В допетровской России отношение к растениям было, скорее, утилитарным. В садах и аптекарских огородах выращивали вкусное и полезное, а красота была вторична. Меняться ситуация начала в 18 веке. Некоторые тенденции цветочной моды можно заметить и на картинах (в конце будет подборка).

И. Е. Забелин в работе «Московские сады в 17 столетии» отмечал: «Приведенные выше песни отчасти уже обозначили характер нашего древнего садоводства. В зеленом саду росла яблоня кудрявая-наливчата, груша зеленая, вишенье, калина, малина, черная ягода смородина, - кусточки частые, цветы алые, лазоревые... Следовательно, русские древние сады были по преимуществу плодовые. Иначе и быть не могло. В древнее время сад прежде всего был заведением хозяйственным. Это был тот же огород, и только плодовые деревья и кусты давали ему название сада. Очень естественно, что и самое устройство наших древних садов малым чем отличалось от устройства обыкновенных огородов, и мы едва ли много ошибемся, если скажем, что древние сады совершенно походили на теперешние крестьянские сады в подмосковных селах и деревнях… Без сада или огорода и двор не был двором. Павел Иовий, приезжавший в Москву в начале XVI столетия, говорит в описании своего путешествия, что в Москве – “при каждом почти доме есть свой сад, служащий для удовольствия хозяев и вместе с тем доставляющий им нужное количество овощей; от сего город кажется необыкновенно обширным”».

Информация о цветах в работе Забелина относится к садам, принадлежавшим царским особам: «В том же 1635 году Царь Михаил Федорович развел большой сад в любимом своем селе Рубцове, названном впоследствии Покровским по соборной церкви Покрова, построенной в память отражения от стен Москвы Королевича Владислава в 1619 году…  Должно полагать, что Олеарий, в записках о своем пребывании в Москве, упоминает именно о Покровском саде и рассказывает, что царь, желая хорошо устроить этот сад и украсить его дорогими и редкими растениями и цветами, не жалел никаких издержек. В это время, по свидетельству Олеария, появились у нас и садовые или махровые розы, вывезенные в Москву немецким купцом Петром Марселиусом из Готторпских садов герцога Голштинского. Прежде в садах наших разводился только шиповник. Доказательством особенных забот царя Михаила Федоровича о Покровском саде может служить и щедрая по времени награда доктору Сибилисту: 1641 года 3 апреля ему выдан серебряный, золоченый кубок весом в 3 фунта 12 зол., десять аршин атласу червленого, десять аршин камки алой, сорок соболей в 50 рублей, всего на 86 рублей… В 1670 г. разведен был Круглый огород, назначенный для аптекарских растений, прозванный аптекарским. В этот Круглый огород привезено было из Синбирска в 1673 г. окт. 23 свежих пеньков и корней для посадки: 1100 пенков сверобариннику, 800 кореней лилеи пестрой, 550 чижова глазу, 500 кропу дикопольного, 150 игирю, 100 арингиум, 500 бедренцова, 93 коряефилату, 100 касатцу, 70 агримони, 100 святого Яна зелья, 250 цыхории, 180 целидонии, 180 шалвеи, 24 девесилу, 500 колсалиды, 60 шпарагу, 70 пижмы, 50 головички, 30 малвы . В 1674 г. июля 18, царь снова послал за море для покупки заморских семен, дерев и трав астраханца Ивана Савельева». Эти растения перекочевали в 18 век, когда новые виды цветов в Россию завёз Петр I.

При Петре I в Российской империи появились тюльпаны, подсолнечник, который до 19 века выращивался только для декоративных целей, а также некоторые овощи. Для закупок новых растений за границей и благоустройства парков и садов в Москве и Санкт-Петербурге в 1710 году была учреждена  Садовая контора, которая входила в Канцелярию строений. Был создан Ботанический сад на Аптекарском острове, где помимо лекарственных трав собирали и декоративные растения. Появились оранжереи в Петергофе и Летнем саду, где выращивали цитрусовые, пальмы, лавры и пеларгонии. В то же время в Россию завезли первые кактусы. Появились и первые гладиолусы, правда, в то время это растение считалось, скорее, лечебным, а более красивые сорта появились к началу 19 века. В 18 веке появились фуксии. Известно, что в Петергофе 18 века высаживали  розы,  тюльпаны, анемоны, нарциссы, гиацинты, ирисы, цикламены, пионы, пионы, флоксы, лихнисы, гвоздики. Примечательно, что в 19 веке в Петергофе вторыми по массовости цветами после роз стали левкои.

