На первый взгляд штык кажется бесхитростным оружием. Уколол — и сразу наглухо. Но на деле человек мог получить страшную на вид рану и выжить, а другой — почти незаметный прокол и умереть через несколько минут или часов. Всё решали буквально сантиметры и то, что оказалось на пути клинка внутри тела. И вот этот момент — как раз самое интересное в механике штыкового боя.

В сущности, штык — это приспособление, превращающее обычное ружьё в короткое копьё, сохраняя за ним возможность вести огонь. Поэтому принцип воздействия на тело тут похож на то, что бывает при копейном ударе. Первым делом острие должно преодолеть упругую кожную оболочку, после чего клинок входит в подкожную клетчатку, фасции и мышцы. И все эти ткани сопротивляются по-разному. Судебные медики П. Т. О’Каллаган и его соавторы, экспериментировавшие с человеческим трупным материалом, специально проверяли на практике старое представление о том, будто после прокола кожи клинок дальше идёт почти беспрепятственно. В своей коллективной статье «Dynamics of stab wounds: force required for penetration of various cadaveric human tissues», изданной в 1999 году, они однозначно пришли к выводу, что «проникновение в другие ткани также может требовать значительного усилия».

Дальнейший путь клинка зависел от того, что встречалось глубже. Он мог пройти дальше через мягкие ткани, упереться во что-то более плотное, отклониться или проникнуть в грудную либо брюшную полость. И тут есть неочевидный момент. По глубине раны нельзя было просто взять и определить длину штыка. Во время сильного укола мягкие ткани сжимаются и смещаются под давлением клинка. Особенно хорошо это заметно на животе. Штык может вдавить переднюю брюшную стенку внутрь и пройти глубже, чем можно было бы ожидать, если просто измерить расстояние от кожи до повреждённого органа на неподвижном теле. После извлечения оружия ткани расправляются, поэтому измеренная глубина раневого канала иногда оказывается больше длины той части клинка, которая вошла в тело.

Не меньше значило и то, куда именно пошло острие. Здесь разница буквально в нескольких сантиметрах могла полностью изменить последствия и решить судьбу раненого. Штык мог пройти через толщу мышцы, не задев ничего жизненно важного, а чуть в стороне на его пути уже оказывался крупный сосуд, лёгкое, кишечник или сердце. Поэтому две раны, которые снаружи выглядели почти одинаково, внутри могли быть совсем разными.

В официальном многотомном издании американской военной медицинской службы «The Medical and Surgical History of the War of the Rebellion (1861–65)» сохранилась история рядового Уильяма Тинклера из роты G 3-го пехотного батальона Южной Каролины. 8 мая 1864 года, во время сражения при Спотсильвейнии, его ударили штыком в грудь. Врачи нашли две раны и решили, что это два конца одного сквозного прокола. На спине, примерно в полутора сантиметрах справа от десятого грудного позвонка, была неровная треугольная рана. Спереди, ниже правого соска возле девятого ребра, остался небольшой прокол. Сам Тинклер рассказывал, что почувствовал, как штык прошёл через тело, а потом его выдернули обратно. Выглядел он паршиво — побледнел лицом, с трудом дышал и при кашле отхаркивал кровь. По расположению обеих ран и этим симптомам врачи решили, что клинок, скорее всего, прошёл через правое лёгкое. Точно проверить это они не могли, ведь Тинклер остался жив, а значит, вскрытия, которое показало бы настоящий путь штыка внутри груди, провести было невозможно.

Но довольно скоро тяжелораненный начал поправляться, через несколько дней прекратилось и кровохарканье. 16 мая врачи уже записали, что Тинклер чувствует себя лучше и при осмотре у него не находят явных признаков серьёзного нарушения работы лёгкого. На следующий день его перевели в общий госпиталь. Это не значит, что лёгкое не было повреждено совсем, тем более, что наблюдался характерный симптом в виде кровохарканья, однако, судя по всему, повреждение оказалось небольшим и само перестало кровить и зажило.

