lacewars

Двенадцатого февраля 1865 года Дмитрий Иванович Менделеев, будущий отец Периодической таблицы и ночной кошмар школьников, защитил докторскую диссертацию под названием «О соединении спирта с водою». Именно эту дату почему-то принято считать днём рождения русской водки. На самом же деле, это просто легенда. Нам очень хочется верить, что наш национальный напиток — это плод гениального научного озарения, а не результат скучных фискальных махинаций. Однако реальность, как это часто бывает, намного, намного проще.

В своей диссертации Дмитрий Иванович занимался не созданием рецептуры застольного напитка, а высокой метрологией. Его интересовало явление контракции — сжатия объема при смешивании жидкостей. Грубо говоря, если вы смешаете литр спирта и литр воды, у вас не получится два литра смеси. Объем уменьшится. Менделеев же исследовал удельные веса растворов при разных температурах. Более того, в его работе вообще не фигурирует цифра в 40% как некий оптимум. Химик выделил наиболее интересные физические свойства у раствора крепостью 46 %. Но даже этот раствор он рассматривал исключительно как объект физико-химического исследования, а не как содержимое графина. Менделеев, к слову, предпочитал сухое вино и вряд ли оценил бы приписываемое ему авторство «казённого вина».

Так откуда же взялись сакральные 40%, ставшие стандартом? Дело в том, что до середины XIX века крепость алкоголя в России измеряли методом «отжига». Вино (тогда водку называли хлебным вином) наливали в медную посудину, подогревали и поджигали. Если выгорала ровно половина объёма, напиток считался качественным — это был «полугар». В пересчёте на современные градусы полугар имел крепость около 38-39%. Но в 1860-е годы в дело вмешался министр финансов Российской империи Михаил Христофорович Рейтерн. Взимать акцизный налог с крепости 38 градусов было неудобно: сложные дроби, лишняя головная боль для мытарей. Поэтому министр взял, да и округлил стандарт до 40 градусов. Во-первых, так проще считать налоги, а во-вторых, это создавало некий «запас прочности» на усушку и утечку при транспортировке и хранении. Потребитель в любом случае получал свои гарантированные градусы, а казна — свои гарантированные рубли. Так что за классическую «белоголовую» стоит поднимать тост не в честь химика Менделеева, а в честь министра финансов Рейтерна. Стандарт был закрёплен законодательно в Уставе о питейных сборах в 1886 году.

Но настоящая революция произошла ещё позже, и она была технологической. В конце XIX века Россия перешла к государственной винной монополии. Государство, желая контролировать доходы и (якобы) здоровье подданных, решило продавать только «чистое вино». На смену старым перегонным кубам, дававшим ароматный дистиллят с привкусом исходного сырья (ржи или пшеницы), пришли ректификационные колонны, выдавашие чистейший спирт — 96%, лишённый всякой индивидуальности, сивушных масел и «души». Полученный спирт разбавляли водой и пропускали через угольные фильтры. Технологию разрабатывал не Менделеев, а специальный Технический комитет, куда входили другие ученые — Кучеров и Вериго. Именно тогда и появилась современная водка: химически чистый раствор спирта в воде, продукт скорее индустриальный, чем гастрономический. В 1894 году правительство запатентовало «Московскую особенную», и с тех пор мы пьем, по сути, разбавленный медицинский спирт, облагороженный углем.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

История знает множество примеров, когда великие трагедии начинались с сущего пустяка. Так и самое кровавое студенческое побоище в истории старой доброй Англии началось из-за того, что вино в кабаке оказалось кислым. На дворе стоял февраль 1355 года. Англия только-только прочухалась после эпидемии Чёрной смерти, прошедшейся катком по стране всего за шесть лет до описываемых событий. В те времена Оксфорд был этакой «коммунальной квартирой», где рядом были вынуждены уживаться два непримиримых врага: «город» (town) и «мантия» (gown). С одной стороны — бюргеры, торговцы и ремесленники, люди приземленные, выжившие после чумы и пытающиеся свести концы с концами. С другой — школяры и клирики, народ привилегированный, заносчивый и, что греха таить, часто пьяный. Студенты того времени были людьми церкви (носили тонзуры), а значит, подчинялись церковному суду, а не светскому. Для обычного горожанина это выглядело так: эти умники могут разгромить твою лавку, а судить их будет «свой» епископ, который пожурит и отпустит. Раздражение копилось десятилетиями, пока не прорвалось в таверне «Свиндлсток».