К сожалению, в мемуарах 18 века редко описывают садовые растения. Из книги Д. Д. Благово «Рассказы бабушки»: «В Сяскове в то время сад был пребольшой, цветников было мало, да и цветов тогда таких хороших, как теперь, не бывало: розаны махровые, шиповник, касатики, нарциссы, барская спесь, пионы, жонкили. Сады бывали все больше фруктовые: яблоки, груши, вишни, сливы, чернослив и почти везде ореховые аллеи». Втор также упоминает курьёзную историю: «Был один очень смешной и забавный случай, который доказал, до чего Герардша была предана митрополиту, но только едва с нею от испуга не сделалось удара. Как охотница до цветов и до всякой садовой новинки, она где-то себе достала тогда новое зимующее растение фраксинель с очень пахучими листьями, схожими по запаху с лимонною цедрой. Цветы этого растения темно-розовые. Каким манером зашел разговор у Герардовой с Филаретом об этом цветке — не знаю, только она возила ему показывать ветку с цветком, он похвалил, но сказал: "Хорошо растение, а ежели бы цветок был белый, думаю, было бы еще лучше". Достаточно было этого слова митрополита, чтобы Герардова стала добиваться иметь такое растение с белым цветком; она справлялась, узнала, что есть, и себе добыла; а так как подал эту мысль митрополит, то и назвала растение "Филаретова мысль", а потом просто стала называть "Филарет". Вот как-то, год ли, два ли спустя, митрополит был весною болен. Екатерина Сергеевна к нему ездила узнать об его здоровье и велела утром на следующий день сходить еще человеку на подворье, и чтобы к тому часу, когда она встанет, он вернулся и ей доложили бы об ответе. Поутру приходит к ней ее садовник и говорит: "Я не знаю, как вам доложить, сударыня: у нас случилось несчастье".

— Что такое? — спрашивает она.

— Да что-с, "Филарет"-то ведь умер.

С Екатериной Сергеевной дурно, чуть не удар.

— Кто тебе сказал? почему ты знаешь? — спрашивает она, растерявшись.

— Я сам видел, замерз, — говорит садовник, чуть не плача.

Та и понять не может, что такое он ей говорит.

— Как замерз?

— Да-с, хорошо был закутан на зиму, а не прозимовал, замерз… |

Тут только она догадалась, что идет речь совсем не о митрополите, а об растении».  Практически во всех более-менее крупных усадьбах уже были свои теплицы и оранжереи. Сады и оранжереи были предметами гордости и хвастовства. Часто теплолюбивые растения выращивали в кадках и  летом выносили на улицу, а когда холодала, забирали назад в тёплые помещения. В 1820-х в моду вошли вербены и петунии.

Цветы активно использовали в качестве украшений. Бабушка Д. Д. Благово отмечала, что невесты-дворянки екатерининского времени часто украшали головы венками из красных роз, а мода на флёрдоранж пришла уже в 19 веке. Для украшения причёсок часто использовались фиалки. После нашумевшего романа Александра Дюма заинтересовались камелиями.

Если в 18 веке выращивание цветов было, скорее, барским занятием, то в 19 веке цветоводство стало модным увлечением. Возле многих частных домов в первой половине 19 века появились палисады (фр. Palissad — изгородь, забор). Изначально палисадом, или палисадником называли собственно само ограждение, отделяющее домовладение от дороги, а затем название распространилось и на маленький садик, который часто стали там сажать. Растения радовали глаз и хоть немного спасали от пыли. В «Мёртвых душах» в доме с палисадом жила приятная дама, к которой со сплетнями приехала дама, приятная во всех отношениях: «Коляска остановилась перед деревянным же одноэтажным домом темносерого цвета, с белыми деревянными барельефчиками над окнами, с высокою деревянною решеткою перед самыми окнами и узеньким палисадником, за решеткою которого находившиеся тоненькие деревца побелели от никогда не сходившей с них городской пыли».

Во второй половине 19 века ни одна дача не обходилась без сирени или жасмина, хотя выращивали их в России и раньше. Из воспоминаний Екатерины Андреевой-Бальмонт: «Лето мы всегда проводили на даче в Петровском парке под Москвой… Дом был барский, великолепный. Снаружи он походил на дворец своими огромными окнами, размеры которых тогда поражали. Террасы с двух сторон дома спускались в сад, за ним парк из старых развесистых деревьев. Я помню несколько очень старых сосен, лип, серебристый тополь, который мы, дети, вчетвером не могли обхватить. Потом шли насаждения моей матери: дубы, лиственницы, каштаны, которые вырастали вместе с нами. Огромные кусты сирени, доходившие до второго этажа, до окон нашей детской, жасмина, барбариса, бересклета… Передний балкон был сплошь заставлен лавровыми деревьями в кадках, пальмами и цветущими растениями: камелиями, розами, азалиями, так что из сада на террасу ничего не было видно».

Высоко ценились цветы с запахами. Из воспоминаний искусствоведа Александра Бенуа: «Особенную прелесть придавало даче дяди Сезара необычайное количество цветов, за которыми ходил специальный садовник. И как же пахли все эти цветы! Особенно мне памятны с тех пор пряный запах гелиотропа, аристократический горьковатый резеды и сладко-дурманящий душистого горошка. Все эти божественные ароматы почему-то не пользуются фавором людей середины XX в., помешавшихся па том, чтобы цветы были как можно более пышны и красочны, и это хотя бы в ущерб их аромату. Здесь же все эти благовония сливались в настоящую симфонию, к которой в начале лета присоединялся запах цветущей черемухи и сирени, а позже густой, бальзамический дух липового цвета. Лип было много в саду дяди, и липами же был обсажен тот канал, что тянулся вдоль Золотой улицы и служил резервуаром для фонтанов Золотой горы и для марлийских прудов. Воспоминания о петергофской даче дяди Сезара приобретают во мне особую остроту, когда мне удается вызвать в себе как помянутую “симфопию запахов”, так и все те звуки, которые в нее вплетались».