Но это мы говорим о мягких тканях. Когда клинок встречал на пути хрящ или кость, всё становилось сложнее. В 2021 году Лоренцо Гитто и его коллеги опубликовали статью «Determination of Force Required to Produce Stab Wounds in Cadaveric Chest Tissues», в которой описали свои опыты на шести человеческих телах. Они использовали три разных ножа и с помощью специальной установки измеряли усилие при проникновении в разные участки грудной клетки. В одном случае на пути были кожа и мягкие ткани между рёбрами, в другом добавлялся рёберный хрящ, в третьем клинок попадал в само ребро. После каждого опыта грудную клетку вскрывали, чтобы убедиться, куда именно прошло лезвие. Как пишут Гитто и его соавторы, «для введения ножа в хрящ или кость требовалось значительно большее усилие». При этом результаты довольно сильно различались от одного тела к другому. Иными словами, универсального показателя силы, при котором клинок непременно пробьёт ребро, не существует. Здесь имеют значение форма и острота оружия, место попадания и особенности самого тела. Эти опыты проводились с ножами, а не со штыками, поэтому полученные значения усилия нельзя напрямую переносить на штыковой удар. Но они хорошо показывают, насколько более серьёзным препятствием для клинка становились рёберный хрящ и особенно само ребро.

Но даже с учётом всех этих опытов сама по себе наружная рана может рассказать не так уж много. Кожа — это не бумага, в которой клинок оставляет отверстие точной формы. Она растягивается, сокращается и в разных направлениях натянута неравномерно. Судебные медики Штефан Поллак и Андреас Фишер специально наносили одним и тем же однолезвийным клинком раны на коже груди, живота и поясницы. Когда лезвие входило поперёк так называемых линий Лангера, то есть направления кожных волокон, рана раскрывалась шире. При уколе вдоль этих линий щель получалась гораздо более узкой. Укол под углом в 45 градусов давал промежуточный результат. Причём, по словам Поллака и Фишера, длина раны на коже «никогда не достигала полной ширины введённого клинка». Получается довольно наглядная вещь. Один и тот же клинок на разных участках тела и под разным углом способен оставить снаружи разные следы.

Специалисты по судебной медицине Роджер Байард, Аксель Гель и Михаэль Цокос также отмечали в своей статье «Skin tension and cleavage lines (Langer’s lines) causing distortion of ante- and postmortem wound morphology», что натяжение кожи способно настолько менять вид уже существующей раны, что круглое отверстие становится похожим на узкую щель, а настоящая колотая рана, наоборот, выглядит более округлой или длинной. Поэтому судебный медик не может считать отверстие на коже точным отпечатком клинка и по одной его форме уверенно судить об оружии.

При ранении груди многое зависело от того, куда именно прошёл клинок. Он мог задеть лёгкое, сердце или крупный сосуд. Если повреждалось лёгкое или стенка грудной клетки и воздух попадал в пространство вокруг лёгкого, оно начинало частично сжиматься, и человеку становилось трудно дышать. Врачи называют это пневмотораксом. Если там же скапливалась кровь, возникал гемоторакс. У одного раненого могли одновременно появиться и воздух, и кровь. Такое состояние называют гемопневмотораксом. Насколько обычными были такие последствия, видно по работе хирургов С. С. Опера и А. К. Мандала «Penetrating stab wounds of the chest: experience with 200 consecutive cases», опубликованной в 1976 году. Они разобрали 200 случаев колотых ран груди и писали, что примерно у 74% пострадавших был гемоторакс или гемопневмоторакс. Ещё у 21 человека обнаружили пневмоторакс. Но самым опасным становилось попадание в сердце или крупный сосуд. Тогда кровь могла быстро скапливаться внутри грудной клетки. При ранении сердца она иногда попадала ещё и в оболочку, которая его окружает. Пространства там немного, поэтому накапливающаяся кровь начинала буквально сдавливать сердце и мешала ему нормально работать. Такое состояние называется тампонадой сердца и без быстрой помощи может привести к смерти.

