князь Сергей Михайлович Волконский (1860–1937)
4 поста
В январе 1890 года, странствуя по разным уголкам Уттар-Прадеша, Свами Вивекананда прибыл в Газипур. ...
В тех краях жил Гаганчандра Рой — одаренный и глубоко верующий бенгалец, пользовавшийся среди местных жителей огромным почетом. ...
Прослышав о приезде Свамиджи, Гаганчандра пригласил его к себе. Слушатели были совершенно заворожены пламенными речами и вдохновенным пением гостя. Вокруг Свамиджи мгновенно возник живой очаг светлой радости.
Неожиданно во время беседы взгляд Свамиджи остановился на Монике — девятилетней дочери хозяина дома. У этой прекрасной девочки были необычайно умные, глубокие глаза. Гаганчандра подвел дочь к гостю и попросил благословить ее. Улыбнувшись, Свамиджи ответил: «Я уже дал ей свое благословение. А теперь я сам хочу поклониться ей как Божественной Матери».
Столь необычное предложение изумило Гаганчандру. Свамиджи же продолжил: «Ваша дочь удивительно чиста. Едва взглянув на нее, я решил совершить перед ней поклонение как перед Самой Божественной Матерью. Прошу вас, возьмите на себя немного хлопот ради меня и приготовьте всё необходимое для Кумари-пуджи».
Сердце Гаганчандры переполнила радость. На следующий день в благоприятный астрологический час состоялась Кумари-пуджа. Во время обряда Свамиджи пребывал в возвышенном духовном состоянии, а завершив поклонение, погрузился в глубокую медитацию. Когда же он вернулся к внешнему сознанию, то едва слышно произнес: «Эта девочка необыкновенная. Она пришла в этот мир с огромным запасом саттвических самскар — чистых духовных впечатлений прошлых жизней». Вскоре Свамиджи покинул Газипур, продолжив свои странствия.
[Описание событий из жизни Моники Рой]...
Однако в ее душе произошел внезапный переворот. Ей захотелось оставить шумную светскую жизнь, а сердце ее до краев наполнилось преданной любовью к Кришне. ...
Она отправилась в Варанаси, а оттуда — во Вриндаван. Там она приняла монашеское отречение (санньясу) в вайшнавской традиции от Балакришны Даса Госвами и получила новое имя — Яшода Маи. ...
Стремясь к суровому подвижничеству в Гималаях, Яшода поселилась в уединенном ашраме близ храма Ягйешвар Махадев на небольшом холме в Миртоле, в четырнадцати милях от Алморы. Там она установила образы Радхики и Радхарамана, посвятив себя поклонению Им, и назвала эту обитель «Уттар Вриндаван» («Северный Вриндаван»). Со временем вокруг нее собралось множество преданных учеников.
Поначалу обитатели ашрама жили подаянием, но позже стали сами возделывать землю. Они помогали местным беднякам и обучали их грамоте. Люди со всех концов страны стекались в Миртолу, чтобы увидеть и услышать Яшоду Маи. К тому времени, когда в жизни Моники произошла эта духовная трансформация, Свамиджи уже оставил свою земную оболочку. Но еще тогда, много лет назад, он безошибочно распознал скрытый в ней духовный масштаб. В 1944 году Яшода Маи ушла из этого мира.
Тарит Кумар Бандьопадхьяй
«Индийские женщины в обществе Свами Вивекананды», стр. 35–38
Если углубиться в ритуальную сторону Дурга-пуджи, то можно увидеть, как бенгальская тантрическая традиция трансформировалась под влиянием Рамакришны. Он перевел фокус формальной обрядовости на искреннюю преданность и внутреннее переживание.
Бодхон и Навапатрика (Одухотворение Природы)
Празднование начинается в 6-й день (Шашти) с ритуала Бодхон — церемонии «пробуждения» Богини. На следующий день (Саптами) совершается омовение Навапатрики («Кола Боу») — связки из девяти растений (банан, гранат, рис, куркума и др.), которую одевают в красно-белое сари и ставят рядом со статуей Ганеши. Каждое растение символизирует одну из форм Богини.
В этих ритуалах Рамакришна видел не просто архаичный символ плодородия, а прямое указание на то, что Божественная Мать пронизывает всю живую природу. Для мирян этот ритуал становился напоминанием о том, что Богу нужно поклоняться не только в храме, но и во всем творении.
Сандхи-пуджа (Мистический стык времен)
Это самая сакральная и напряженная часть всего Наваратри. Ритуал длится ровно 48 минут — последние 24 минуты Аштами (8-го дня) и первые 24 минуты Навами (9-го дня). В этот момент Дурга почитается в своей самой грозной форме — Чамунды. По традиции брахманы зажигают 108 глиняных лампад (дияс) и подносят 108 лотосов.
В этот точный астрономический момент Рамакришна регулярно впадал в глубочайшее самадхи. В «Катамрите» описывается, что он физически не мог произносить слова в эти минуты, так как его сознание сливалось с Божественным. Для его учеников-мирян (таких как Сурендра или Адхар Сен) Сандхи-пуджа из времени чтения сложных мантр превратилась во время интенсивной безмолвной медитации. Они стремились пережить внутреннее безмолвие, повторяя состояние своего учителя.