На окнах многих городских обывателей в 19 веке появились горшки с цветами. Милые герани (которые на самом деле пеларгонии), фиалки, бегонии, фикусы, которые в советское время заклеймили символом мещанства, и многое другое. Состоятельные господа стали в гостиных ставить кадки с пальмами и прочей экзотикой. Иногда люди сажали в ящиках и горшках весенние цветы за несколько недель до Пасхи, чтобы украсить ими праздничный стол. Нарциссы, гиацинты и не только часто можно увидеть на пасхальных натюрмортах. Из воспоминаний артиста Александра Вертинского: «После бенефиса, в первом часу ночи, захватив с собой только те цветы, которые были посажены в ящиках: ландыши, гиацинты, розы, сирень в горшках, — я на трёх извозчиках поехал домой, в Грузины. Подарки я оставил в театре, в конторе».

Надо заметить, что цветы со временем стали серьёзным бизнесом. В 18 веке для личных целей дворяне выращивали их сами. Захотела барыня розу в волосы к балу – сорвала в своём саду или оранжерее. Растения покупали в немногочисленных питомниках, выписывали из-за границы, чем-то более демократичным можно было разжиться у друзей или соседей. Некоторые владельцы оранжерей иногда продавали свежесрезанные цветы заинтересованным лицам, например, перед балами, но это, как сказали бы сейчас, был «нишевый бизнес». Иногда собственноручно собранными цветами торговали крестьянки. Бедная Лиза продавала ландыши. Появлялись и цветочные лавки.

В 19 веке спрос на цветы вырос. При этом речь шла и о посадочном материале, и о срезанных цветах. Публицист И. И. Пушкарев 1841 году писал: «Страсть украшать комнаты цветами, принадлежавшая прежде исключительно одним знатным домам, переходит ныне постепенно и в низшие сословия, и с каждым годом умножаются цветочные магазины и разносчики цветов; прежде устроены были цветочные лавки только напротив Казанского собора, а ныне найдете много таких лавок в разных частях города».

Цветами декорировали помещения во время праздничных мероприятий (балы, праздники, свадьбы, дни рождения, именины, иные важные даты). Букеты стали дарить артистам (ранее такой моды не было, а в 19 веке у популярных артистов уже складывались почти что фан-клубы, и поклонники стали присылать кумирам после выступлений подарки и букеты, иногда лично от себя, иногда вскладчину). Букеты стали дарить именинницам. Во второй половине 19 века появилась мода на венки на похоронах.

В 1859 году адъюнкт-профессор Горыгорецкого земледельческого института Э. Ф. Рего тоже отмечал возросший интерес к цветам: «В последнее время любовь к цветам распространилась не только между высшим сословием, но мало-помалу начала проникать и в низшие слои общества; особенно среднее сословие начинает свыкаться с комнатными цветами и букетами, а простые поселяне — с разведением некоторых цветов, удобно разводимых ими в своих огородах. Подобная любовь к цветам, распространяющаяся между поселянами, служит довольно верным указателем развития довольства между ними и усовершенствования их нравственных способностей. Если разведение цветочных растений для многих лиц составляет приятное развлечение, то тем не менее цветоводство как ремесло может доставить и немалую прибыль, особенно в больших городах, где цветы и букеты продаются в большом количестве и за довольно значительную цену».

Со временем в России стало появляться всё больше питомников. Общества любителей садоводства, появились в Москве в 1853 году и в Санкт-Петербурге в 1858 году. При них действовали питомники и сады, проводились выставки, публичные чтения и курсы, издавались книги. Российское общество садоводства организовало в Санкт-Петербурге международные выставки 1869, 1883 и 1899 годов; всероссийские выставки прошли в 1890 и 1899 годах. Уроженец Германии Герман Эйлерс стал одним из первопроходцев этого бизнеса. Летом 1860 года по приглашению князя Н. Б. Юсупова он приехал в Петербург и стал работать садовником при Юсуповском дворце на Мойке. Скопив денег, он начал собственное дело. Он открыл свою теплицу, а в 1869 году известный цветочный магазин. В итоге он стал официальным поставщиком императорского двора, а первый магазин разросся до крупной сети. Эйлерс продавал множество роз, а также научился выращивать круглый год ландыши. Фирма Эйлерса существовала до Первой мировой войны. Из-за антигерманских настроений дело пришлось закрыть. Бизнесмен умер в июле 1917 года, а дети его уехали в Германию. В 20 веке у Эйлерса в столице появились конкуренты. Объединение прибалтийских хозяйств «Помещик» раскинуло по всему городу 40 магазинов.

