Часть II. Мрачная женщина Марка

цикл

Про Марка говорили: холодный. Каменный. Мёртвый внутри.

Ошибались.

Внутри Марка был ядерный реактор на грани аварии.

Страсти кипели в нём такие, что хватило бы на десятерых. Но выхода не было. Врата, затворённые в ту новогоднюю ночь, заперли не только его судьбу — но и его самого. Страсти бились в стены черепа, как мухи в перевёрнутом стакане. Всё, что рвалось наружу, откатывалось назад, не находя щели.

Люди видели гладкий камень и думали — пусто.

Изредка — раз в год, раз в два года — защита не выдерживала. И тогда наружу прорывался дикий, короткий протуберанец, от которого шарахались все вокруг. А потом Марк надолго становился спокоен, сух и страшен.

Так он и жил. Страстный человек в каменном склепе.

А потом появилась она.

Они познакомились на корабле.

Это был обычный прогулочный теплоход, серая река, серое небо. Марк стоял у борта и с отвращением вглядывался в промозглую даль — просто стоял, тёмный столб в чёрном плаще среди пёстрой толпы.

Она подошла сама.

— Вы можете меня сфотографировать? — спросила она.

Он не хотел никого фотографировать. Но пришлось подчиниться. Она подошла ближе — высокая, худая, вся в чёрном, с водопадом рыжих вьющихся волос до самого пояса. Волосы горели на фоне серой реки, как единственный костёр в пасмурном мире.

Марк посмотрел на неё. И что-то в ней его заинтересовало.

Она была художницей. Со странностями — это он понял сразу, за минуту. Странности были не милые, не показные. Они шли из глубины, как холод из погреба. Она говорила о вещах, о которых не говорят, и молчала там, где все говорят. Она смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, чего не видят другие.

Марк узнал этот взгляд. Он сам так смотрел.

Они условились встретиться. Погулять.

Стояла осень — глубокая, гнилая, насквозь мокрая. Лил дождь, как лил в этом городе всегда. Марк ждал её на углу. Ночь была сырая и липкая, как внутренность чужого рта. Вода стекала по его кожаному плащу, по военным ботинкам, собиралась в лужи.

Она пришла. И принесла угощение.

Марк заглянул в то, что она протянула, — и по спине прошёл холод.

Это были дары гнилостного пня. Что-то, снятое с гниющего дерева в глубине леса, — бледное, ноздреватое. Тлен на её ладони дышал землёй и обещал землю. Не еда. Приношение. Из тех, что кладут не живым.

Любой нормальный человек отшатнулся бы.

Но Марк не был нормальным. Марк был проклят. И потому он не отшатнулся — он ощутил странное, тёмное родство. Она принесла ему то, что было под стать его сути. Гниль под красивой оболочкой. Тлен под рыжим огнём волос.

Он взял. Он повёл её в парк.

Он вёл её к бюсту Януса — сам не зная зачем. Или зная, но не называя.

Они дошли до бюста. Два лица смотрели — одно назад, другое вперёд. Дождь стекал по стёртому камню, как слёзы по слепому лицу.

Марк ждал смеха.

Смеха не было.

Порог был затворён. Для него — навсегда. Двуликий бог глядел мимо, сквозь, будто Марка тут и не было. И тогда Марк впервые — смутно, не словами, а нутром — почувствовал: что-то не так. Что-то отнято. Дверь, которая когда-то открылась, теперь закрыта, и он стоит перед ней, и стучит, и она не откроется больше никогда.

Он не понял этого умом. Но что-то внутри него дало трещину, и сквозь неё потянуло холодом — будто в раскалённую зону впервые пополз чужой сквозняк.

А спутница тем временем проглотила своё гнилое угощение.

И — замолчала.

Просто замкнулась в себе, словно внутри повернули ключ. Только что говорила о живописи, о тлене, о боге — и вот тишина. Полная, глухая, окончательная.

Марк спрашивал. Она не отвечала. Он пробовал шутить — получалось скверно. Он злился, тихо, по-своему. Он говорил мягко. Он молчал в ответ на её молчание.

Ничто не работало.

Она лишь смотрела. Её глаза были два лесных озера, в которых утонуло и не всплыло небо. Она разглядывала всё вокруг с тихим нездешним вниманием: мокрые деревья, чёрную воду в лужах, стёртое лицо Януса, самого Марка. Смотрела так, будто прощалась. Или будто впервые видела этот мир — и не была уверена, что он ей нравится.