Отношение к Бали (Жертвоприношению)
Поскольку Дурга-пуджа — это тантрический праздник, исторически он немыслим без пашу-бали (кровавого жертвоприношения). На 8-й или 9-й день Богине традиционно приносили в жертву козлов или буйволов, чтобы напитать её энергией для победы над демонами.
Хотя Рамакришна сам был жрецом богини Кали, он перестал переносить вид крови и чужих страданий. Его последователи полностью отказались от кровавых жертв, заменив их двумя вещами: В качестве «Бали» разрезали ритуальными мечами овощи (кабачок, сахарный тростник).
Антар-бали (Внутренняя жертва): Рамакришна учил мирян: «Матери не нужна кровь животных. Она ждет, когда вы принесете в жертву своих "животных" — животные страсти: вожделение, гнев, жадность и эгоизм».
Дхунучи-нач и отказ от формализма
Во время вечернего арати (подношения света) мужчины традиционно исполняют дхунучи-нач — танец с глиняными чашами, в которых горят кокосовая шелуха и ароматическая смола. Танец проходит под оглушительный, ритмичный бой больших барабанов (дхаков).
Ортодоксальные жрецы делали упор на мантра-шакти — фонетическую точность произносимых санскритских заклинаний. Круг Рамакришны сместил акцент на бхаву — чистую духовную эмоцию. В их домах во время пуджи пели не только гимны из «Чанди», но и простые, надрывные бенгальские песни святых поэтов (Рампрасада и Камалаканты). Рамакришна часто сам пускался в пляс вместе с дхаки (барабанщиками), увлекая за собой солидных, взрослых мирян, которые в этот момент отбрасывали социальные статусы и танцевали, плача от любви к Богу.
Синдур Кхела и Виджая Дашами
В последний день, перед тем как отправить статуи к реке, замужние женщины проводят ритуал Синдур Кхела — они кормят глиняную Дургу сладостями и мажут её лицо (а затем и лица друг друга) красным порошком киновари (синдуром) в знак пожелания долголетия мужьям. Вечером, после погружения статуй (Висарджана), наступает Виджая Дашами — время примирения. Люди совершают Колакули: обнимаются (троекратно, по очереди на каждое плечо), младшие касаются стоп старших, враги прощают друг другу обиды, и всем раздаются сладости.
Для последователей Рамакришны ритуал Колакули стал фундаментом их братства. Рамакришна учил принципу «Шива-гйана джива-сева» (Служение живому существу как Самому Богу). Поэтому объятия после пуджи были для них не просто обычаем примирения, а духовной практикой — попыткой физически ощутить присутствие Божественной Матери в каждом человеке, независимо от его касты, богатства или происхождения.
Кумари‑пуджа (поклонение маленькой девочке как живому воплощению Божественной Матери) — один из самых глубоких и трогательных ритуалов осеннего Наваратри. В традиции Шри Рамакришны и Свами Вивекананды этот обряд вышел далеко за рамки календарного праздника Дурга‑пуджи, став фундаментом их духовной философии — почитания живого Бога в человеке и абсолютного преклонения перед женским началом как проявлением Махамайи (Великой Шакти).
Исторически обряд восходит к тантрическим текстам («Йогини‑тантра», «Куларнава‑тантра») и легенде о том, как богиня Кали в облике юной девы (Кумари) сокрушила демона Коласуру. В Бенгалии этот ритуал проводят утром на восьмой (Махаштами) или девятый (Маханавами) день Дурга‑пуджи.
Для пуджи выбирают здоровую, чистую сердцем девочку, ещё не достигшую половой зрелости. Утром девочку купают в воде из священной Ганги, облачают в новое красно‑белое или ярко‑красное сари и украшают цветочными гирляндами и золотом. Её стопы окрашивают краской алта, а на лоб наносят синдур и сандаловую пасту.
Девочку усаживают на специальный помост прямо перед большой глиняной статуей Дурги. Жрец совершает шодашопачара‑пуджу (поклонение из 16 элементов): те же подношения, что делают статуе Богини, приносят живой девочке. Ей омывают стопы, подносят цветы лотоса, благовония, светильники (арати) и кормят праздничными сладостями. В кульминационный момент в её руки вкладывают цветок, и считается, что сознание самой Богини Дурги переходит из глиняного образа в ребёнка. В завершение даже убелённые сединами монахи‑санньясины простираются ниц у стоп маленькой девочки, прося её благословения.
Шри Рамакришна практиковал поклонение девочкам и женщинам задолго до того, как это стало публичной традицией его ордена, и делал это в рамках совершенно разных ритуалов.
Когда в Дакшинешвар прибыла его наставница Бхайрави Брахмани, она провела Рамакришну через 64 главные тантрические садханы. Неотъемлемой частью этих практик была Кумари‑пуджа, проводившаяся в разные дни лунного календаря (не только осенью). Бхайрави приводила в храм маленьких девочек из окрестных деревень, и Рамакришна поклонялся им. Очевидцы (включая его племянника Хридая и биографа Свами Сарадананду в книге «Шри Рамакришна — Великий Учитель») описывали, что во время этих ритуалов Рамакришна видел перед собой не ребёнка, а саму Вселенскую Мать. Он омывал девочкам ноги, кормил их, а затем, коснувшись их стоп, мгновенно впадал в глубокое самадхи.