Полноценные цветочные магазины стали активно открываться в России в 1880-х. Этому способствовало ещё и развитие железнодорожного транспорта. В Москве цветочный магазин открыл купец Фёдор Ноев в 1883 году на улице Петровке. Он также завёл цветочное хозяйство в Подмосковье, а в 1889 году заложил в окрестностях Сухуми питомник гиацинтов. Другой известный цветочный магазин в Москве конца 19 века описывает Екатерина Андреева-Бальмонт:  «Мы шли через Дмитровку в Богословский переулок. Не доходя до Петровки, мы звонили у двери цветочного магазина. В воскресенье он был закрыт, и нам долго не открывали. Хозяин, узнав, кто гость, поспешно шел навстречу к отцу и очень приветливо встречал нас. Сам Фомин, седой толстенький человек, уводил отца к себе в комнаты, а мы на несколько минут оставались одни в полутемном магазине и рассматривали по стенам венки из бумажных цветков, восковые цветы под стеклом рядом с портбукетами костяными, золотыми. Отец скоро возвращался в сопровождении Фомина, который нес связку ключей. Он сам отпирал нам свою оранжерею. Из теплого отделения, где стояли в зеленых полках в виде лестницы, поднимающейся к самому потолку, обыкновенные зеленые растения в горшках, травы, свешивающиеся, как длинные бороды, мы переходили во второе, более жаркое отделение, где мы задерживались дольше. Да, это были чудеса! Ландыши цвели в середине зимы! В третьем отделении теплицы, для пальм, было страшно жарко, мы уже еле дышали в шубах, со стеклянного потолка ручьями стекала вода. Мы только мельком взглядывали на гордость Фомина — цветущую араукарию или апельсиновое деревце под стеклянным колпаком. Через прохладные сенцы мы выходили на воздух. Фомин провожал нас до выходной двери и, прощаясь, говорил, что «к празднику ваша супруга может получить от меня такие-то и такие-то розы», и он произносил мудреные названия, “а розовые камелии я специально для нее выгоню”».

Много цветов благодаря развитию транспорта завозилось из-за границы. Русский химик С. П. Вуколов, работавший в 1887–1889 годах в Парижском университете, писал: «Роза занимает первое место среди цветов юга Франции по количеству ее производства и вывоза, по красоте и дороговизне цветов… Разновидности роз весьма многочисленны, и разводятся из них обыкновенно те, которые в моде в данное время… Из всех этих разновидностей в Россию отправляют преимущественно розовые, ярко окрашенные, даже прямо красного цвета. Таковы вкусы русских покупателей, говорят цветоводы. То же самое и с гвоздикой, которой вывозятся в Россию почти только красные разновидности. Этот спрос цветоводами объясняется тем, что при туманном северном небе нельзя иметь в оранжереях столь ярко окрашенных цветов, какие получаются здесь».

После революции люди любить цветы не перестали, но цветочных магазинов по понятным причинам убавилось. Расти их число начало в послевоенные годы, но это уже другая история.

Часть информации я взяла тут:

Андреева-Бальмонт «Воспоминания»

Д. Д. Благово «Рассказы бабушки»

И. Е. Забелин в работе «Московские сады в 17 столетии»

https://gardenhistory.ru

https://www.kommersant.ru/doc/3961199

И ещё немного картин с цветами садовыми и домашними:

1. Растут уровни кортизола и норадреналина. Это приводит к резким перепадам настроения и раздражительности. Человек становится беспокойным, спонтанным, любая мелочь может загнать его в стресс или вызвать истерику.

2. Помимо проблем с самоконтролем, начинаются беды с вниманием. Человеку сложнее удерживать долго одну мысль, но при этом он не может резко переключаться между задачами. Это опять же вызвано гормональным дисбалансом, но я выделил в отдельный пункт, т.к. это влияние не на характер, а на когнитивные функции.

3. Такое явление как микросны: при монотонной деятельности мозг человека отключается, на короткое время погружая его в сон. Сон со сновидениями! Это может быть принято суеверным человеком за озарения или провидение. Как правило сновидения в микроснах связаны с текущей деятельностью человека, который засыпает буквально на ходу. И Пётр и Наполеон были людьми параноидальными и мнительными. Можно представить, как микросны влияли на их восприятие реальности.

4. Внезапно, дефицит сна очень сильно снижает эмпатию. Человек утрачивает возможность считывать чужие эмоции, сострадать и становится более жестоким по отношению к окружению. Все это опять же происходит на гормональном уровне. Для правителя это фатально.

Отдельно отмечу, что Пётр чаще проваливался в микросны во время работы с документами, после чего часто рвал бумаги или резко менял планы. А вот Наполеон начиная с 1808 года стал проваливаться в микросны прямо во время сражений. Если вначале его отключение от реальности было похоже на транс, и возвращаясь в сознание он принимал правильные решения, то позднее начинал творить лютую дичь. Характер его тоже сильно испортился и в кампании 12ого года он не позволял никому перечить себе или давать советы. А под Ватерлоо после бессонной ночи задремал на ходу и придумал, что солдаты должны двигаться в бой только когда земля подсохнет и прогреется. Прусаки не стали ждать, подошли и наваляли наполеоновской пехоте.