При ударе в живот картина была другой. Если штык задевал печень, селезёнку или крупный сосуд, главной угрозой становилась потеря крови внутрь тела. При повреждении желудка или кишечника возникала ещё одна беда. Их содержимое попадало в брюшную полость, где его в норме быть не должно, и могло вызвать тяжёлое воспаление брюшины — перитонит. Причём человек не всегда сразу выглядел тяжелораненым. В рекомендациях Всемирного общества неотложной хирургии «WSES guidelines on blunt and penetrating bowel injury: diagnosis, investigations, and treatment», опубликованных в 2022 году под руководством Люка Смита и большой международной группы хирургов, сказано, что «признаки раздражения брюшины могут развиваться много часов». Особенно это касается некоторых повреждений тонкой кишки. Её содержимое сравнительно нейтрально по кислотности, а бактериальная нагрузка здесь ниже, чем в толстой кишке. Поэтому выраженное раздражение брюшины после некоторых повреждений тонкой кишки может развиваться не сразу. После ранения человек какое-то время ещё может разговаривать, ходить и даже не производить впечатления человека, которому срочно нужна операция. Именно поэтому современные врачи при подозрении на проникающее ранение кишечника не ограничиваются одним осмотром, а наблюдают пациента дальше и снова проверяют его состояние.

Ну и раз уж мы говорим о штыке, стоит между делом упомянуть и его «сестрицу» пулю, ведь она и штык ранят тело совсем по-разному. Клинок движется намного медленнее и в основном повреждает то, через что непосредственно проходит. Пуля тоже рвёт и повреждает ткани на своём пути, но последствия попадания винтовочной пули при определённых условиях могут распространяться дальше. Внутри тела пуля способна начать разворачиваться боком, деформироваться или разрушаться на части. Если она быстро отдаёт тканям много энергии, те на мгновение резко растягиваются в стороны, словно их раздвинули изнутри, а затем частично возвращаются обратно. Это явление называют временной полостью. Панайотис Стефанопулос и его коллеги в обзоре «Wound ballistics 101: the mechanisms of soft tissue wounding by bullets» отмечали, что при некоторых пулевых ранениях из-за такого растяжения вокруг основного пути пули появляется дополнительная зона повреждений, особенно если пуля теряет устойчивость или деформируется. Если же речь идёт об обычной недеформирующейся пистолетной пуле, то там чаще образуется обычный раневой канал. Поэтому расхожее утверждение «чем быстрее пуля, тем страшнее рана» не совсем верно. Ещё в 1986 году американский исследователь раневой баллистики Мартин Фэклер в статье «Ballistic injury» предупреждал, что не стоит судить о тяжести ранения только по скорости пули. Важно ещё, сколько она весит, как устроена, начинает ли разворачиваться или разрушаться в теле, сколько энергии отдаёт тканям и в какой именно орган попадает. Две разные пули с похожей скоростью могут причинить совсем разные повреждения.

Возвращаемся к штыку. Существует одно расхожее утверждение, что трехгранный штык якобы оставляет раны, которые практически невозможно зашить. Дыма без огня не бывает, и такие раны действительно было трудно штопать, но трудно — это не значит невозможно. В официальной медицинской истории Гражданской войны в США «The Medical and Surgical History of the War of the Rebellion» описан случай с солдатом 12-го пехотного полка Союза, которого в ноябре 1862 года ранили штыком в живот. Хирурги свели края раны металлическими швами, сверху положили корпию (мягкий перевязочный материал из нащипанной ткани), а затем закрепили повязку коллодием — быстро высыхающей жидкостью на основе нитроцеллюлозы, эфира и спирта. После высыхания коллодий образовывал плотную плёнку и удерживал всё на месте, так что повязку не снимали до самого заживления. В отчёте отдельно сказано, что солдат выздоровел «без симптомов перитонита». Есть примеры и из нашей истории, и даже более яркие. Так, например, во время Отечественной войны 1812 года генерал Павел Алексеевич Тучков получил ранение трехгранным штыком в бою у Лубина. Там вообще была сцена, достойная воплощения на экране — после того как под ним убили лошадь, Тучков продолжил сражаться на своих двоих и оказался среди французских солдат. Позднее сам генерал вспоминал, что получил «рану штыком в правый бок», упал, а затем ему нанесли ещё несколько сабельных ударов по голове. Тем не менее, он выжил и попал в плен. Уже на следующее утро его осмотрел и перевязал Доминик Жан Ларрей, главный хирург армии Наполеона.

