user11798225

Назарьев Алексей. Несчастный Никанор. 1787-1789 гг.Именно в наши дни происходит таинство, даже мистерия обретения романом имени автора. Я всегда радуюсь этому, так как постоянно сталкиваюсь с какой-то хронической и уже почти патологической недономинированностью нашего наследия и вообще нашей культуры. Этим страдает не только история отечественной литературы, но и живописи, и музыки, и (особенно) дизайна. Да что там говорить! У нас есть образчики анонимного искусства русского авангарда — искусства гиперавторского, сверхтщеславного и честолюбивого. И когда хотя бы одну жертву извлекают из братской могилы русской анонимности, испытываешь огромное счастье.
Прекрасный литературовед Татьяна Евгеньевна Автухович провела не просто исследование, а настоящее архивное расследование и определила автора. Им оказался Алексей Петрович Назарьев — межевщик, низовой сочинитель и поэт XVIII века. Хотя статус «низового сочинителя» теперь стоит пересмотреть, ведь он написал один из главнейших памятников русской до-словарной литературы. Роман публиковался буквально накануне исторической премьеры «Словаря Академии Российской». Этот труд стал и настоящим паспортом новорожденной имперской русской нации, и невероятной по величию филологической инженерией. Академики спроектировали идеальную текстовую машину, которой к тому же повезло: совсем скоро появился великий, божественный летчик-испытатель этого сверхзвукового аппарата — Пушкин.
Я столь пафосен только ради точности. Наша широкая публика не очень понимает значение этого словаря, созданного кругом выдающихся русских интеллектуалов. Этот словарь на порядки значимее гораздо более известного словаря В. Даля, не учреждавшего, а скорее фиксировавшего языковой быт. Крайне символична дата выхода первого тома «Словаря Академии Российской» — 1789 год. Его смело можно рассматривать как Конституцию русского языка.
«Несчастный Никанор» же является выдающимся памятником этому нашему дословарному языку — хаотичному, становящемуся, еще неуклюжему. Автор зафиксировал русскую речь в тот самый критический момент, когда она была невероятно пластичной, бурной, «непричёсанной», но уже отчаянно нуждалась в кодификации. Это снимок языка в естественной среде обитания, до того, как академические редакторы и цензоры хорошего вкуса начали отсекать просторечия, канцеляризмы и архаичные обороты. Читать роман сегодня — это как смотреть на неограненный алмаз, зная, что ювелирная мастерская Академии Российской уже открылась буквально на соседней улице.
Книга читается вязко. Как и любой русский литературный текст XVIII века. Но вообще эта проза для сегодняшнего глаза и уха вполне читабельна. Стилистически она напоминает мемуары Андрея Болотова — там вообще много общего и похожего. Тогдашняя ментальность в романе словно сама себя разговаривает сквозь текст. Сам успех романа у публики объясняется его типичностью, подлинностью и, как сегодня говорят в креативной индустрии, «инсайтовостью».
Роман обладает той самой дискурсивной скованностью, которая сегодня прочитывается как эдакая благородная литературная патина. Так и чувствуется, как автору приходится ворочать валуны только складывающейся русской литературной речи. В этой связи очень интересно сопоставить русское и европейское Просвещение. У нас язык Просвещения — только рождающийся, только нащупывающий возможности ясности и прозрачности, он еще полон языковых бабок-ёжек, духов и канцеляристских бесов. Наше Просвещение с языковой точки зрения куда интереснее европейского — гораздо более резвого, прозрачного, пустоватенького, вечно ускользающего, в котором разуму крайне трудно за что-то зацепиться. Наше Просвещение было сладостно-мучительной, яркой (хотя нами сегодняшними невероятно и необъяснимо недооцененной) родовой мукой великого дома бытия — великого русского языка. Оно разговаривает гулко, грузно, чудно, часто крайне многозначно, и это безумно интересно.
В романе привлекает и то, что я бы назвал «переходом Никанора». В общем-то история Никанора — это история дурака. Человека пылкого, банального, глуповатого, скованного сословными условностями. Чем-то его судьба напоминает злоключения еще одного классического дурака — Барри Линдона. Однако в третьей части Никанор вдруг превращается из дурака в плута. Литературоведы склонны объяснять эту метаморфозу тем, что писана она была другой рукой или вовсе стала поздним случайным вкраплением. Мне так не кажется. В этом превращении фиксируется как раз понятная и ожидаемая траектория. Порой видишь, что в самом написании этого текста происходит взросление и развитие самой русской литературы, самого русского языка. Роман стал уникальным ментальным портретом этого взросления, хотя создавался он долго — более десяти лет. Сам акт вылупления ловкого плута из яйца обычного романа воспитания и жизненной неудачи крайне примечателен.
«Несчастный Никанор» — чрезвычайно значимый памятник русской словесности. Обретение романом автора должно было стать событием национального масштаба. Очень жаль, что оно осталось тихой радостью для крайне немногочисленного круга исследователей русской литературы XVIII века. Эпохальное издание книги в культовой академической серии «Литературные памятники» имело тираж 500 экземпляров. Всего. Интересно было бы сопоставить тиражи романа сейчас и в восемнадцатом столетии. Все чаще мне кажется, что мы сегодняшние «развиваемся» немного наоборот — куда-то обратно.