Причем, если рассматривать правление обоих императоров, то мы видим, как они оба медленно но верно скатывались с пучину паранойи и безумия.

Само собой у обоих из них были проблемы со здоровьем, причем схожего толка. Оба страдали гонореей, которая поразила не только императорские пиструнчики и мочевыводящую систему. Они испытывали проблемы с мочеиспусканием, при этом моча буквально отравляла кровь.(говорю очень упрощенно, медики смогут лучше объяснить).

Когда организм не справляется с выводом некоторых ферментов через «пописать», они могут вызвать интоксикацию, которая даже по мозгу и сознанию бьет. На фоне их обычных тиков, припадков и истерик - это просто фатально.

Отдельно замечу, что гипотезы об отравлении обоих не лишены смысла. Европейские монархи боялись Наполеона, а Петру буквально НЕ ДАЛИ дописать завещание.

Зачем я об этом пишу? Да потому, что мало кто связывает повеление и фатальные ошибки этих двух великих людей со здоровьем и недосыпом.

Наполеон буквально сам разрушил все что строил, потому что превратился в мнительную истеричку с магическим мышлением. Пётр же под конец своей жизни был буквально отмороженным садистом, а паранойя заставила насмерть запытать собственного сына. Про дело Царевича Алексея я отдельно ещё расскажу.

П.С.

Пишу пост с телефона, во время бессонницы. Пытаюсь понять, как можно восстановить сон не прибегая к нейролептикам. Буду рад любым советам. Причины моей бессонницы - нервы. но вы не волнуйтесь, я не император и казнить никого не собираюсь, как и войны развязывать.

На первый взгляд штык кажется бесхитростным оружием. Уколол — и сразу наглухо. Но на деле человек мог получить страшную на вид рану и выжить, а другой — почти незаметный прокол и умереть через несколько минут или часов. Всё решали буквально сантиметры и то, что оказалось на пути клинка внутри тела. И вот этот момент — как раз самое интересное в механике штыкового боя.

В сущности, штык — это приспособление, превращающее обычное ружьё в короткое копьё, сохраняя за ним возможность вести огонь. Поэтому принцип воздействия на тело тут похож на то, что бывает при копейном ударе. Первым делом острие должно преодолеть упругую кожную оболочку, после чего клинок входит в подкожную клетчатку, фасции и мышцы. И все эти ткани сопротивляются по-разному. Судебные медики П. Т. О’Каллаган и его соавторы, экспериментировавшие с человеческим трупным материалом, специально проверяли на практике старое представление о том, будто после прокола кожи клинок дальше идёт почти беспрепятственно. В своей коллективной статье «Dynamics of stab wounds: force required for penetration of various cadaveric human tissues», изданной в 1999 году, они однозначно пришли к выводу, что «проникновение в другие ткани также может требовать значительного усилия».

Дальнейший путь клинка зависел от того, что встречалось глубже. Он мог пройти дальше через мягкие ткани, упереться во что-то более плотное, отклониться или проникнуть в грудную либо брюшную полость. И тут есть неочевидный момент. По глубине раны нельзя было просто взять и определить длину штыка. Во время сильного укола мягкие ткани сжимаются и смещаются под давлением клинка. Особенно хорошо это заметно на животе. Штык может вдавить переднюю брюшную стенку внутрь и пройти глубже, чем можно было бы ожидать, если просто измерить расстояние от кожи до повреждённого органа на неподвижном теле. После извлечения оружия ткани расправляются, поэтому измеренная глубина раневого канала иногда оказывается больше длины той части клинка, которая вошла в тело.

Не меньше значило и то, куда именно пошло острие. Здесь разница буквально в нескольких сантиметрах могла полностью изменить последствия и решить судьбу раненого. Штык мог пройти через толщу мышцы, не задев ничего жизненно важного, а чуть в стороне на его пути уже оказывался крупный сосуд, лёгкое, кишечник или сердце. Поэтому две раны, которые снаружи выглядели почти одинаково, внутри могли быть совсем разными.

В официальном многотомном издании американской военной медицинской службы «The Medical and Surgical History of the War of the Rebellion (1861–65)» сохранилась история рядового Уильяма Тинклера из роты G 3-го пехотного батальона Южной Каролины. 8 мая 1864 года, во время сражения при Спотсильвейнии, его ударили штыком в грудь. Врачи нашли две раны и решили, что это два конца одного сквозного прокола. На спине, примерно в полутора сантиметрах справа от десятого грудного позвонка, была неровная треугольная рана. Спереди, ниже правого соска возле девятого ребра, остался небольшой прокол. Сам Тинклер рассказывал, что почувствовал, как штык прошёл через тело, а потом его выдернули обратно. Выглядел он паршиво — побледнел лицом, с трудом дышал и при кашле отхаркивал кровь. По расположению обеих ран и этим симптомам врачи решили, что клинок, скорее всего, прошёл через правое лёгкое. Точно проверить это они не могли, ведь Тинклер остался жив, а значит, вскрытия, которое показало бы настоящий путь штыка внутри груди, провести было невозможно.