И они пошли. Молча. Под дождём.

Они шли долго.

Дождь не унимался. Одежда промокла насквозь и липла к телу холодным вторым слоем кожи. Рыжие волосы потемнели от воды и повисли тяжёлыми плетьми. Ботинки хлюпали. Они шли через парк и не говорили ни слова.

У выхода из парка была старая чугунная ограда. В узоре её — позеленевшая голова Медузы, оплетённая засохшим плющом. Марк глянул — и на миг ему показалось: змеи зашевелились, поползли по прутьям вниз, в тёмную влажную землю. Он моргнул. Просто металл. Просто дождь.

А потом она легла на асфальт.

Просто опустилась на колени посреди мокрого тротуара — и склонилась, положив голову на землю. В позе полного, окончательного смирения перед чем-то, чего Марк не видел.

Рыжие волосы разметались по чёрному блестящему асфальту широким веером. Вокруг, по всему тротуару, лежали жёлтые опавшие листья, и каждый блестел от дождя, как маленькая ржавая монета. Она лежала среди них — тёмная фигура с огненными волосами, распластанная, как жертва неведомого демона, — и это было так красиво и так жутко, что у Марка перехватило дыхание.

Остановился прохожий. Обычный человек с зонтом, встревоженный.

— Помощь нужна? С ней всё в порядке?

— Всё нормально, — спокойно ответил Марк. — Спасибо.

Прохожий помедлил, кивнул и пошёл дальше. Растворился в дожде.

А Марк остался стоять над распростёртой женщиной, и вода лила ему за воротник, и он не понимал ничего. Что это. Что она делает. Что ему делать. Кто она вообще такая.

Он не понимал — и потому просто пил эту чашу неизвестности до самого дна. Молча. Как принимал всё в своей проклятой жизни.

Позже они сидели на скамейке.

Людей уже не было — город вымылся дождём дочиста, все спрятались по тёплым норам. Только они двое на мокрой скамье, под чёрными деревьями, в шелесте воды.

Она закрыла глаза.

И — медленно, будто в трансе, будто одна на всём свете, — ушла куда-то глубоко внутрь себя. Её дыхание изменилось. Руки скользнули вниз, к самому низу живота, и там задержались. Лицо её стало отрешённым и сосредоточенным одновременно — лицом человека, который молится своему одинокому, тайному божеству, и Марк был не нужен этому богослужению, он был лишь свидетелем чужого таинства.

Он сидел рядом и не смел шелохнуться. Моросил дождь. Она была где-то далеко, в своей тёмной глубине, куда ему хода не было.

А потом всё стихло. Она открыла глаза — тёмные озёра, в которых что-то оттаяло, — и еле слышно, одними губами, прошептала:

— Я люблю тебя.

Это было безумием.

Они едва знали друг друга. Вторая встреча. И вот — «люблю».

Он её не любил.

Вот в чём была вся горькая правда. Ему нравилась её натура — дикая, творческая, нездешняя, родственная его собственной тьме. Она притягивала его, как притягивает край обрыва. Но любви не было. Любовь в нём не приживалась — её вырвали с корнем в ту новогоднюю ночь, вместе со всей остальной живой жизнью. Он мог хотеть. Он мог тянуться. Любить — не мог.

И потому её шёпот не растопил его, а спутал. В нём, вместо ответной нежности, зашевелилось совсем другое. Тёмное. Голодное. То, что бывает, когда человек не умеет любить, но умеет желать, — и путает одно с другим.

Раз она молится своему тайному богу — почему бы и ему не потянуться к своему.

Они встали, и он довёл её до ближайшей беседки — старой, деревянной, чёрной от дождя.

Там, в темноте, Марк потянулся к ней. Открылся — так, как открываются в самом сокровенном, когда защиту наконец срывает и раскалённое ядро рвётся сквозь трещину наружу.

Но она лишь смотрела.

Молча. Безумно. Своими бездонными озёрами, в которых не было ни отклика, ни отказа — вообще ничего. Она смотрела на него, как смотрят на дерево, на дождь, на стёртое лицо Януса. С тем же тихим нездешним вниманием. Будто он был не мужчиной, а просто ещё одной вещью этого мокрого мира.

Стержни рухнули. Реакция погасла.

Ничего не вышло. Не могло выйти. Он тянулся взять — а брать было нечего и не у кого: она была не здесь. Он хотел близости — но близость, как и любовь, была отнята у него в ту новогоднюю ночь. Порог затворён. И в этом тоже.

