Серия «мысли о художниках»

Не очень удобным для поклонников аутизма Ван Гога является и внушительная серия каких-то не совсем вангоговских или даже совсем не вангоговских цветочных натюрмортов, в которых малоголландский геном художника с мощной поправкой на Курбе проговаривается вопиюще. Ван Гог оказывается не только пристальным зрителем, но и прекрасным читателем.

Теперь о его болезни. Она не помогала ему, а как раз мешала, очень мешала. Она не умножала его талант, его потрясающую способность к проектированию, к развитию своего художественно-инженерного метода, его напряженной, прочти титанической душевной и интеллектуальной работе.

Настоящим чудом стало то, что, пожалуй, только Ван Гог сумел, что называется, разгадать японский визуальный геном, зашитый в гравюру, столь популярную в тогдашней Европе, парижской Европе. А ведь пытались многие, но у них оглушительно не получалось. Даже у таких гениев как Пьер Боннар и Анри Тулуз-Лотрек. Даже у Лотрека, почти аутичного, почти фанатичного, феноменально трудолюбивого. Он не разгадал тайны японской композиции, если угодно архитектуру и геометрию японского цвета, место жительства в гравюрном и картинном пространстве света. Даже такой гений как Лотрек сумел выдать только японизм, более или менее японизм.

А вот великий труженик, великий инженер своего художественного метода Ван Гог сумел. Об этом свидетельствует его, пожалуй, самый лучший, самый грандиозный, самый удивительный, самый-самый пейзаж – «Овер после дождя», хранящийся в московском ГМИИ. Эта вещь изумительная, художнически вершинная, посягающая на пейзажный космос гораздо более нагло и радикально, чем широко разрекламированная «Звездная ночь». В этом своем шедевре Ван Гог вопиюще бесстыден в своем смешении эффекта и спецэффекта гулкости умытости мира после дождя. Эта картина буквально звучит, даже без поезда на заднем плане она все равно липко, ворчливо звучала бы из-под колес проезжающей повозки. Картина мощно, демиургически кадрирована. В ней есть ощущение того, что она была всегда. В ней есть ощущение смерти автора, эффект <абсолютно японский> безавторства, самозавпечатленности.  Эта картина – просто невероятная по мощи для всего постимпрессионизма вещь. Колорит, «манера» в этом шедевре становятся необязательными деталями, даже подчас искажениями.

Как это ни странно быть может для простого зрителя, но Ван Гог - наверное самый главный мета-живописец 19 века, выдавший, пожалуй, самый мощный массив мета-живописи, живописи о живописи, живописного осмысления чужой живописи, своей транскрипции французской живописи 19 века - Делакруа, Доре, Милле.

Его транскрипции французских художников чрезвычайно тонки и глубоки. Именно в 19 веке французы начали двигаться, даже…суетиться. Даже Энгр. Французская живопись в 19 веке заразилась какой-то странной суетностью неуопокоенности, непокоя, беспокойства. Даже великий Милле в сущности суетный. Очевидно и понятно его желание приостановиться, уплавниться, совпасть с песенной распевностью, как у нашего гениального Венецианова, но не получалось и не получилось. Дерганность, суетность французская, очень буржуазная, мелочность какая-то, мельтешение в нем победили. Ван Гог же ему в собственной транскрипции сумел помочь это сделать. Ван Гог додумал и доделал Милле, как не смог сам Милле. Кстати, по-настоящему приостановится и сразу же совершит великое открытие и свершение французская живопись  только у Сезанна, современника Ван Гога. А Ван Гог нашел свою формулу приостановки беспокойных французов – он их плавит, он их расплавил. Черт возьми. он эдак даже глитчевал. Он их плавил, как ненадежное и текучее мороженное на собственном солнце. Он расплавил даже Милле. Это плавление было как разоблачение даже. Это был какой-то высший, вершинный акт художественной и художнической рефлексии.

Ван Гог, будем честны, совершенно точно и определенно должен быть отнесен к числу самых рафинированных, самых глубоких интеллектуалов в истории европейской живописи 19 века. И хватит уже завываний и камланий о безумце. Скучно и неинтересно. И глупо. А глупость Ван Гог ненавидел больше всего.

Строго говоря. вермеер появился до Вермеера, как идея, как запрос. Затем случился очень странный кастинг на его картинный канон, который первоначально составлял чуть более 70 картин. Что-то определили по подписи (сегодня лишь 25 из 34-35 картин Вермеера имеют подпись художника, хотя и с его подписью оооооооочень много вопросов и неясностей), что-то подогнали сугубо стилистически и по принципу загадочности и художественного качества, благо очень многие малые голландцы ничуть, ни на каплю не уступали в живописном ремесле тому Франкенштейну, которого мы сегодня именуем кличкой Вермеер Делфтский.