Но довольно скоро тяжелораненный начал поправляться, через несколько дней прекратилось и кровохарканье. 16 мая врачи уже записали, что Тинклер чувствует себя лучше и при осмотре у него не находят явных признаков серьёзного нарушения работы лёгкого. На следующий день его перевели в общий госпиталь. Это не значит, что лёгкое не было повреждено совсем, тем более, что наблюдался характерный симптом в виде кровохарканья, однако, судя по всему, повреждение оказалось небольшим и само перестало кровить и зажило.

Но это мы говорим о мягких тканях. Когда клинок встречал на пути хрящ или кость, всё становилось сложнее. В 2021 году Лоренцо Гитто и его коллеги опубликовали статью «Determination of Force Required to Produce Stab Wounds in Cadaveric Chest Tissues», в которой описали свои опыты на шести человеческих телах. Они использовали три разных ножа и с помощью специальной установки измеряли усилие при проникновении в разные участки грудной клетки. В одном случае на пути были кожа и мягкие ткани между рёбрами, в другом добавлялся рёберный хрящ, в третьем клинок попадал в само ребро. После каждого опыта грудную клетку вскрывали, чтобы убедиться, куда именно прошло лезвие. Как пишут Гитто и его соавторы, «для введения ножа в хрящ или кость требовалось значительно большее усилие». При этом результаты довольно сильно различались от одного тела к другому. Иными словами, универсального показателя силы, при котором клинок непременно пробьёт ребро, не существует. Здесь имеют значение форма и острота оружия, место попадания и особенности самого тела. Эти опыты проводились с ножами, а не со штыками, поэтому полученные значения усилия нельзя напрямую переносить на штыковой удар. Но они хорошо показывают, насколько более серьёзным препятствием для клинка становились рёберный хрящ и особенно само ребро.

Но даже с учётом всех этих опытов сама по себе наружная рана может рассказать не так уж много. Кожа — это не бумага, в которой клинок оставляет отверстие точной формы. Она растягивается, сокращается и в разных направлениях натянута неравномерно. Судебные медики Штефан Поллак и Андреас Фишер специально наносили одним и тем же однолезвийным клинком раны на коже груди, живота и поясницы. Когда лезвие входило поперёк так называемых линий Лангера, то есть направления кожных волокон, рана раскрывалась шире. При уколе вдоль этих линий щель получалась гораздо более узкой. Укол под углом в 45 градусов давал промежуточный результат. Причём, по словам Поллака и Фишера, длина раны на коже «никогда не достигала полной ширины введённого клинка». Получается довольно наглядная вещь. Один и тот же клинок на разных участках тела и под разным углом способен оставить снаружи разные следы.

Специалисты по судебной медицине Роджер Байард, Аксель Гель и Михаэль Цокос также отмечали в своей статье «Skin tension and cleavage lines (Langer’s lines) causing distortion of ante- and postmortem wound morphology», что натяжение кожи способно настолько менять вид уже существующей раны, что круглое отверстие становится похожим на узкую щель, а настоящая колотая рана, наоборот, выглядит более округлой или длинной. Поэтому судебный медик не может считать отверстие на коже точным отпечатком клинка и по одной его форме уверенно судить об оружии.

При ранении груди многое зависело от того, куда именно прошёл клинок. Он мог задеть лёгкое, сердце или крупный сосуд. Если повреждалось лёгкое или стенка грудной клетки и воздух попадал в пространство вокруг лёгкого, оно начинало частично сжиматься, и человеку становилось трудно дышать. Врачи называют это пневмотораксом. Если там же скапливалась кровь, возникал гемоторакс. У одного раненого могли одновременно появиться и воздух, и кровь. Такое состояние называют гемопневмотораксом. Насколько обычными были такие последствия, видно по работе хирургов С. С. Опера и А. К. Мандала «Penetrating stab wounds of the chest: experience with 200 consecutive cases», опубликованной в 1976 году. Они разобрали 200 случаев колотых ран груди и писали, что примерно у 74% пострадавших был гемоторакс или гемопневмоторакс. Ещё у 21 человека обнаружили пневмоторакс. Но самым опасным становилось попадание в сердце или крупный сосуд. Тогда кровь могла быстро скапливаться внутри грудной клетки. При ранении сердца она иногда попадала ещё и в оболочку, которая его окружает. Пространства там немного, поэтому накапливающаяся кровь начинала буквально сдавливать сердце и мешала ему нормально работать. Такое состояние называется тампонадой сердца и без быстрой помощи может привести к смерти.