Десятого февраля, в день святой Схоластики, двое студентов — Роджер де Честерфилд и Уолтер де Спрингхьюз — решили пропустить по стаканчику. Это были уже не юнцы, а вполне состоявшиеся ректоры приходов, приехавшие повышать квалификацию. Зайдя в таверну на перекрестке Карфакс, они заказали вина. Напиток, поданный трактирщиком Джоном де Кройдоном, господ студентов не удовлетворил. Было ли вино действительно прокисшим или у клириков просто было дурное настроение, мы уже не узнаем, но диалог не задался. Де Кройдон, который по совместительству был другом мэра (классическая схема «бизнес и власть»), в ответ на претензии послал господ студентов к такой-то матери, за что в направлении его головы тотчас полетела деревянная кружка.

С этого броска и началась массовая драка, вскоре выплеснувшаяся на улицу. Через полчаса по всему городу зазвонили колокола: церковь Святого Мартина призывала горожан к оружию, а университетская церковь Девы Марии мобилизовала студентов. Сначала это напоминало обычную стенку на стенку, к которым в Оксфорде давно привыкли. Канцлер университета Хамфри де Черлтон даже попытался выступить миротворцем, но, получив стрелу в свою сторону, мудро решил ретироваться. К вечеру стороны разошлись, но это было лишь затишье перед бурей. На следующее утро мэр и его подручные решили, что полумерами тут не обойтись. Они кинули клич по окрестным деревням, и вот тут ситуация для студентов стала критической. В город вошла двухтысячная толпа крестьян под чёрным знаменем, жаждущая крови «книжных червей». Это была уже не драка, а карательная операция.

Школяры забаррикадировались в своих колледжах (кроме Мертон-колледжа, который славился своими тихонями и который погромщики почему-то не тронули), но это мало помогло. Разъяренные горожане вламывались в общежития, вытаскивали студентов и устраивали расправу. Особым шиком у погромщиков считалось снятие скальпа с клириков — жуткая пародия на тонзуру, символ их духовного статуса. Трупы сбрасывали в Темзу, закапывали в навозные кучи и топили в выгребных ямах. По итогам двухдневной вакханалии 63 студента были убиты, количество погибших горожан составило около 30 человек. Город лежал в руинах, учебный процесс был парализован, а выжившие школяры разбежались кто куда.

Разбираться в этом бардаке пришлось самому королю Эдуарду III. Казалось бы, следовало наказать зачинщиков — тех самых студентов, метнувших кружку. Но у короля была своя логика. Ему нужны были образованные чиновники и юристы, которых поставлял университет, а не торговцы элем. Поэтому вину целиком и полностью возложили на город. Мэра и бейлифов отправили в лондонскую тюрьму Маршалси (ненадолго, но унизительно). А город Оксфорд приговаривался к ежегодному публичному унижению: каждое 10 февраля, в день святой Схоластики, мэр, бейлифы и 60 уважаемых горожан должны были идти с непокрытыми головами через улицы к церкви Девы Марии. Там они обязаны были присутствовать на мессе по убитым студентам и платить штраф университету — по одному пенни за каждого погибшего школяра. Итого 5 шиллингов 3 пенса.

Вы думаете, это наказание продлилось пару лет и забылось? Как бы не так. Ритуал соблюдался в течение 470 лет! Представьте: на дворе уже эпоха Просвещения, потом промышленная революция, паровозы ездят, а мэр Оксфорда все ещё ходит каяться за драку времён XIV века. Лишь в 1825 году очередной градоначальник отказался участвовать в этом фарсе. Но официальное примирение наступило только в 1955 году — ровно через 600 лет после погрома. Университет наконец «простил» город, мэру вручили почетную степень, а вице-канцлеру дали звание почётного гражданина.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

В феврале 1913 года мир доживал свои последние спокойные месяцы. И именно в этот момент, словно желая напоследок развлечь человечество перед грядущей мясорубкой, а может наоборот, возвещая о грядущих потрясениях, небо послало землянам знак. Это событие позже стало известно как Великая метеорная процессия 1913 года. И слово «процессия» здесь подходит куда больше, чем «метеорный поток».