Всё закончилось ничем.

Как заканчивалось у него всё.

Они снова вышли под дождь. Снова пошли гулять — молча, промокшие, чужие и странно связанные.

А потом, спустя время, она вернулась.

Просто вдруг — оттаяла. Тайный ключ повернулся обратно, и она снова заговорила: о живописи, о городе, о всякой ерунде, будто и не было ни гнилого дара, ни поклона асфальту, ни шёпота, ни беседки. Будто выходила куда-то — и вот пришла назад, в обычный мир, к обычному разговору.

Марк слушал и не узнавал в этой болтающей женщине ту, что несколько часов назад лежала лицом в мокрых листьях, молясь неведомому.

Он проводил её домой. Под дождём.

У её двери они простились. Без обещаний. Без «увидимся».

Что это было — Марк так и не понял.

А ответ знали только двое старых богов, что смотрели на всё это из тумана.

Ему был дан шанс.

К нему пришла — сама, первой — женщина с той стороны порога. Дочь тумана, сестра его собственной тьмы. Она принесла ему тлен — потому что тлен и был его сутью, и она приняла его таким. Она молилась рядом с ним. Она сказала ему «люблю» — настоящее, безумное, страшное, но живое.

Ему протянули ниточку. Тонкую нить, за которую он мог бы выбраться. Живую любовь — единственное, что размыкает всякое проклятие.

А он не смог её взять. Потому что разучился любить. Потому что вместо того, чтобы отдать, — потянулся взять. И врата, на мгновение приоткрывшиеся ради него, снова затворились.

Двуликий Янус смотрел ему вслед. Одним лицом — на упущенный им шанс. Другим — на долгие пустые годы, что ждали впереди.

А Мом — тихо, невесело — усмехнулся в тумане.

— Ему дали любовь, — прошелестел он. — А он захотел просто взять. Бедненький. Он и целовать разучился — может только кусать.

Продолжение следует.

Рисуй пока мракобесится

Где к нам ни идти — отовсюду церковь восстановленную видно. Ориентир удобный, она повыше стоит, не проморгаешь. И вот шёл я домой со стороны старой дороги, которая теперь не проезжая, а просто поля подсолнечные огибает. Но дорога эта уже и пешему человеку тяжела.

Я так её не одолел, потерял заросшую тропку в траве, да и рукой махнул — свернул в подсолнухи. Иду вроде краем поля. Вижу вдруг: бабуськи какие-то скучают, чёрным у них головы покрытые. Во, думаю, монашки разве что забрели сюда, до церквы не дотянули? Кому ещё быть-то, но чего стоять, не трепыхаясь? Уже солнце заходит, а по тёмнышку тут и здешние плутали, в поле до рассвета шатались.

Э, говорю громко, женщины, вам проводник не нужен? Они головами покачали и нырнули куда-то, в цветы. Я вроде за ними наладился, да только нет их нигде! Сплошные стебли со здоровыми листами, а сам подсолнечник надо мной головами колышется. Поаукал ещё, да и повернул назад, ну их совсем, психую, пусть бродят, раз такие трусихи! Тут из зарослей слышу: "Ох, не уходи, нам на другой конец надо. Где заправка была!".

Я крутанулся резко на голос, а там никого! Подсолнухи только сжимаются обручем медным, почернели совсем, темнеет ведь. Такой здесь на меня колотун напал, продирает до жилок. А голос так и слышу: проводи, не бросай, не уходи!.. Как будто всё поле со мной разговаривает..

Я-то, ну как осатанел, выйти к дороге не могу, стебли хлещут по телу, по лицу, листья горизонт застят. А глаза поднять не смею — одни дырки смоляные вижу.

Кое-как маковку церквушки разглядел впереди, на ней солнышко последнее плясало. Так и выскочил на дорогу, сто раз оступился, пару раз и ухнулся.. Об землю больно дался, но собрал все кости и припустил домой.

В сенцы влетел — жена таз компота уронила. Как в мазуте валялся, лицо всё чёрное и маслянистое, а воняет семечками. Дух подсолнечный не принимаю с того случая, в глотке да животе ком встаёт.

На заправке бывшей люди у нас пропадали, пядь земли там всего — но негативное место, чёрная дыра.

Подсолнухи же, какие без семечек стоят или вовсе пустоцветы, у нас испокон зовут монашками отчего-то...