Мы, екатеринбургский фестиваль уличного искусства "Стенограффия" и команда Hot Singles in Your Area (HSYA), сделали вот такие милые майонезные найки. Уральские найки. Их будет пока очень немного. Посмотрим, как пойдет. Неекатеринбуржцы наверное не совсем знают о том, насколько культовым у нас является местный майонез, произведенный ЕЖК. У него даже толком бренда нет))) Но мы все его едим. Некоторые даже называют Екатеринбург майонезной столицей. В Екатеринбурге этот майонез в рекламе не нуждается, как роллс-ройс или феррари))) Просто решили повеселиться в жанре консьюмер-арта.

В живописи есть портрет и Портрет. Портрет (с большой буквы) – это тот, который над, за, мета, который как бы особая сумма портретов, слагающихся в портрет эпохи если угодно. Очень не хочется Портрет называть портретом эпохи, как-то это неточно и мелко, но все же примерно про это. Различие между портретами и Портретом – это извечный закон живописания, портретного рукорисования. Например, у Веласкеса портреты прекрасны, исключительны, но Портрет просто грандиозен, космических масштабов. А Рембрандт, в свою очередь, невероятно мощен, интенсивен на дистанции портретов, настолько тонет в бездне портрета, что Портрет у него не слагается. У Рембрандта получается не Портрет, а какое-то усилие искажения Портрета. С большой буквы у Рембрандта складывается Портрет скорее самого себя.
Портрет – это вообще очень странный живописный жанр, который предполагает растворение автора в кислоте чужой самости. В европейской живописи практически ни у кого это не получалось, но художники старались как могли. Пожалуй, ближе всех к этому гениальному и божественному саморастворению подошли Веласкес и Рубенс, но все же они были слишком Авторы, слишком Демиурги, слишком гениальны, а потому первого выдавал колорит и эскизность, а второго это человечьей самости.
Но был и великий художник, великий мастер, которому очень не повезло. Он был предельно мощен и виртуозен в портрет, но ему не повезло с Портретом, который все же пишет не только художник, но и История. Только космический гений Рембрандта сумел победить Историю на дистанции Портрета. А Хельст не сумел. А История выдала ему для его Портрета портреты людей, у которых все получилось, живущих в стране, у которой тоже все получилось. Ну так иногда бывает. Очень редко, но бывает. Ну хорошо у них, голландцев, тогда все было. Век они проливали кровь за это самое «хорошо», и оно настало. А Хельст всех этих людей и завпечатлел с невероятной живописной виртуозностью. И этого ему не могут простить до сих пор. Ну кто любит самодовольных бюргеров-победителей?
А ведь это по-настоящему прекрасный художник, который постиг тайну слияния, сцепки, органического и правдоподобного слипания, сосуществования нескольких и даже многих людей в картинном пространстве. Кстати, у Рембрандта с этим чаще всего ни черта не получалось – посмотрите на его «Ночной дозор». Не там и не то он искал. Его анатомические уроки просто ужасные. А вот групповой портрет синдиков у него хорошо получился. У Хельста групповые портреты становятся жестовыми и мимическими симфониями, клубками, единствами, общностями. Они звучат, искрятся. И на них победители, короли жизни. И они лучатся своим триумфом. А современная публика, как институт родившаяся где-то в середине 19 века, не любит счастливое, не аутичное, социальное, в хорошем смысле, искусство. Сегодняшняя публика сидит на игле драмы. Даже в потреблении живописи. Эту драму зрители добирают в загадках, в иероглифах художнических биографий и т.п. А драма обязательно предполагает падение, на дно и в говно. Драма обязательно предполагает преодоление.
А в Хельсте и у Хельста ничего этого нет и в помине. И он сам какой-то излишне успешный. На голландском художественном рынке он был королем. Круче Рембрандта без вариантов. И стоил дорого, и деньги тратил отнюдь не так бездарно, как Рембрандт. Тут встает одна огромная проблема. Сегодняшняя история искусств очень не очень благосклонна к тем творцам, кто был успешен при жизни. Счастливчики не очень счастливы во времени, в посмертной жизни. Кто сейчас помнит Зарянко и Ваувермана, Тенирса Младшего и Дюжардена, Альбани и Доменикино, Греза и Мурильо…. И этот список можно длить долго. Хельст чем-то напоминает сольного Пола Маккартни, который какой-то до неприличия счастливый и успешный. До зубовного скрежета.
