно — лицом человека, который молится своему одинокому, тайному божеству, и Марк был не нужен этому богослужению, он был лишь свидетелем чужого таинства.

Он сидел рядом и не смел шелохнуться. Моросил дождь. Она была где-то далеко, в своей тёмной глубине, куда ему хода не было.

А потом всё стихло. Она открыла глаза — тёмные озёра, в которых что-то оттаяло, — и еле слышно, одними губами, прошептала:

— Я люблю тебя.

Это было безумием.

Они едва знали друг друга. Вторая встреча. И вот — «люблю».

Он её не любил.

Вот в чём была вся горькая правда. Ему нравилась её натура — дикая, творческая, нездешняя, родственная его собственной тьме. Она притягивала его, как притягивает край обрыва. Но любви не было. Любовь в нём не приживалась — её вырвали с корнем в ту новогоднюю ночь, вместе со всей остальной живой жизнью. Он мог хотеть. Он мог тянуться. Любить — не мог.

И потому её шёпот не растопил его, а спутал. В нём, вместо ответной нежности, зашевелилось совсем другое. Тёмное. Голодное. То, что бывает, когда человек не умеет любить, но умеет желать, — и путает одно с другим.

Раз она молится своему тайному богу — почему бы и ему не потянуться к своему.

Они встали, и он довёл её до ближайшей беседки — старой, деревянной, чёрной от дождя.

Там, в темноте, Марк потянулся к ней. Открылся — так, как открываются в самом сокровенном, когда защиту наконец срывает и раскалённое ядро рвётся сквозь трещину наружу.

Но она лишь смотрела.

Молча. Безумно. Своими бездонными озёрами, в которых не было ни отклика, ни отказа — вообще ничего. Она смотрела на него, как смотрят на дерево, на дождь, на стёртое лицо Януса. С тем же тихим нездешним вниманием. Будто он был не мужчиной, а просто ещё одной вещью этого мокрого мира.

Стержни рухнули. Реакция погасла.

Ничего не вышло. Не могло выйти. Он тянулся взять — а брать было нечего и не у кого: она была не здесь. Он хотел близости — но близость, как и любовь, была отнята у него в ту новогоднюю ночь. Порог затворён. И в этом тоже.

Всё закончилось ничем.

Как заканчивалось у него всё.

Они снова вышли под дождь. Снова пошли гулять — молча, промокшие, чужие и странно связанные.

А потом, спустя время, она вернулась.

Просто вдруг — оттаяла. Тайный ключ повернулся обратно, и она снова заговорила: о живописи, о городе, о всякой ерунде, будто и не было ни гнилого дара, ни поклона асфальту, ни шёпота, ни беседки. Будто выходила куда-то — и вот пришла назад, в обычный мир, к обычному разговору.

Марк слушал и не узнавал в этой болтающей женщине ту, что несколько часов назад лежала лицом в мокрых листьях, молясь неведомому.

Он проводил её домой. Под дождём.

У её двери они простились. Без обещаний. Без «увидимся».

Что это было — Марк так и не понял.

А ответ знали только двое старых богов, что смотрели на всё это из тумана.

Ему был дан шанс.

К нему пришла — сама, первой — женщина с той стороны порога. Дочь тумана, сестра его собственной тьмы. Она принесла ему тлен — потому что тлен и был его сутью, и она приняла его таким. Она молилась рядом с ним. Она сказала ему «люблю» — настоящее, безумное, страшное, но живое.

Ему протянули ниточку. Тонкую нить, за которую он мог бы выбраться. Живую любовь — единственное, что размыкает всякое проклятие.

А он не смог её взять. Потому что разучился любить. Потому что вместо того, чтобы отдать, — потянулся взять. И врата, на мгновение приоткрывшиеся ради него, снова затворились.

Двуликий Янус смотрел ему вслед. Одним лицом — на упущенный им шанс. Другим — на долгие пустые годы, что ждали впереди.

А Мом — тихо, невесело — усмехнулся в тумане.

— Ему дали любовь, — прошелестел он. — А он захотел просто взять. Бедненький. Он и целовать разучился — может только кусать.

Продолжение следует.