Девятого февраля, в день святого Кирилла (отчего явление позже получило название «Кириллиды»), около девяти часов вечера по восточному времени в небе над Северной Америкой появились огненные шары. Они шли неспешно, величественно, словно эскадра линейных кораблей на параде. Небесные тела двигались практически горизонтально, параллельно поверхности Земли, и наблюдатели, раскрыв рты, смотрели на это световое шоу около пяти минут. Очевидец из Аппина, провинция Онтарио, описывал увиденное: «огромный метеор появился, двигаясь с северо-запада... по мере приближения стало видно, что он состоит из двух частей и выглядит как два бруска пылающего материала, один за другим. Они выбрасывали постоянный поток искр». Представьте себе, как через все небо плывёт армада из 40–60 ярких болидов. Лидирующие объекты, по словам свидетелей с Бермудских островов, напоминали «большие дуговые лампы фиолетового цвета», а за ними следовал шлейф из желтых и красных обломков. Это напоминало замедленную съемку артиллерийского обстрела, только снаряды летели не в города, а сквозь атмосферу.

Разумеется, реакция публики была вполне предсказуемой для того времени. Если сегодня мы бы схватились за смартфоны, то в 1913 году люди хватались за сердце и молитвенники. В городке Эсканаба, штат Мичиган, местная пресса меланхолично констатировала, что многие жители ожидали конца света. В Батавии и Нунда-Дансвилле, штат Нью-Йорк, настроение было схожим: обыватели готовились к Апокалипсису, не иначе. Процессия была не только яркой, но и громкой. Через несколько минут после пролёта (что говорит о значительной высоте объекта) до земли докатывался грохот. Люди слышали раскаты, похожие на гром или отдалённую канонаду, а в некоторых местах Канады дома и земля буквально дрожали. Астроном Уильям Пикеринг позже использовал эти данные о звуке, чтобы вычислить высоту полёта — около 56 километров. То есть, это происходило пугающе низко по космическим меркам.

Главным летописцем этого события стал канадский астроном Кларенс Чант. Сам он шоу пропустил, но собрал более сотни показаний очевидцев — от фермеров Саскачевана до моряков в Атлантике. И когда он нанёс точки наблюдений на карту, перед ним открылась удивительная картина. Все сообщения выстраивались в идеальную дугу большого круга. Болиды видели в Канаде, в США, на Бермудах и даже с бортов кораблей у побережья Бразилии. Общая протяженность зафиксированного пути составила более 11 000 километров. Ни один обычный метеор не способен пролететь полмира, сохраняя строй и не сгорая. Чант пришёл к выводу, что это был не просто метеорный поток. Земля на короткое время обзавелась естественным спутником. Некое небесное тело, или группа тел, было захвачено гравитацией нашей планеты и вышло на низкую околоземную орбиту. Это была «вторая луна», правда, очень маленькая, рыхлая и обречённая на гибель. Позднее, уже в космическую эру, исследования Чанта дополнил Джон О’Киф из NASA. Он предположил, что эти «Кириллиды» могли быть остатками целого околоземного кольца, сформировавшегося, возможно, из выбросов лунного вулкана.

Процессия 1913 года была уникальным случаем, когда люди могли наблюдать медленную смерть спутника в реальном времени. Болиды входили в атмосферу по касательной, «чиркали» об нее, теряя скорость и разваливаясь на куски, чтобы, в конце концов, рухнуть где-то в южной Атлантике. Мы привыкли считать небо чем-то незыблемым, где солнце встает на востоке, а звезды висят гвоздиками на черном бархате. Но даже с неба иногда прилетают шальные пули.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

Двадцать седьмого января (8 февраля по новому стилю) 1837 года на окраине Петербурга, где дачи перемежались с огородами, а снег лежал по колено, состоялась дуэль, попавшая на страницы всех школьных учебников России. Цилиндры, пистолеты, благородные профили. Но если отринуть весь романтический флёр, мы увидим грязную, липкую драму, в которой гения травили методично и со вкусом, как загоняют волка флажками. К зиме 1837 года Александр Сергеевич Пушкин находился в состоянии глубокого кризиса. Чем не преминуло воспользоваться светское общество.