В «Провозвестии Рамакришны» («Катхамрите») приведены его собственные слова, объясняющие суть этого обряда:
«Почему люди поклоняются девственницам (Кумари)? Все женщины — это различные формы Божественной Матери. Но Её проявление наиболее чисто и полно в невинных, чистых душой маленьких девочках. Я поклоняюсь им, потому что вижу в них саму Божественную Мать».
Свами Вивекананда воспринял видение своего учителя и превратил Кумари‑пуджу в мощный акт духовного и социального пробуждения, практикуя её как во время путешествий, так и в монастыре.
Одно из самых известных свидетельств относится к лету и осени 1898 года, когда Вивекананда путешествовал по Кашмиру после тяжёлого паломничества в ледяную пещеру Амарнатха. Живя в плавучем доме, он совершал Кумари‑пуджу маленькой дочери своего лодочника‑мусульманина, поклоняясь ей как богине Уме. Для ортодоксальной Индии XIX века, где мусульмане считались неприкасаемыми (млеччха) для индуистского ритуала, это был беспрецедентный шаг. Вивекананда на практике показал, что Божественная Мать не знает религиозных и кастовых перегородок. Чуть позже, в сентябре 1898 года, находясь у священного источника храма Кшира Бхавани (где он неделю проводил суровую садхану и совершал огненные жертвоприношения — хому), Вивекананда ежедневно проводил Кумари‑пуджу местным кашмирским девочкам из семей пандитов.
За год до своего ухода из жизни Вивекананда увидел вещий сон, в котором Богиня Дурга почиталась в только что основанном монастыре Белурматх на берегу Ганги. По строгим правилам санньясинам (монахам) запрещено проводить кармические ритуалы поклонения глиняным образам, поэтому пуджа официально проводилась от имени Святой Матери Шри Сарады Деви, которая лично присутствовала на празднике. В день Махаштами (20 октября 1901 года) в монастырь привели девять маленьких девочек (которых помогла собрать ученица Рамакришны Гаури‑Ма). Вивекананда, несмотря на тяжёлую болезнь, сам совершил им поклонение. Он собственноручно омывал им стопы водой из Ганги, украшал их цветами, кормил сладостями, вкладывал в их ладони золотые и серебряные монеты как дакшину (подношение) и падал ниц перед ними. Очевидцы вспоминали, что глаза Вивекананды были полны слёз, а его лицо светилось благоговением. Когда одна из маленьких девочек в детской непосредственности протянула руку к подносу со священными цветами до окончания мантр и другие монахи хотели её остановить, Вивекананда строго запретил им вмешиваться, сказав: «Не трогайте её! Это сама Мать берёт то, что принадлежит Ей».
С 1901 года и по сей день Кумари‑пуджа в день Махаштами остаётся главным событием Дурга‑пуджи в Белурматхе и во всех центрах Миссии Рамакришны по всему миру, собирая тысячи людей.
Традиционная скульптурная композиция, которой поклоняются на Дурга-пудже в Бенгалии, называется Пратима (или Мурти). Исторически все фигуры объединены общей арочной конструкцией — Экчала (одна крыша), подчеркивающей, что вся композиция является единым проявлением божественной энергии. Рамакришна и его ученики, в первую очередь Свами Вивекананда, оставили множество комментариев об этих образах. Они перевели мифологический сюжет в плоскость внутренней психологии и философии веданты. Для них Пратима была не просто идолом, а наглядной картой духовного пути человека.
При создании Пратимы на бамбуковый каркас наносится глина, собранная с берегов священной Ганги, к которой обязательно добавляется горсть земли с порога дома проститутки — символ того, что Мать принимает и очищает всех без исключения.
1. Богиня Дурга (Махишасура-Мардини)
Центральная фигура — Дурга в своей яростной, но милосердной форме «Убийцы демона Махиши».
Десять рук (Даша-бхуджа): Символизируют защиту и контроль над десятью направлениями пространства. В руках она держит оружие, которое боги отдали ей, признав свое бессилие перед демоном:
Тришула (Трезубец) от Шивы: Центральное оружие, пронзающее демона. Символизирует уничтожение трех гун (качеств материальной природы) и избавление от трех видов страданий (физических, ментальных и духовных).
Чакра (Диск) от Вишну: Олицетворяет колесо времени (Кала) и неотвратимость Дхармы.
Ваджра (Молния) от Индры: Твердость духа и несокрушимость намерений.
Шанкха (Раковина) от Варуны: Звук сотворения мира (Ом), пробуждающий души от невежества.
Меч (Кхадга) от Ямы или Ганеши: Мудрость, рассекающая пелену иллюзий (майи).
Лук и стрелы от Ваю: Концентрация, целенаправленная энергия и потенциал действия.
Копье/Дротик от Агни: Очищающий огонь знания.
Змея от Брахмы: Энергия Кундалини.
Колокол от Индры: Звук, дезориентирующий демонические силы.
Лотос: Символ чистоты, духовного пробуждения и непривязанности.
Оружие Богини воспринималось как духовные добродетели (сила воли, различение, мудрость, преданность), которые человек должен развить для победы над внутренними врагами: вожделением, гневом и жадностью. Десять рук, раскинутых в разные стороны, Рамакришна описывал как свидетельство всеобъемлющей защиты: Божественная Мать оберегает искренне преданного со всех направлений и в любой жизненной ситуации.