Тогда несколько картин стырили из наследия Хоха и Метсю, Эллинги и Вреля, Стена и Терборха, Сорга и Корнелиса де Мана, Эммануэля де Витте и Юстуса ван Геела, Яна ван дер Лана и даже Мельхиора де Хондекутера, этого птичьего Рафаэля, разумеется и Вермеера из Харлема. Сама многолюдность такой вермеерообразной малоголландской массовки показательна. Затем украденное вернули, но не все. Все же я считаю «Уличку», эту кирпичную, урбанистическую симфонию, работой не менее великого Питера де Хоха.

Вермеер – это сугубо искусствоведческий конструкт, созданный по принципу эдакого монтажа, или если угодно вырезки. Его канон постоянно подгоняется под некую изначальную установку, он постоянно дышит и пульсирует, как это сейчас происходит с Босхом и Рембрандтом, Леонардо и Микеланджело, Брейгелем и Дюрером, Ван Эйком и Караваджо. Однако некие остатки реальности, некая художническая натура, живописная плоть. память живописного тела вермееровского постоянно сопротивляется такой вырезке. Вермеер постоянно проговаривается. Вермееровский сопромат выражается в том, что он постоянно норовит оказаться слишком голландским и слишком витальным, слишком живым, чем это было задумано демиургами вермееровского канона. В реальном Вермеере часто не достает вермеера.

Стоит уже говорить о вермеере, как о неком духе, неком над-качестве, которое живет в работах других художников – вроде грандиозного дублинского диптиха Метсю. Черт, вермеера можно обнаружить даже в ряде работ Мириса, кто бы мог подумать. Он живет в до-амстердамском де Хохе, его часто можно встретить в таких тихих малоголладских жанристах, как Я. Врель и Э. Бурсе, Эллинге и де Мане. Много вермеера в Терборхе и иногда даже шумном и трикстерском Яне Стене, который на самом деле был виртуознейшим живописцем.

А вот в железобетонном вермееровском каноне, на удивление, часто обнаруживается недостаточность вермеера, как, например, в аномальной «Аллегории веры», причем веры католической, из Метрополитен-музея, которая, кстати, в 19 веке успела некоторое время пожить в российской частной коллекции. Наверное, это самая невермееровская картина во всем Вермеере. Ее так и тянет сравнить с точно такой же аллегорией фламандца Тенирса Младшего из Эрмитажа. Но, к сожалению искусствоведов, эта картина снабжена железобетонной подписью и неоспоримым провенансом. Она точно была в списке имущества художника.

Или дрезденские аномалии в вермееровском каноне. Во-первых, совершенно аномально проста и слишком голландская ранняя «Сваха», чувственная, жирная, по-голландски витальная и даже немного пошловатая. Но она, к досаде искусствоведов, подписана и, что еще хуже, датирована, а это огромная редкость в вермееровском каноне. И никак ее игнорировать невозможно, хотя и случаются время от времени попытки ее из этого пресловутого канона изганть.

Во-вторых, реставрация 2021 года дрезденской «Девушки, читающей письмо у окна» обнаружила огроменного, на четверть картины Амура, который…ну слишком голландский, слишком пошлый. И самое страшное – он сотворяет эдакое убиение Вермеера, он способствует его «разгадке», что для вермеера  сущая смерть. Теперь очевидно, что девушка у окна читает любовное письмо. И собственно все. Занавес. Цирк из интерпретаторов, толкователей, гурманов тайн и загадок может разъезжаться, свернув свои аляповатые и пошловатые интеллектуальные декорации.

Вермеер оказывается всего лишь голландцем, конкретным, малым, делфтским, как и десятки других. Амур к тому же пожирает столь ценимые публикой и искусствоведами вермееровские пустоты. Оказывается, этого огромного, наглого и пошлого пупса Амура кто-то закрасил. Абсолютно точно не сам Вермеер. Под красочным слоем обнаружился и старый лак, и копоть. Кто-то, кто конструировал вермеера, отчетливо понимал, что Амур тут лишний. А сейчас дрезденская девушка с письмом висит, как оплеванная, потому что разгаданная.