Всё началось с мерзкой бумажки. Четвертого ноября 1836 года городская почта разнесла по друзьям поэта «Патент на звание рогоносца». Анонимный пасквиль намекал, что Пушкин не просто рогоносец, а заместитель самого Дмитрия Нарышкина (мужа фаворитки Александра I). То есть, намек был не столько на Дантеса, сколько на царя. Это был плевок в лицо. Главным героем этого водевиля был Жорж Дантес — кавалергард, красавец, приемный сын барона Геккерна и, скажем прямо, человек с весьма гибкой моралью. Светский Петербург с упоением наблюдал, как этот блестящий офицер нарезает круги вокруг супруги поэта Натальи Николаевны. Для них это была комедия, для Пушкина — трагедия.

Первую дуэль удалось замять, ибо Дантес внезапно женился на Екатерине Гончаровой, сестре Натальи Николаевны. Пушкин был вынужден отозвать вызов. Казалось бы, инцидент исчерпан. Но нет. Дантес продолжал нагло смотреть на жену поэта, а старый барон Геккерн — плести интриги. Двадцать шестого января Пушкин написал старику письмо. Поэт, отбросив всякую дипломатию, высказал всё и про «побочного сына», и про сводничество, и про то, что он, Пушкин, не позволит каким-то проходимцам марать честное имя своей жены. Он знал, что после таких слов стреляются. Без вариантов.

Условия дуэли, выработанные секундантами, предполагали десять шагов барьера. Стрелять можно с любого расстояния на пути к барьеру. Никакой стрельбы в воздух и по конечностям. Оба шли убивать.

День дуэли выдался морозным, около -15 градусов, с пронизывающим ветром. У Чёрной речки снег был глубоким, секунданты утоптали тропинку. Дантес выстрелил первым, не дойдя шага до барьера. Пуля — кусок свинца весом 17 граммов — ударила Пушкина в низ живота. Удар был такой силы, что поэта сбило с ног. Он упал лицом в снег, но нашел в себе силы приподняться. «У меня хватит сил на выстрел!» — крикнул он. Дантес, послушно следуя кодексу, встал боком, прикрыв грудь рукой. Пушкин выстрелил. Дантес упал. «Я убил его?» — спросил поэт. «Ранен», — ответили ему. «Странно, я думал, что мне доставит удовольствие убить его, но я чувствую теперь, что нет...» — якобы произнес Пушкин, но это уже, возможно, легенда.

В реальности Дантеса спасла пуговица. Пуля пробила мягкие ткани руки и ударилась о пуговицу мундира, лишь контузив грудь. Пушкин же получил смертельное ранение: раздробление крестцовой кости, разрыв вен, перитонит. Два бесконечно долгих дня он  будет умирать в квартире на Мойке, 12. Медицина того времени была бессильна. Врачи, даже лучшие светила вроде Арендта и Даля, по сути, лишь наблюдали за агонией. Пушкину ставили пиявки (которые только ослабили организм кровопотерей), давали опиум и прикладывали холод. Боль была чудовищной. Поэт, чтобы не пугать жену криками, кусал себе руки.

Николай I, узнав о трагедии, прислал записку: «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение...». Император обещал позаботиться о семье, и слово сдержал — долги были заплачены, сыновья определены в пажи. Двадцать девятого января в 14:45 сердце поэта остановилось. Россия потеряла своё «солнце», а Дантес... Дантес сделал блестящую карьеру во Франции, стал сенатором и дожил до глубокой старости, ничуть не раскаиваясь в содеянном. Для него это был лишь эпизод, удачный выстрел, позволивший вырваться из «варварской страны» в «цивилизованный» Париж.

***********************
А ещё у меня есть канал в Телеграм с лонгридами, анонсами и историческим контентом.