Три глаза (Тринайяни): Левый глаз олицетворяет луну (желание, сострадание), правый — солнце (действие, активность), а центральный — огонь (высшее знание, испепеляющее неведение).
Лев (Вахана): Ездовое животное Богини. Лев символизирует инстинкты, мощь и агрессию (раджа-гуну), которые полностью подчинены божественной воле. Лев активно участвует в битве, кусая демона.
Лев трактовался Вивеканандой как раджас — огромная, кипучая жизненная энергия, амбиции и страсть. В отличие от тамаса (буйвола), который должен быть бескомпромиссно уничтожен, раджас не убивается. Он укрощается и ставится на службу Высшему. Лев подчинен Дурге и служит её опорой в битве — это символ того, что волю и амбиции не нужно подавлять, их нужно направить на борьбу со своими внутренними пороками.
2. Демон Махишасура
Антагонист изображается в драматичный момент трансформации и поражения.
Буйвол: Тело обезглавленного буйвола лежит у ног Богини. Буйвол олицетворяет тамо-гуну — инерцию, тупость, животное упрямство и грубое невежество.
Человеческая форма (Асура): Из отрубленной шеи буйвола наполовину появляется сам демон с мечом в руке. В его грудь уже вонзен трезубец Дурги. Человекоподобный демон — это символ эго (аханкары) и гордыни.
Рамакришна часто сравнивал демона с человеческим эго (аханкарой), которое постоянно меняет форму (в мифе демон превращался в разных животных), чтобы ускользнуть от божественной воли и сохранить иллюзию своей независимости.
Свами Вивекананда прямо называл Махишасуру олицетворением тамаса — лени, тупости, животной природы и глубокого невежества, живущих в каждом человеке. Божественная Мать вонзает трезубец не в физического врага, а уничтожает эту низшую природу. При этом Рамакришна подчеркивал милосердие Богини: нанося смертельный удар, Она дарует демону духовное освобождение. Его взгляд, прикованный к Её лицу в момент гибели, символизирует полное очищение эго перед слиянием с Абсолютом.
3. Дети Дурги (Спутники)
По обе стороны от Дурги стоят четверо божеств, которых в бенгальской традиции считают ее детьми, вернувшимися вместе с ней в отчий дом. Они олицетворяют четыре цели человеческой жизни.
Лакшми (справа от Дурги): Богиня процветания, богатства и духовного изобилия. Одета в красное или розовое, держит лотос и сосуд. Её вахана — белая сова, птица, способная ясно видеть во тьме, что символизирует способность находить духовный свет даже в темные времена.
Сарасвати (слева от Дурги): Богиня высшего знания, мудрости, искусств и речи. Одета в безупречно белое, держит вину (музыкальный инструмент) и четки/книгу. Её вахана — белый лебедь, символ способности отделять истину от лжи (как лебедь в индийской мифологии способен отделять молоко от воды).
Ганеша (крайний справа): Бог мудрости и устранитель всех препятствий. Изображается с головой слона. Его вахана — мышь, символизирующая суетливый, постоянно бегающий ум, который мудрец должен держать в узде.
Картикейя (крайний слева): Бог войны и доблести. Изображается как юноша идеальной красоты с луком в руках. Его вахана — павлин, птица, которая убивает и поедает ядовитых змей, что символизирует победу над токсичными желаниями и страстями.
Один из самых известных комментариев Рамакришны касался Лакшми, Сарасвати, Ганеши и Картикеи. Он упрекал мирских людей за то, что они приходят на пуджу с корыстными целями:
«Люди приходят к Матери, но смотрят не на Нее. Они смотрят на Лакшми (богатство) и Сарасвати (знания, таланты). Они молятся Ганеше об успехе в делах. Они просят у Богини её "детей". Но истинный преданный просит лишь чистой любви к самой Матери. Тот, кто получает Мать, автоматически получает и всё остальное».
4. Дополнительные сакральные элементы
Шива на Чалчитре: Чалчитра — это расписной арочный фон за спинами статуй, на котором изображены сцены из Пуран. На самом верху, прямо над короной Дурги, обычно нарисован медитирующий Шива. Он не вмешивается в битву. В философии Шактизма Шива — это пассивный, трансцендентный Абсолют, в то время как Дурга — его динамическая, действующая энергия (Шакти), наводящая порядок во Вселенной.
Указывая на Шиву, безмятежно медитирующего на верхней арке, Рамакришна объяснял один из главных принципов своей философии — неразрывность Абсолюта и Энергии.
Он говорил: «Шива и Шакти — это одно и то же. Когда Абсолют бездействует — не творит, не сохраняет и не разрушает, — я называю Его Брахманом (Шивой). Когда Он совершает все эти действия, я называю Его Шакти (Дургой). Это как огонь и его способность жечь. Нельзя помыслить об огне без его жгучей силы». Шива наверху — это неизменное, высшее Сознание (Пуруша), а Дурга — динамичная, действующая Природа (Пракрити).
Кала Боу (Навапатрика): Справа от Ганеши стоит небольшая композиция, укутанная в бело-красное сари (одежду замужней женщины). Это Навапатрика — связка из девяти растений (ветвь бананового дерева, гранат, стебель куркумы, рис и др.). Несмотря на расположение рядом с Ганешей, это не его супруга. Кала Боу — это растительная форма самой Дурги, символ ее присутствия во всей земной природе, питающей и поддерживающей жизнь.