При ударе в живот картина была другой. Если штык задевал печень, селезёнку или крупный сосуд, главной угрозой становилась потеря крови внутрь тела. При повреждении желудка или кишечника возникала ещё одна беда. Их содержимое попадало в брюшную полость, где его в норме быть не должно, и могло вызвать тяжёлое воспаление брюшины — перитонит. Причём человек не всегда сразу выглядел тяжелораненым. В рекомендациях Всемирного общества неотложной хирургии «WSES guidelines on blunt and penetrating bowel injury: diagnosis, investigations, and treatment», опубликованных в 2022 году под руководством Люка Смита и большой международной группы хирургов, сказано, что «признаки раздражения брюшины могут развиваться много часов». Особенно это касается некоторых повреждений тонкой кишки. Её содержимое сравнительно нейтрально по кислотности, а бактериальная нагрузка здесь ниже, чем в толстой кишке. Поэтому выраженное раздражение брюшины после некоторых повреждений тонкой кишки может развиваться не сразу. После ранения человек какое-то время ещё может разговаривать, ходить и даже не производить впечатления человека, которому срочно нужна операция. Именно поэтому современные врачи при подозрении на проникающее ранение кишечника не ограничиваются одним осмотром, а наблюдают пациента дальше и снова проверяют его состояние.

Ну и раз уж мы говорим о штыке, стоит между делом упомянуть и его «сестрицу» пулю, ведь она и штык ранят тело совсем по-разному. Клинок движется намного медленнее и в основном повреждает то, через что непосредственно проходит. Пуля тоже рвёт и повреждает ткани на своём пути, но последствия попадания винтовочной пули при определённых условиях могут распространяться дальше. Внутри тела пуля способна начать разворачиваться боком, деформироваться или разрушаться на части. Если она быстро отдаёт тканям много энергии, те на мгновение резко растягиваются в стороны, словно их раздвинули изнутри, а затем частично возвращаются обратно. Это явление называют временной полостью. Панайотис Стефанопулос и его коллеги в обзоре «Wound ballistics 101: the mechanisms of soft tissue wounding by bullets» отмечали, что при некоторых пулевых ранениях из-за такого растяжения вокруг основного пути пули появляется дополнительная зона повреждений, особенно если пуля теряет устойчивость или деформируется. Если же речь идёт об обычной недеформирующейся пистолетной пуле, то там чаще образуется обычный раневой канал. Поэтому расхожее утверждение «чем быстрее пуля, тем страшнее рана» не совсем верно. Ещё в 1986 году американский исследователь раневой баллистики Мартин Фэклер в статье «Ballistic injury» предупреждал, что не стоит судить о тяжести ранения только по скорости пули. Важно ещё, сколько она весит, как устроена, начинает ли разворачиваться или разрушаться в теле, сколько энергии отдаёт тканям и в какой именно орган попадает. Две разные пули с похожей скоростью могут причинить совсем разные повреждения.

Возвращаемся к штыку. Существует одно расхожее утверждение, что трехгранный штык якобы оставляет раны, которые практически невозможно зашить. Дыма без огня не бывает, и такие раны действительно было трудно штопать, но трудно — это не значит невозможно. В официальной медицинской истории Гражданской войны в США «The Medical and Surgical History of the War of the Rebellion» описан случай с солдатом 12-го пехотного полка Союза, которого в ноябре 1862 года ранили штыком в живот. Хирурги свели края раны металлическими швами, сверху положили корпию (мягкий перевязочный материал из нащипанной ткани), а затем закрепили повязку коллодием — быстро высыхающей жидкостью на основе нитроцеллюлозы, эфира и спирта. После высыхания коллодий образовывал плотную плёнку и удерживал всё на месте, так что повязку не снимали до самого заживления. В отчёте отдельно сказано, что солдат выздоровел «без симптомов перитонита». Есть примеры и из нашей истории, и даже более яркие. Так, например, во время Отечественной войны 1812 года генерал Павел Алексеевич Тучков получил ранение трехгранным штыком в бою у Лубина. Там вообще была сцена, достойная воплощения на экране — после того как под ним убили лошадь, Тучков продолжил сражаться на своих двоих и оказался среди французских солдат. Позднее сам генерал вспоминал, что получил «рану штыком в правый бок», упал, а затем ему нанесли ещё несколько сабельных ударов по голове. Тем не менее, он выжил и попал в плен. Уже на следующее утро его осмотрел и перевязал Доминик Жан Ларрей, главный хирург армии Наполеона.

Многое о масштабе штыковых ран нам может поведать медицинская статистика Крымской войны. Американский военный хирург Джозеф Билл, изучавший потери британской армии, в 1882 году опубликовал работу, в которой писал примерно о 11 900 раненых, поступивших в госпитали. Штыковые ранения он нашёл только у 76 человек, и семеро из них умерли. Сразу надо оговориться, что это не абсолютные цифры, однако даже из этой выборки можно увидеть, что даже среди тяжелораненых, которых лечили в госпиталях, повреждение от штыка встречалось гораздо реже, чем от пули или артиллерийского осколка. При этом большинство зарегистрированных пациентов со штыковыми ранами всё же выжили. Есть и более наглядный пример из той же войны. 5 ноября 1854 года, в сражении при Инкермане, британский сержант-майор Эндрю Генри защищал орудия своей батареи от русских солдат. В официальном описании этого инцидента говорится, что он продолжал сопротивляться, пока не получил двенадцать штыковых ран. Генри пережил бой и позднее был награждён Крестом Виктории.