Многое о масштабе штыковых ран нам может поведать медицинская статистика Крымской войны. Американский военный хирург Джозеф Билл, изучавший потери британской армии, в 1882 году опубликовал работу, в которой писал примерно о 11 900 раненых, поступивших в госпитали. Штыковые ранения он нашёл только у 76 человек, и семеро из них умерли. Сразу надо оговориться, что это не абсолютные цифры, однако даже из этой выборки можно увидеть, что даже среди тяжелораненых, которых лечили в госпиталях, повреждение от штыка встречалось гораздо реже, чем от пули или артиллерийского осколка. При этом большинство зарегистрированных пациентов со штыковыми ранами всё же выжили. Есть и более наглядный пример из той же войны. 5 ноября 1854 года, в сражении при Инкермане, британский сержант-майор Эндрю Генри защищал орудия своей батареи от русских солдат. В официальном описании этого инцидента говорится, что он продолжал сопротивляться, пока не получил двенадцать штыковых ран. Генри пережил бой и позднее был награждён Крестом Виктории.

Да и сами трёхгранные штыки получили широкое распространение не из-за какого-то особенного воздействия на рану. Просто армиям нужен был длинный и достаточно жёсткий клинок, который не гнулся бы при уколе, но при этом и не был бы слишком тяжёлым, потому что весь этот вес находился на самом конце ружья и мешал солдату нормально им управлять. Плоский ножевидный штык не мог соответствовать всем этим требованиям одновременно, поэтому армии стали внедрять узкий клинок треугольного сечения, хорошо подходивший именно для укола. Сам принцип был далеко не нов, и уже был давно реализован в европейских колющих мечах вроде эстока или польского кончара.

Французы в начале XVIII века активно экспериментировали с трёхгранными втульчатыми штыками и быстро пришли к весьма удачной форме клинка с вогнутыми гранями. Да, сплошные было проще производить, но они получались тяжелее, потому что вогнутые грани выполняли ту же функцию, что и дол (ошибочно называемый «кровостоком») на клинке меча или сабли — облегчали вес без потери прочности. Вариант с вогнутыми гранями оказался настолько удачным, что Франция сохраняла подобную форму вплоть до появления модели 1777 года.

К первой половине XVIII века втульчатые штыки с треугольными и желобчатыми клинками появились у всех крупнейших европейских армий. В Британии стандартная форма втульчатого штыка сложилась примерно к 1727 году. Прусский штык образца 1740 года имел трёхгранный клинок с желобками, а прусское оружие затем копировали другие германские государства. Треугольный штык оставался настолько жизнеспособной конструкцией, что британская армия много позже получила такой даже вместе с новой винтовкой Enfield образца 1853 года.

Да, ранение штыком, даже трёхгранным, не было гарантированным билетом на тот свет, но это всё-таки была очень и очень опасная рана, которая могла приводить к повреждениям сосудов, нервов и внутренних органов, а также к тяжелым гнойным инфекциям. И до изобретения антибиотиков бороться с этим было весьма непросто. В середине 60-х годов XIX века шотландский хирург Джозеф Листер придумал обрабатывать раны карболовой кислотой, чтобы предотвратить нагноение. Он прикладывал к ранам пропитанные кислотой повязки и закрывал их тонкими металлическими пластинками, чтобы кислота не испарялась слишком быстро. Позднее Листер стал использовать специальную пасту из карболовой кислоты, льняного масла и мела. Она помогала дольше защищать рану от инфекции. Да, едкая кислота могла обжечь кожу, но для хирургии того времени это был огромный шаг вперёд. Свои результаты Листер в 1867 году опубликовал в медицинском журнале «The Lancet». По данным Королевского колледжа хирургов Англии, до введения этого метода, в 1864–1866 годах, умерли 46% пациентов Листера, а в 1867–1870 годах — 15%. Да, это не статистика исключительно по штыковым ранениям, но она довольно неплохо показывает процент смертности от любых видов ран до изобретения пенициллина.