По завершении праздника вся эта сложная композиция, впитавшая в себя молитвы тысяч людей, погружается в воды Ганги (ритуал Висарджан). Глина растворяется, напоминая о том, что Божество не ограничено формой, а истинный храм находится в сердце человека.
В Бенгалии осеннее Наваратри традиционно отмечают как Дурга‑пуджу (Шарадия Дурготсав). Это не просто пост, как в других частях Индии, а главный религиозный праздник года. Бенгальская Дурга‑пуджа это и празднование победы Богини Дурги над демоном Махишасурой, и одновременно трогательное возвращение Умы (Парвати) из обители на горе Кайлас в дом своих родителей на Земле. Праздник длится несколько дней, достигая кульминации на Махаштами и Маханавами, и завершается на Виджайадашами ритуалом висарджана — погружением глиняных статуй в воды Ганги.
Для Шри Рамакришны и его учеников‑мирян (домохозяев) этот праздник имел глубоко мистическое измерение. Статуя (мурти) воспринималась ими не как глиняный символ, а как живое присутствие Божественной Матери.
Матур Бабу и «ожившая» статуя
Матур Бабу, управляющий храмом в Дакшинешваре, проводил Дурга‑пуджу в своём доме в Джанбазаре. В присутствии Рамакришны Матур ощутил, что образ Богини в алтаре буквально светится и улыбается. Переживание живого присутствия было настолько сильным, что в последний день праздника Матур Бабу впал в экстаз и наотрез отказался отдавать статую для погружения в реку, воскликнув: «Я не позволю Матери уйти!» Рамакришне пришлось мягко коснуться груди Матура и погрузить его в особое состояние, чтобы объяснить: Мать никуда не уходит — Она лишь перемещается из внешнего глиняного образа в сердце преданного.
Сурендранатх Митра и преданность сердца
Сурендра был учеником‑мирянином: он содержал семью и боролся с пристрастием к алкоголю. Рамакришна учил его пить «вино божественной любви» и говорил, что, если посвящать всё Божественной Матери, тяга к вину исчезнет. Когда Сурендра проводил Дурга‑пуджу в своём доме, Рамакришна не смог приехать, но отправил туда своих учеников. Оставшись один в алтарной комнате, Сурендра со слезами искренней преданности взывал к Богине. Услышав об этом позже, Рамакришна расплакался от радости за своего ученика и сказал: «Хотя образ будет погружён в воду, пусть Божественная Мать обитает в твоём сердце».
Адхар Сен и физическое принятие подношений
В день Махаштами в 1884 году Рамакришна посетил праздник в доме мирянина Адхара Сена. Во время вечернего арати Рамакришна увидел поток божественного света, соединявший статую и всех присутствующих. Он впал в глубокое самадхи и, полностью отождествив себя с Божественной Матерью, произнёс: «Я поел. Теперь идите и наслаждайтесь пиром». Для Адхара и других присутствующих это стало прямым свидетельством того, что Мать приняла их подношения.
В мае 1897 года по пыльным, иссушенным зноем дорогам округа Муршидабад в Бенгалии шёл человек в выцветших шафрановых одеждах монаха-странника. Это был Свами Акхандананда (в миру Гангадхар Гангопадхьяя) — ученик Шри Рамакришны. За его плечами были годы суровых аскез, пешие путешествия через Гималаи и три года уединенной жизни в Тибете. Его разум, воспитанный на недвойственной Веданте, всегда стремился к покою и растворению в Абсолюте.
Но то, что он увидел в Муршидабаде, навсегда изменило его путь, а вместе с ним — и саму историю Рамакришна Матха.
Был страшный голод. В деревне Махула Акхандананда столкнулся с картиной, которая потрясла его до глубины души. В своих мемуарах «Смрити Катха» он писал:
«Я прибыл в деревню Махула и видел повсюду живые скелеты. Люди от отчаяния ели мягкие стволы банановых деревьев и корни диких трав... Мое сердце разрывалось от боли при виде этих истощенных, умирающих людей. В тот момент я осознал: какой смысл в моей санньясе [монашеском отречении], какой смысл в паломничествах и медитациях, если я не могу облегчить страдания этих людей? Я решил, что мое паломничество закончено здесь».
Именно здесь, среди плача голодных детей, в его сердце зазвучал древний санскритский стих, который стал девизом всей его последующей жизни и духовного служения:
न त्वहं कामये राज्यं न स्वर्गं न पुनर्भवम् ।
कामये दुःखतप्तानां प्राणिनामार्तिनाशनम् ॥
Na tvahaṃ kāmaye rājyaṃ na svargaṃ na punarbhavam |
kāmaye duḥkhataptānāṃ prāṇināmārtināśanam ||
«Я не желаю ни земного царства, ни небес, ни даже освобождения. Единственное, чего я желаю, — это уничтожения скорби живых существ, сжигаемых страданиями».
Веками высшей целью считалось личное спасение (мокша) и выход из круга перерождений (пунарбхава). Акхандананда же, опираясь на завет своего Гуру Шри Рамакришны — «Служить живому существу как самому Богу» (Шива гйане джива сева), — дерзнул отказаться от личного спасения ради деятельного сострадания.