А Хельст реально хорош. Как мастер, он прекрасен. У него нет технических и ремесленных недостатков. Хельст просто волшебен в передаче вещности. Он очень хорош в портретности. Кстати, его работ очень немного на рынке. Их большая часть находится в институционализированных собраниях. Все его огромные полотна уже пристроены в государственные музеи. А Хельст хорош именно в них. Особенно в групповых портретах, которых вообще нет на рынке. Еще более редкими являются его странные картины, главная из которых находится в Эрмитаже. Вообще за Хельстом нужно ехать только в два музея – Эрмитаж и амстердамский Рейксмузеум. Эрмитажный «Новый рынок в Амстердаме» - это какой-то страннейший синтез всего лучшего малоголландского, это синтез и портретности, и натюрморта, и ситискейпа, и жанра…И споры об этой странной картине еще только впереди. И прощение.
Нам пора уже простить Хельста за его успех. Простить и полюбить.

Для меня совершенно очевидно, что роман Александра Вельтмана «Странник» - это один из главных текстов русской литературы 19 века. Без малейших преувеличений и натяжек. Почему же он до сих пор малоизвестен и не входит в школьную программу? Почему он не вошел в поле активной интерпретации, не стал поводом для частых литературоведческих и не только рефлексий? Почему он до сих пор не введен в русский литературный канон?
Потому что взрослый. Вот такой у меня неожиданный ответ. Потому что он не очень походит для школьной и университетской доксы. Потому что он далек от дидактики. Русский же литературный канон обязательно должен обладать дидактическим потенциалом, способностью попасть в хрестоматию. «Странник» же принципиально не упаковывается в хрестоматию. Он сам отчасти хрестоматия. Он сам дробен и имеет очень непростую архитектонику .
Нашим жрецам-кодификаторам литературной святости обязательно нужны Онегины, Печорины, Чичиковы, Хлестаковы, Обломовы, Раскольниковы, Базаровы и прочие человекоконституции, человекокодексы. Им обязательно нужно зацепиться за крючок полезности и актуальности. Русский литературный канон собирался и собирается из книг, которые дают повод для злободневности. Мы превращаем нашу великую старую литературу в вечно актуальную, подчиняя нашу реальность, настоящее нуждам обращения нашей литературы в актуальную. Нам не впервой подчинять и уродовать реальность, актуальное и вечно страдательное настоящее нуждам вечного омоложения нашей великой литературы великого 19 века.
Александр же Вельтман будто бы специально не про это. Он пишет для взрослых, которые видимо никогда не были детьми. Это вообще какая-то особенная литература. Очень чувствуется, что эту книгу написал хороший, нередко счастливый, целостный\нетреснутый, самодостаточный и очевидно добрый человек. Этот человек не превращает свои беды в общечеловеческие. Он про хорошее, про разное.
А еще это именно текст. Это самая настоящая чистая литература, заслуживающая того самого идеального набоковского читателя, которого тогда в наших палестинах почти не было, кроме Пушкина и еще нескольких человек. Роман является удалецкой, лихой демонстрацией автором своей впечатляющей литературной мускулатуры. У него внушительные поэтические бицепсы. У него упругий пресс языковой ясности. И никакого жира вербальной архаики. В его романе русский язык уже всесилен, он уже способен абсолютно на все. Более того, здесь наш язык уже замахивается на нечто большее – на невозможное.
К замечательной, легкой, воздушной языковой игре в романе прибавляется еще и невероятное, необычное для наших палестин, оглушающее воображение. Вельтман способен легко и непринужденно воображать\представлять. Причем его воображение немножко иное, чем у Гоголя. Это несколько более европеизированное воображение. И часто Вельтман достигает гоголевских высот, и не менее часто превосходит их. Сошлюсь на авторитет гениального Льва Толстого: «Вы читали Вельтмана? — Да. — Не правда ли — хороший писатель, бойкий, точный, без преувеличений. Он иногда лучше Гоголя. Он знал Бальзака. А Гоголь подражал Марлинскому».
Вельтман почти всесилен литературно. Он хорош и в прозе, и в поэзии. И его поэтические вставки в романе совершенно органичны, оправданны. И это естественное перетекание прозы в поэзию и обратно буквально завораживает. Роман на каких-то поворотах становится и наикачественнейшей мета-литературой, что превращает его в невероятно актуальный сегодня, прото-модернистский текст.
Наш «Золотой век» дал невиданные для нашей литературы примеры мажорных интонаций, забвения обобществленной угрюмой тоски. И, что понятно и странно, литературный мажор упорно игнорируется нами, потомками. А зря. Нам сегодняшним, детям путинского благоденствия, стоит пристально присмотреться к александринской эпохе. И особенно к тому градиенту, который соединяет\отдаляет александринство и николаевское время. Даже так. Очень интересна александринская инерция в николаевскую эпоху. Нам сегодняшним пора кодифицировать некую формулу чистоты и романтических умонастроений александринской эпохи. Не исключено, что найдем много общего, а может и полезного.
Я очень многое подчеркивал в этом романе. Ну и нельзя не признать, что автор обладает прекрасным чувством юмора. Совершенно современным. Так что можно ответственно заявить, что это просто обязательная к прочтению книга. И хватит уже сравнивать Вельтмана со Стерном! Они равны в таланте, но книги у них разные и про разное.