Чем стремительнее шёл технический прогресс, чем сильнее индустриализировалась война, тем меньше была доля штыка среди всех видов ранений на поле боя. К Первой мировой войне разрыв стал огромным. Солдаты по-прежнему много тренировались со штыком, учились колоть им и идти в штыковую атаку, но основную массу ран наносили уже совсем другие средства. Да, в условиях позиционной войны штык действительно применяли во время крупных атак и боёв в траншеях, но и там он уступал место ножам, дубинкам и тесакам, которыми было проще орудовать в тесном пространстве. В остальное время им вскрывали консервные банки или использовали для других хозяйственных нужд. Например, среди раненных австралийских солдат, попавших в лазареты на Западном фронте, штыковые ранения составляли всего 0,28%. Для сравнения, около 51% боевых потерь приходилось на артиллерийские осколки, шрапнель и взрывы, ещё примерно 34% — на пули. Да, штык по-прежнему мог нанести страшную рану, когда действительно достигал тела, однако происходило это гораздо реже, чем можно подумать по картинам штыковых атак, военной пропаганде и современному кино.

Так или иначе, когда мы смотрим на цифры статистики, какими бы они ни были, важно понимать, что за ними оставались вполне реальные люди. Одни погибали от штыкового удара прямо на поле боя, другие, даже получив тяжёлые ранения, выживали и возвращались домой. Но даже для них встреча со штыком была событием, разделившим жизнь на «до» и «после». Настолько он был страшен.

***********************
А ещё у меня есть канал и паблик с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

Также я перевожу на русский разное фэнтези, тёмное и не очень. Кому интересно — смотрите описание профиля.

Не очень удобным для поклонников аутизма Ван Гога является и внушительная серия каких-то не совсем вангоговских или даже совсем не вангоговских цветочных натюрмортов, в которых малоголландский геном художника с мощной поправкой на Курбе проговаривается вопиюще. Ван Гог оказывается не только пристальным зрителем, но и прекрасным читателем.

Теперь о его болезни. Она не помогала ему, а как раз мешала, очень мешала. Она не умножала его талант, его потрясающую способность к проектированию, к развитию своего художественно-инженерного метода, его напряженной, прочти титанической душевной и интеллектуальной работе.

Настоящим чудом стало то, что, пожалуй, только Ван Гог сумел, что называется, разгадать японский визуальный геном, зашитый в гравюру, столь популярную в тогдашней Европе, парижской Европе. А ведь пытались многие, но у них оглушительно не получалось. Даже у таких гениев как Пьер Боннар и Анри Тулуз-Лотрек. Даже у Лотрека, почти аутичного, почти фанатичного, феноменально трудолюбивого. Он не разгадал тайны японской композиции, если угодно архитектуру и геометрию японского цвета, место жительства в гравюрном и картинном пространстве света. Даже такой гений как Лотрек сумел выдать только японизм, более или менее японизм.

А вот великий труженик, великий инженер своего художественного метода Ван Гог сумел. Об этом свидетельствует его, пожалуй, самый лучший, самый грандиозный, самый удивительный, самый-самый пейзаж – «Овер после дождя», хранящийся в московском ГМИИ. Эта вещь изумительная, художнически вершинная, посягающая на пейзажный космос гораздо более нагло и радикально, чем широко разрекламированная «Звездная ночь». В этом своем шедевре Ван Гог вопиюще бесстыден в своем смешении эффекта и спецэффекта гулкости умытости мира после дождя. Эта картина буквально звучит, даже без поезда на заднем плане она все равно липко, ворчливо звучала бы из-под колес проезжающей повозки. Картина мощно, демиургически кадрирована. В ней есть ощущение того, что она была всегда. В ней есть ощущение смерти автора, эффект <абсолютно японский> безавторства, самозавпечатленности.  Эта картина – просто невероятная по мощи для всего постимпрессионизма вещь. Колорит, «манера» в этом шедевре становятся необязательными деталями, даже подчас искажениями.