Отказ подчиниться монашескому уставу:
Когда Акхандананда начал раздавать рис (сначала опираясь на пожертвования одного местного торговца), братья-монахи из монастыря Аламбазар, жившие в крайней бедности, испугались, что он берет на себя невыполнимую задачу, и потребовали его возвращения. Акхандананда описывает свой ответ:
«Письмо из Матха призывало меня немедленно вернуться. Они писали: "У нас нет ни копейки, как мы сможем поддерживать твою работу?". Но я был непреклонен. Я написал им в ответ: "Даже если я не получу от вас ни гроша, я не покину это место. Я буду просить милостыню от двери к двери для этих людей. А если я ничего не соберу, я предпочту умереть от голода вместе с ними, чем трусливо сбежать"».
«Если хотя бы одна жизнь будет спасена благодаря тому, что я получаю здесь без просьб, я буду удовлетворен. Что касается меня самого, я могу легко обходиться без еды шесть или семь дней. Поэтому для меня невозможно трусливо сбежать отсюда».
Этот порыв нашел горячий отклик в сердце Свами Вивекананды, который недавно вернулся из триумфального путешествия на Запад. Вивекананда немедленно выслал другу деньги и помощников и написал 15 июня 1897 года письмо, ставшее историческим манифестом новой эры:
«Мой дорогой Акхандананда, Я получаю подробные отчеты о твоей работе. [...] Вот что я называю делом! Усердно трудись. Утешить скорбящего, накормить голодного — в этом вся религия. По сравнению с этим всё остальное — не более чем пустые слова. Словесные баталии, споры о текстах и писаниях, доктринах и догмах — всё это начинает вызывать у меня отвращение. Знай наверняка: тот, кто будет трудиться, станет венцом на моей голове. Будь смелым, будь храбрым! Смело преодолевай все трудности. Ни на мгновение не позволяй страху проникнуть в твое сердце. [...] Помни, что народ должен осознать истину: вы пришли не для того, чтобы забирать их деньги, а чтобы служить им. С любовью и благословениями, Вивекананда».
Рождение приюта: от спасения тел к воспитанию душ:
31 августа 1897 года в Махуле Акхандананда основал первый сиротский приют. Всё началось с двух измученных голодом мальчиков, потерявших родителей от холеры. Своими воспоминаниями об этом Свами делился в мемуарах:
«Однажды ко мне привели двух маленьких мальчиков. Их родители умерли от холеры, а сами они были доведены голодом до полусмерти. Их тела были покрыты грязью, язвами и струпьями. От них исходил такой запах, что никто не хотел к ним подходить. Я взял их к себе. Своими собственными руками я отмыл их горячей водой, остриг им спутанные волосы, очистил раны и надел на них чистую одежду. Накормив их, я уложил их спать. В тот день я почувствовал непередаваемое блаженство. Мне казалось, что сам Господь Нараяна пришел ко мне в образе этих детей, чтобы принять мое служение».
Омовение монахом-брахманом больных, грязных сирот без учета их касты вызвало шок в ортодоксальной Бенгалии. Но Акхандананда строил новую школу жизни, свободную от предрассудков. Вскоре число воспитанников росло. Когда в приют стали приходить дети других вероисповеданий, Вивекананда прислал Акхандананде напутствие от 10 октября 1897 года:
«Ты должен принимать и мусульманских мальчиков, но никогда не посягай на их религию. Тебе нужно организовать для них отдельное питание и прочее, и учить их так, чтобы они стали высоконравственными, мужественными и преданными делу блага других. Это и есть истинная религия. Отложи пока в сторону сложные философские рассуждения. Нашей стране теперь нужны мужество и доброта. Господь, несомненно, ниспошлет тебе Свою помощь. В тебе пробудилась огромная сила, знай это наверняка. <...> С любовью, Вивекананда»».
Саргачхи. Педагогика дела и разрушение кастовых стен:
В 1899 году приют и ашрам переместились в соседнюю деревню Саргачхи. Здесь Акхандананда развернул свои главные педагогические инициативы. Он понимал, что просто кормить и учить грамоте — это путь к пассивному иждивенчеству. «Они должны научиться стоять на собственных ногах», — повторял он.
Он основал школу и немедленно внедрил в неё профессионально-техническое обучение: ткацкое и столярное дело, сельское хозяйство, а для деревенских женщин — выращивание хлопка и прядение.
Но возникло препятствие. Мальчики из высших каст наотрез отказались садиться за ткацкие станки, заявляя, что ручной труд ткача — удел «низших» сословий. Акхандананда не стал читать нотаций. Он поступил иначе:
«Я понимал, что просто давать им еду и учить их читать — недостаточно. Они должны научиться стоять на собственных ногах и обеспечивать себя, иначе они снова станут нищими. Я решил открыть для них ремесленные мастерские. Когда мы установили первый ткацкий станок, мальчики из высших каст стеснялись за него садиться, считая труд ткача унизительным для своего статуса. Тогда я, санньясин, сам сел за станок и начал ткать. Увидев это, они смутились и поняли: если Свамиджи не считает этот труд постыдным, то почему должны стыдиться мы? Вскоре все они с радостью обучались этому ремеслу».