Да и сами трёхгранные штыки получили широкое распространение не из-за какого-то особенного воздействия на рану. Просто армиям нужен был длинный и достаточно жёсткий клинок, который не гнулся бы при уколе, но при этом и не был бы слишком тяжёлым, потому что весь этот вес находился на самом конце ружья и мешал солдату нормально им управлять. Плоский ножевидный штык не мог соответствовать всем этим требованиям одновременно, поэтому армии стали внедрять узкий клинок треугольного сечения, хорошо подходивший именно для укола. Сам принцип был далеко не нов, и уже был давно реализован в европейских колющих мечах вроде эстока или польского кончара.

Французы в начале XVIII века активно экспериментировали с трёхгранными втульчатыми штыками и быстро пришли к весьма удачной форме клинка с вогнутыми гранями. Да, сплошные было проще производить, но они получались тяжелее, потому что вогнутые грани выполняли ту же функцию, что и дол (ошибочно называемый «кровостоком») на клинке меча или сабли — облегчали вес без потери прочности. Вариант с вогнутыми гранями оказался настолько удачным, что Франция сохраняла подобную форму вплоть до появления модели 1777 года.

К первой половине XVIII века втульчатые штыки с треугольными и желобчатыми клинками появились у всех крупнейших европейских армий. В Британии стандартная форма втульчатого штыка сложилась примерно к 1727 году. Прусский штык образца 1740 года имел трёхгранный клинок с желобками, а прусское оружие затем копировали другие германские государства. Треугольный штык оставался настолько жизнеспособной конструкцией, что британская армия много позже получила такой даже вместе с новой винтовкой Enfield образца 1853 года.

Да, ранение штыком, даже трёхгранным, не было гарантированным билетом на тот свет, но это всё-таки была очень и очень опасная рана, которая могла приводить к повреждениям сосудов, нервов и внутренних органов, а также к тяжелым гнойным инфекциям. И до изобретения антибиотиков бороться с этим было весьма непросто. В середине 60-х годов XIX века шотландский хирург Джозеф Листер придумал обрабатывать раны карболовой кислотой, чтобы предотвратить нагноение. Он прикладывал к ранам пропитанные кислотой повязки и закрывал их тонкими металлическими пластинками, чтобы кислота не испарялась слишком быстро. Позднее Листер стал использовать специальную пасту из карболовой кислоты, льняного масла и мела. Она помогала дольше защищать рану от инфекции. Да, едкая кислота могла обжечь кожу, но для хирургии того времени это был огромный шаг вперёд. Свои результаты Листер в 1867 году опубликовал в медицинском журнале «The Lancet». По данным Королевского колледжа хирургов Англии, до введения этого метода, в 1864–1866 годах, умерли 46% пациентов Листера, а в 1867–1870 годах — 15%. Да, это не статистика исключительно по штыковым ранениям, но она довольно неплохо показывает процент смертности от любых видов ран до изобретения пенициллина.

Чем стремительнее шёл технический прогресс, чем сильнее индустриализировалась война, тем меньше была доля штыка среди всех видов ранений на поле боя. К Первой мировой войне разрыв стал огромным. Солдаты по-прежнему много тренировались со штыком, учились колоть им и идти в штыковую атаку, но основную массу ран наносили уже совсем другие средства. Да, в условиях позиционной войны штык действительно применяли во время крупных атак и боёв в траншеях, но и там он уступал место ножам, дубинкам и тесакам, которыми было проще орудовать в тесном пространстве. В остальное время им вскрывали консервные банки или использовали для других хозяйственных нужд. Например, среди раненных австралийских солдат, попавших в лазареты на Западном фронте, штыковые ранения составляли всего 0,28%. Для сравнения, около 51% боевых потерь приходилось на артиллерийские осколки, шрапнель и взрывы, ещё примерно 34% — на пули. Да, штык по-прежнему мог нанести страшную рану, когда действительно достигал тела, однако происходило это гораздо реже, чем можно подумать по картинам штыковых атак, военной пропаганде и современному кино.

Так или иначе, когда мы смотрим на цифры статистики, какими бы они ни были, важно понимать, что за ними оставались вполне реальные люди. Одни погибали от штыкового удара прямо на поле боя, другие, даже получив тяжёлые ранения, выживали и возвращались домой. Но даже для них встреча со штыком была событием, разделившим жизнь на «до» и «после». Настолько он был страшен.

***********************
А ещё у меня есть канал и паблик с лонгридами, анонсами и историческим контентом.

Также я перевожу на русский разное фэнтези, тёмное и не очень. Кому интересно — смотрите описание профиля.