Как это ни странно быть может для простого зрителя, но Ван Гог - наверное самый главный мета-живописец 19 века, выдавший, пожалуй, самый мощный массив мета-живописи, живописи о живописи, живописного осмысления чужой живописи, своей транскрипции французской живописи 19 века - Делакруа, Доре, Милле.

Его транскрипции французских художников чрезвычайно тонки и глубоки. Именно в 19 веке французы начали двигаться, даже…суетиться. Даже Энгр. Французская живопись в 19 веке заразилась какой-то странной суетностью неуопокоенности, непокоя, беспокойства. Даже великий Милле в сущности суетный. Очевидно и понятно его желание приостановиться, уплавниться, совпасть с песенной распевностью, как у нашего гениального Венецианова, но не получалось и не получилось. Дерганность, суетность французская, очень буржуазная, мелочность какая-то, мельтешение в нем победили. Ван Гог же ему в собственной транскрипции сумел помочь это сделать. Ван Гог додумал и доделал Милле, как не смог сам Милле. Кстати, по-настоящему приостановится и сразу же совершит великое открытие и свершение французская живопись  только у Сезанна, современника Ван Гога. А Ван Гог нашел свою формулу приостановки беспокойных французов – он их плавит, он их расплавил. Черт возьми. он эдак даже глитчевал. Он их плавил, как ненадежное и текучее мороженное на собственном солнце. Он расплавил даже Милле. Это плавление было как разоблачение даже. Это был какой-то высший, вершинный акт художественной и художнической рефлексии.

Ван Гог, будем честны, совершенно точно и определенно должен быть отнесен к числу самых рафинированных, самых глубоких интеллектуалов в истории европейской живописи 19 века. И хватит уже завываний и камланий о безумце. Скучно и неинтересно. И глупо. А глупость Ван Гог ненавидел больше всего.

Это одна из ста вещей из ящика стола.

Недавно узнал очень интересную вещь, о которой никогда не слышал. В Германии есть русский посёлок Александровка, который сами немцы называют русской колонией. В этом году ему исполнилось 200 лет и находится он недалеко от Берлина. В Потсдаме.

В нём долгое время жили русские военные, которые остались в Европе после войны с Наполеоном.

И вот об этом местечке я узнал совершенно случайно, читая книгу Карамзина двухвековой давности. Причём в этой книге про сам посёлок ничего не было написано, потому что война с Наполеоном состоится только через 20 лет после её написания. Но один момент косвенно указал на будущую находку.

Карамзин описывает как в возрасте 20 с лишним лет он с товарищем прибыл в Потсдам. Кстати слово "товарищ" он использовал ЗАДОЛГО до того, как оно получило массовое распространение в России в 20 веке. Многие думают, что это слово изобретение большевиков, но нет. Его употребляли задолго до них.

Так вот в Потсдаме в то время работала Русская Православная Церковь, у которой не было привычного вида и она располагалась в обычном доме типа фахверк. И в ней работал один русский старичок, совсем пожилой. Бывший солдат Императорской армии России, который как можно предположить остался в Германии после предыдущей войны России с Пруссией в 19 веке.