Этот метод обучения личным примером, уважение к любому честному труду и искоренение кастовой гордости стали визитной карточкой школы в Саргачхи. Наряду с общеобразовательными предметами ученики осваивали ремесла, а Свами лично следил за поддержанием строгой чистоты, дисциплины и нравственного здоровья.
До последнего вздоха:
Педагогический эксперимент в Саргачхи доказал свою жизнеспособность. Из крошечного приюта на две души выросла современная Sargachi Ramakrishna Mission High School — с библиотеками, мастерскими, поликлиникой и авторитетом во всей Бенгалии.
Свами Акхандананда оставался в Саргачхи практически всю жизнь, даже когда в 1934 году его избрали третьим Президентом Рамакришна Матха и Миссии. Он отказывался покидать своих «богов» — бедных детей Муршидабада.
В феврале 1937 года его, тяжело больного, везли в Калькутту. Он уходил в вечность. И на пороге смерти, этот великий воспитатель и монах думал не о нирване. Его близкие вспоминали, как слабеющим голосом он просил уточнить правильное, точное прочтение его любимой шлоки:
«На твахам камайе раджьям на сваргам на пунарбхавам...» — «Я не желаю ни царства, ни небес, ни освобождения...»
Всю свою жизнь Свами Акхандананда переводил абстрактную духовность в практическую педагогику. Для него парта, ткацкий станок и чашка риса для голодного ребенка были тем самым алтарем, на котором он служил Богу в человеке, оставив после себя поколение сильных, самостоятельных и готовых к служению людей.
В трудах сестры Ниведиты (Маргарет Элизабет Нобл) Шри Рамакришна предстает не просто как исторический учитель, а как высшее воплощение духовного синтеза и квинтэссенция религиозного опыта Индии.
О Рамакришне как синтезе всех религий:
«В Шри Рамакришне Парамахамсе, жившем и учившем в храмовом саду в Дакшинешваре, Свами Вивекананда обрел тот синтез всех религий мира, проповедовать который было предначертано ему самому».
О Рамакришне как воплощении духовного опыта:
«Шри Рамакришна был для него [Вивекананды] воплощением всего сущего (the epitome of the whole)». «Жизнь Шри Рамакришны стала кульминацией всей истории индийской духовной жизни».
О практическом проживании истины:
«Он не удовлетворялся абстрактным признанием истинности других путей; в его жизни индуизм впервые осознал себя в полной мере, поскольку он должен был на практике прожить и испытать каждую религию на собственном опыте».
О нём как о земном сосуде Божественной Матери:
«Человек, живший перед глазами учеников, был лишь внешней оболочкой, которая просто не могла не действовать по воле пребывавшей в нём Божественной Матери. Говорят, он никогда не произносил слов „я“ и „моё“, предпочитая говорить „Тот, кто живёт здесь“ (указывая на своё сердце) или, чаще всего, „Моя Святая Мать“».
О вселенском масштабе его личности:
«Его ум, пожалуй, был единственным поистине вселенским умом Нового времени». «В нём сходятся чувства и мысли всего человечества, и он, Рамакришна, преданный Кали, олицетворяет собой само Человечество».
О безграничной любви:
«Любовь этого человека не знала никаких пределов. Стоило кому-то быть искренним — и ни раса, ни история, ни ступень развития не могли оттолкнуть его. Каждому, кто приходил, находилось своё место, и это место оставалось за ним навсегда. Его величайшим желанием было спасение каждой души в мире. Вселенная, в которой не хватало бы хотя бы одного, самого ничтожного существа, не казалась бы ему совершенной. Такая любовь в конце концов покоряет любые сердца. Только она и заслуживает имени Бога-Матери».
О том, как его воспринимали современники:
«Великие учёные и влиятельные люди почитали за честь быть принятыми им. „И они казались, — вспоминал тот, кто часто бывал там, — сущими детьми перед нашим Владыкой!“» «Люди чувствовали, что соприкасаются с силами, которые невозможно измерить… Это было подобно встрече с великой музыкой: они прикасались к тому состоянию духа, на которое великая музыка лишь намекает, и возвращались к своим повседневным трудам более здравыми, мягкими и сильными».
О подлинной святости — со слов Свами Вивекананды:
«Я всё искал хоть какое-нибудь доказательство его святости! Мне понадобилось целых шесть лет, чтобы понять: он не был свят, ибо он сам был святостью».
О последних днях его земной жизни:
«В долгие годы самодисциплины он опускался на колени, чтобы служить самым отверженным, помогая им собственными руками. И в последние дни жизни, умирая от рака горла, когда каждое слово давалось с мучительным трудом, он неустанно продолжал учить всех, кто приходил к нему за помощью. Он был всецело поглощён этой великой страстью. В нём не осталось ничего, что помнило бы о чём-либо другом».
Живой портрет:
«Внешне — насколько же он был свободен от какой-либо позы! Старик, который тихо беседует со своими мальчиками. То с искоркой в глазах даёт чисто житейский совет: „Расправь капюшон [как кобра], но не кусай!“» «Так день за днём невыразимая любовь и жгучее отречение вплетались в самую ткань их жизни, пока один из учеников не воскликнул: „Дело было вовсе не в том, чему он нас учил, а в самой жизни, которую мы разделяли с ним! Но об этом невозможно рассказать!“»
Итог, который она оставляет читателю:
«Благодаря ему мы понимаем, что величие, гармония и красота — лишь следствия. Наша забота не о них, а о вещах более простых и близких: простоте, искренности и безраздельной преданности».