Если уж играть в загадки, тайны и «загадошность», то скорее всего главной тайной Вермеера является не его редкость, скудность и малокартинье. Скорее всего настоящего и подлинного Вермеера гораздо больше, чем мы сейчас думаем. Просто скорее всего это тот Вермеер, который не опален придуманным вермеером, в котором или слишком мало или нет вовсе этого пресловутого вермеера. Из Вермеера реального была сделана вырезка вермеера. Кстати, такого вермеера из пары-тройки десятков картин можно вырезать из многих малых голландцев, и тоже получится нечто особенное и «загадошное-презагадошное», приглашающее к многочисленным интерпретациям и предельной искусствоведческой пристальности. И речь не только о таких гениях как Хох, Терборх, Метсю, Стен...

Вермеер – это идеальный пример сотворения художника, проектирования имени в истории старого, уже случившегося искусства. Вермееровский кейс можно считать модельным. Поверьте, таких примеров сотворения гения в истории искусства огромное множество. И прямо сейчас то же самое происходит с Леонардо. Происходит нагло, пошло, часто бездарно, прилюдно, но происходит и будет происходить еще очень долго.

Картина датируется 1642 годом. Это уже зрелость. Это уже время расцвета мастерской-школы Рембрандта. Это уже время вторжения в его жизнь самых настоящих житейских трагедий (смерть в младенчестве его первого сына). Я просто уверен в том, что на этой картине отражен какой-то страстный и драматичный эпизод взаимодействия Рембрандта со своими учениками. Скорее всего это история предательства и раскаяния.

Примерно на эту дату приходится уход очень ярких его учеников – Карела Фабрициуса и Самюэля Хоогстратена. Что-то там у них случилось. И именно эти ученики, а мбициозные, каждый по-своему, а Фабрициус еще и невероятно талантливый, могли иметь длинные волосы, если судить по их портретам и автопортретам (и в нашем Эрмитаже, и в Воронеже тоже и даже прежде всего). Повторяю, что-то такое там, в театре мастерской, у них случилось. Кто-то кого-то предал (кто-то из учеников) учителя и видимо раскаялся. Но все равно, в конечном итоге, из мастерской ушли. Как раз примерно в это время.

И это невероятный сюжет. И это, наряду с дрезденским и бостонским автопортретами, автопортрет в действии, автопортрет в событийности и актуальности. Наш уже в зрелости, после юности. В старости уже нечто подобное автопортретное Рембрандт уже не напишет. А поскольку рембрандтовские автопортреты очень ценятся, а это единственный такой образчик в нашей стране, то раскручивать его надо просто по-вселенски – ярко, широко, гимново и торжественно, как один из шедевров этого гения. И так оно и есть на самом деле.

Это единственный его мета-художественный автопортрет – автопортрет в контексте его мастерской. Это отчасти и есть автопортрет его мастерской, его внутреннего театра, коим и была его мастерская. Это автопортрет исторического театра Рембрандта. Это сверхценно!

В этом своем автопортрете Рембрандт попробовал отразить, пожалуй, самую сложную, самую синтетическую, самую режиссерскую и театральную даже, какую-то сверхзадачную и заданную эмоцию – эмоцию драматической (на грани трагической) озадаченности, некоторого даже драматического (на грани трагического) недоумения. Это уже какая-то сверхчеловеческая эмоциональная, режиссерская и художественно-техническая тонкость художника, гения.

Широкой публике ближе и понятнее его чистые, одномерные, одноклеточные автопортреты – юношеские кривляния и почти гримасы  в ранних автопортретных офортах, или старческий оскал в конце жизни. Такие краски легче заходят. Наш же «Давид…» запредельно тонок, виртуозен, причудлив и таинственен. С моей точки зрения, это вообще одна из главных картин зрелого Рембрандта и вообще всего его творения. Именно эта картина обязательно породит самый плотный, самый густой, самый многослойный, самый интеллектуальный, самый захватывающий и интригующий нарратив о себе, текстовый автопортрет, если угодно.

Боже, сколько же бесценных сокровищ в нашем Эрмитаже! И первейшее из них – это эрмитажный Русский Рембрандт.

И живописная техника Ватто работает именно на это. Широта и размашистость мазка Рубенса истончается, миниатюризируется. Нет-нет, здесь не происходит эдакое измельчение и следовательно измельчание Рубенса. Ватто абсолютно точно и очевидно произрастает из Рубенса. Но из чего в Рубенсе растет Ватто? Мне кажется, из задушевности и приятельской легкости и ненатужности эрмитажной «Камеристки» Рубенса, которую он кстати точно видел в коллекции Кроза, своего патрона. Ватто знал и понимал телесную чувственность Рубенса, но он не был связан контрактом с Контрреформацией. Ватто не участвовал никак в религиозной гонке вожделений. Ватто роднит с Рубенсом и почти животное понимание колорита. Ватто все понял про цвет. Именно поэтому колористическая сила у Ватто операционна, приглушена, но какая же это сила! И какой же это черный в эрмитажной «Капризнице». Совсем как рубенсовский черный в эрмитажной же картине «Персей и Андромеда»! Это даже не сила, а мощь!