И вот Карамзин так описывает их встречу:

"В Потсдаме есть русская церковь под надзиранием старого русского солдата, в честь царствования императрицы Анны. Мы насилу могли сыскать его. Дряхлый старик сидел на больших креслах и, слыша, что мы русские, протянул к нам руки и дрожащим голосом сказал: «Слава богу! Слава богу!» Он хотел сперва говорить с нами по-русски, но мы с трудом могли разуметь друг друга. Нам надлежало повторять почти каждое слово, а что мы с товарищем между собою говорили, того он никак не понимал и даже не хотел верить, чтобы мы говорили по русски. «Видно, что у нас на Руси язык очень переменился, – сказал он, – или я, может быть, забываю его». – «И то и другое правда», – отвечали мы. «Пойдемте в церковь божию, – сказал он, – и помолимся вместе, хотя ныне и нет праздника». Старик насилу мог передвигать ноги. Сердце мое наполнилось благоговением, когда отворилась дверь в церковь, где столько времени царствует глубокое молчание, едва перерываемое слабыми вздохами и тихим голосом молящегося старца, который по воскресеньям приходит туда читать святейшую из книг, приготовляющую его к блаженной вечности. В церкви все чисто. Церковная утварь и книги хранятся в сундуке. От времени до времени старик перебирает их с молитвою. «Часто от всего сердца, – сказал он, – сокрушаюсь я о том, что по смерти моей, которая от меня, конечно, уже недалеко, некому будет смотреть за церковью С полчаса пробыли мы в сем священном месте; простились с почтенным стариком и пожелали ему – тихой смерти"

Так вот стало интересно, а что стало с той церковью, за которой присматривал тот старичок после его смерти.

Как выяснилось, он оказался прав. Она вскоре закрылась, потому что никто за ней кроме него не стал присматривать.

И казалось бы, история должна была закончится совсем печально, но произошло неожиданное. Карамзин описывает события 1791-1792 годов, но спустя 20 с небольшим лет, недалеко от того места, в том же городе, в Потсдаме, открывается новая Православная церковь, взамен той, в которой служил старый русский солдат. И назвали её "Православная церковь святого Александра Невского". Стоит она на холме Капелленберг, чтобы её было видно издалека.

Дело в том, что в 1813 году русские и прусские солдаты плечом к плечу сражались против французов. Людей погибло не мало. После той победы, Россия возвысилась в Европе и между Россией и Пруссией установились очень хорошие отношения. Так вот прусский король Фридрих Вильгельм 3, предложил России возродить православную церковь в знак дружбы и уважения. Но не просто возродить, а построить новую и красивую церковь.

Но и это еще не всё. В дополнение, он предложил России создать в Потсдаме свою колонию, где будут жить русские. Россия разумеется согласилась и тогда было решено поселить в этой колонии, которую назвали Александровка (в честь Императора Александра Первого, под предводительством которого Россия победила). Поэтому возле церкви Александра Невского, построили посёлок, в котором поселились герои Наполеоновских войн из числа солдатского хора. Несколько сотен человек. В 1827 году они полностью заселили дома и начали обустраивать новый русский посёлок в Потсдаме.

Всего было пару десятков домов. В одном из них поселилися личный лакей Александра Первого Трановский. Сам проект поселения готовил итальянец по поручению Императрицы Марии Фёдоровны. Дома построили в форме традиционной избы. Храм освятили и он заработал. Вот те самые дома.

В этом году им исполнилось 200 лет. Храм осветили в 1829 году и на это мероприятие приезжал прусский король.

А дальше произошло ещё более интересное событие. После того, как жители посёлка умерли от старости, посёлок Александровка пришёл в запустение. Храм перестал работать и казалось бы, ситуация повторится как с церковью, в которой служил карамзинский старичок. Так и случилось.

Но после Октябрьской Революции в России, в Европу приехало огромное количество русских эмигрантов, которые привели посёлок Александровку и православный храм Александра Невского в порядок. Службы возобновились.

Сам посёлок стал наследием ЮНЕСКО и музеем, который может посетить любой желающий.

А церковь Александра Невского работает и по сей день.

Вот такая история с Александровкой и храмом.

©Геополитика Цивилизаций

Если вам понравилась статья и вы хотите видеть в ленте больше таких материалов, просьба поставить палец вверх и подписаться.

Дорогие друзья, также приглашаем вас заглянуть в наш телеграм, MAX и Sponsr.ru.

А если хотите поощрить, то легко это можете сделать здесь.

Всем добра.