«Он — свидетель для всего мира, что древняя индийская мудрость не была напрасной».
Я англичанка по рождению и воспитанию, и до восемнадцати лет меня учили и наставляли так, как принято воспитывать английских девушек. Христианские религиозные догматы, разумеется, были привиты мне с ранних лет.
Ещё с отрочества я была склонна благоговеть перед всеми религиозными учениями. Я преданно поклонялась Младенцу Иисусу и любила Его всем сердцем за те самопожертвования, на которые Он всегда добровольно шёл. Мне казалось, что я не могу в достаточной мере воздать Ему хвалу за то, что Он позволил распять Себя, дабы даровать спасение роду человеческому.
Но после восемнадцати лет в моей душе начали зарождаться сомнения в истинности христианских догматов. Многие из них стали казаться мне ложными и несовместимыми с истиной. Эти сомнения крепли всё больше, и вместе с тем моя вера в христианство расшатывалась. Семь лет я пребывала в этом зыбком состоянии духа — была глубоко несчастна и всё же отчаянно жаждала обрести Истину.
Я избегала церкви, но порой стремление принести покой своей душе толкало меня броситься в храм и раствориться в богослужении, чтобы ощутить внутреннее умиротворение — как я делала это прежде и как делали окружающие меня люди. Но, увы, не было ни мира, ни покоя моей смятенной душе, всем своим существом стремившейся познать истину.
В течение этих семи лет сомнений мне пришло в голову, что в изучении естественных наук я наверняка смогу найти ту истину, которую искала. С пылом я принялась изучать, как был сотворён этот мир и всё в нём сущее, и обнаружила, что в законах Природы, по крайней мере, есть последовательность. Однако от этого догматы христианской религии показались мне ещё более противоречивыми.
Именно тогда мне в руки случайно попало жизнеописание Будды. В нём я обнаружила, что вот, увы, тоже был Младенец, живший за много столетий до Младенца Христа, но чьи жертвы были не менее самоотверженными. Этот дорогой моему сердцу Младенец Гаутама глубоко завладел моими мыслями. Ещё три года я была погружена в изучение религии Будды, всё больше убеждаясь в том, что спасение, которое он проповедовал, несомненно, более созвучно истине, нежели проповеди христианской религии.
И вот настал переломный момент для моей веры. Двоюродный брат вашего великого вице‑короля, лорда Рипона, пригласил меня на чай, чтобы познакомить с великим Свами из Индии, который, по его словам, возможно, поможет в тех исканиях, которых так жаждала моя душа. Этим Свами оказался не кто иной, как Свами Вивекананда, ставший впоследствии моим Гуру. Его учения принесли облегчение моему сомневающемуся духу, так долго тосковавшему по истине.
Однако мои сомнения рассеялись не за одну и не за две встречи. О нет! Мы провели немало горячих бесед, и я размышляла над его учением больше года. Затем он предложил мне посетить Индию, чтобы увидеть йогов и изучить этот предмет на самой родине его возникновения. И там я, наконец, обрела веру, на которую смогла опереться, и получила свою Мукти (Освобождение) через возвышение духа — вплоть до его слияния с Анандой (Высшим блаженством).
Теперь я рассказала вам, как и почему я приняла эту вашу религию. Если вы хотите услышать больше, я с радостью продолжу.
Я люблю Индию как родину высочайшей и лучшей из всех религий; как страну, где возвышаются самые величественные горы — Гималаи; как место, где находятся величайшие вершины. Это страна, чьи дома — обители, где чаще всего можно встретить семейное счастье; где женщина бескорыстно, ненавязчиво, безропотно служит своим близким от ранней зари до вечерней росы; где мать и бабушка продумывают, предвидят и созидают уют для своих домочадцев, забывая о собственном счастье. В этой самоотверженности женственность возносится на её величайший пьедестал.
Вас, мои сёстры, каждую из которых я нежно люблю за то, что вы — дочери этой прекрасной земли, Индии, — каждую из вас я призываю изучать великую литературу вашего Востока, предпочитая её литературе Запада. Ваша литература возвысит вас. Держитесь за неё. Держитесь за простоту и трезвость вашей семейной жизни. Храните её чистоту такой, какой она была в древние времена и какой она всё ещё живёт в ваших простых домах.
Не позволяйте современным модам и излишествам Запада, а также современному английскому образованию разрушить ваше благоговейное смирение, ваши прекрасные семейные узы, сотканные из любовной заботы старших о тех, кто от них зависит, и из ответного почтительного и сыновнего уважения, которое младшие по долгу отдают старшим.
Я обращаюсь с этим призывом не только к моим индуистским сёстрам, но и к мусульманским, и ко всем остальным моим сёстрам. Все вы — мои сёстры, ибо вы — дочери страны, ставшей мне второй родиной, где я надеюсь продолжить дело моего глубокочтимого Гуру Вивекананды.
~ Сестра Ниведита
(ПСС / Том 2 / Лекции и статьи / Как и почему я приняла индуистскую религию / Лекция, прочитанная в четверг, 2 октября 1902 года, в Клубе индуистских дам, Бомбей)