Ватто, и в этом он тоже через Рубенса, наследник Барроччи, умел вплетать в картину человеческого чувствования и мир вещей – вплоть до складок одежд и драпировок. Ватто обладал этой баррочиевской, по-звериному цепкой режиссурой жеста и размещения человека в пространстве. Ватто умудряется достичь невероятных высот в режиссуре картинного действа, которое в своей убедительности равно дошедшим до нас парковым фонтанам и скульптурам, зданиям и архитектурным ансамблям.

Очень любопытно, но Ватто не интерьерный художник. Почти все у него происходит «на улице». Видимо дает о себе знать какая-то патологическая его клаустрофобия. Чем-то пугало его интерьерное существование. А силенок как-то с этим жить ему не хватало, как хватало…Чехову. Именно Чехов постоянно приходит в голову, когда я говорю и думаю про Ватто. Они оба создали какое-то даже не вечно, а цепко актуальное искусство. Из чего-то жутко и непоправимо конкретного и преходящего они смогли выжать вневременное.

Ватто, как и Чехов, невероятно актуален именно сегодня, когда в городах появилась новая галантность с поправкой на политкорректность и прочие глупости. И сегодня у множества молодых и не молодых горожан случается легкая кручина без причины, без жирной и зримой, пошлой в своей очевидности и назойливости причины. И сегодня человек выражает свое чувствование в вещи. Мы опять живем в окружении чувствующей и чувственной вещности. Наши задумчивость и сосредоточенность аранжируется складками на наших одеждах, а не только на лбу или в уголках рта.

Самое удивительное – ни Ватто, ни Чехов не были эскапистами, они не бежали от реальности, они не укрывались в парках и усадьбах от Истории. Ватто оставил поразительные в своей виртуозности и гораздо более значительные художественно сценки военного быта, которые менее популярны у зрителя, но являются настоящими вершинами мировой живописи. Чехов честно поехал на Сахалин и расплатился за этой преждевременной смертью. Оба кстати были весьма болезненны. Но однако главное в их творчестве – другое. Они оба остро чувствовали преходящесть и пошлость событийного дизайна. Они отыскивали что-то более надежное. Их герои что-то делают в парке или пьют чай в усадьбе, а жизни их рушатся, и где-то там заваривается, набухает, настаивается большая и страшная Беда. В случае обоих, кстати, этой грядущей бедой будет Революция. Оба как-то обреченно, но безмерно талантливо обустроили свои проходные комнатки в истории искусства. В случае Ватто это комната в анфиладе, ведущей от рубенсовских страстей к сначала странному и непонятному сегодня сентиментализму Греза, а потом этому мертворожденному академизму Давида, который однако породил пожалуй последнюю поросль чего-то живого во французском искусстве. Чехов же уютно уместился в комнатном переходе от вселенского величия Толстоевского к через чертоги Горького к невероятному взлету гениального Шолохова и не менее гениального Андрея Белого с его «Петербургом».

Ватто актуален (как и Чехов) своей способностью к миростроительству. Он создал свою визуальную экосистему, свой символический универсум. И это уютный, обитаемый мир, в котором  вполне можно жить, в котором собственно и живут, и тянут лямку отправления жизни, в котором иногда случается любовь, но часто по законам спектакля, да и не так уж и часто, если честно. Но это немного другой спектакль. Это спектакль после спектакля, это спектакль по инерции, это автоматизм спектакля, итогом которого становится сложно определяемая, но неумолимая грусть. Как и у Чехова. В мире Ватто совершенно нет страстей. Все страсти где-то там. А его мир «за». Ватто наблюдает мир в его состоянии «за» - за битвой, за войной, за спектаклем, за страстью любовного спектакля.  Но мир Ватто не полностью заземлен в быт, как это было у малоголландских или французских жанристов 17 века. Герои Ватто пребывают в состоянии, в мгновении, в ситуации…Ватто не такой невероятный рассказчик, как обожаемый им Рубенс. Его не на все хватало. Как и Чехова. Ватто – про повседневность малого праздника. Ватто – это безусловно реалист. Ватто предельно, почти эталонно и даже пугающе реалистичен. Как и Чехов. Ватто  -самый чеховский художник в истории искусства. Не понимаю, как можно не любить Ватто. Любите ли вы Ватто так, как люблю его я?