Серия «Первая оборона Севастополя»

«Свет померк от порохового дыма; вся окрестность дрожала на несколько вёрст, как бы от землетрясения»
А.П. Хрущов, «История обороны Севастополя»

Поздно вечером 4 (16) октября Корнилов, выслушав доклад капитан-лейтенанта Попова, возложил на него ряд обязанностей по снабжению бастионов снарядами. Прощаясь с ним, адмирал сказал: «Завтра будет жаркий день, англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект, я опасаюсь за большую потерю от непривычки, впрочем, наши молодцы скоро устроятся; без урока же сделать ничего нельзя, а жаль, многие из нас завтра слягут».
Союзники предприняли бомбардирование с целью сбить нашу артиллерию и вслед за тем штурмовать Севастополь. События дня не оправдали этого расчета.
“Планъ атаки союзниковъ, составленный на основаніи данныхъ, добытыхъ рекогносцировками, состоялъ въ слѣдующемъ. Главную атаку рѣшено было произвести противъ куртины между Мачтовымъ бастіономъ (баст. ІѴ)и Большимъ реданомъ (баст. III). Расположенная у самаго южнаго края Южной бухты эта часть фронта не имѣла совсѣмъ глубины; надѣялись вскорѣ заставить замолчать стоявшія тамъ батареи, пробить брешь и перейти черезъ неё штурмомъ, за которымъ непосредственно должна была следовать атака фланговъ обоихъ названныхъ бастіоновъ. Такимъ путемъ надѣялись достигнуть въ короткое время паденія всего пояса укръпленій.
Для поддержки этой главной атаки предположено было произвести энергическія демонстрации противъ ближайшихъ къ фронту атаки бастіоновъ.
Сообразно лагернымъ мѣстамъ обѣихъ союзныхъ армій, англичанамъ назначено было произвести главную атаку Большого редана, а также куртины у Сарандинакиной балки и демонстрацію противъ Малахова, а французамъ — атаковать Мачтовый бастіонъ и куртину, примыкавшую къ нему съ С., и произвести демонстрацию противъ Центральнаго и Карантиннаго бастіоновъ (V и VI)». (Атлас сражений XIX века, выпуск IХ и Х, 1894[?])

В половине седьмого утра 5(17) октября 1854 г. раздался грохот с французских батарей, под первый огонь попал четвёртый бастион. Все наши орудия, назначенные для действия против вражеских осадных батарей, начали немедленно отвечать им такой частой пальбой, какая обыкновенно производится на флоте во время боя. Вскоре вся местность покрылась густым дымом, что даже на близком расстоянии нельзя было различать предметов, а тем более невозможно было прицеливать орудия; оставалось стрелять только по огню неприятельских выстрелов. Несколько раз отдавалось приказание стрелять реже, чтобы позволить дыму развеяться и предупредить разрыв орудий; но моряки, частью по привычке, частью по увлечению, продолжали частую стрельбу.
«Когда мы взошли на банкет левого фаса бастиона, канонада была уже в полном разгаре, — пишет стоявший рядом с Корниловым на насыпи бастиона капитан Жандр, — воздух сгустился, сквозь дым солнце казалось бледным месяцем, и Севастополь был опоясан двумя огненными линиями: одну составляли наши укрепления, другая посылала нам смерть. На четвертом бастионе французские ядра и бомбы встречались с английскими».

«Русские далеко превзошли то понятие, которое о них было составлено. Их огонь был убийствен и меток, их пушки бьют на большое расстояние, и если русские принуждены были на минуту прекратить огонь под градом метательных снарядов, осыпавших их амбразуры, то они тотчас же возвращались опять на свои места и возобновляли бой с удвоенным жаром. Неутомимость и упорное сопротивление русских доказали, что восторжествовать над ними не так легко, как предсказывали нам некоторые газетчики» — писали французские офицеры

Уже в 8 1/2 часов французские батареи на правом фланге союзников были сильно подавлены русским огнем. Когда в 8 ч. 40 м. (у Тарле, у Тотлебена около 9:30) взлетел на воздух французский пороховой склад на Рудольфовой горе, с русской батареи раздалось «ура» и русские принялись стрелять с такой силой, что «заставили совершенно замолчать французский огонь, так что французы могли делать выстрелы только время от времени, через значительные промежутки, а в 10 часов почти совсем замолкли на этой стороне».

Не таково было наше положение в борьбе с Английскими батареями, вскоре обнаружившими большое преимущество в калибрах орудий перед нашими. В особенности страдал от английских батарей 3 бастион, подвергавшийся сосредоточенному огню с Зелёной и Воронцовской высот.
К довершению бедственного положения 3 бастиона, около трёх часов пополудни неприятельской бомбой быль взорван пороховой погреб, расположенный в исходящем углу бастиона. Когда развеялся дым, то глазам уцелевших представилась ужасная картина последствий этого взрыва: вся передняя половина бастиона была сброшена в ров, орудия и станки были опрокинуты, везде валялись обгорелые, обезображенные трупы, а вдали, сквозь гуль и адский грохот орудий, слышались крики торжествующего неприятеля. При взрыве погибло более 100 человек; от многих, в том числе от капитан-лейтенанта Лесли, не было найдено никаких следов. После этого уже исчезла всякая возможность противодействовать неприятельской артиллерии; оборона на этом пункте была совершенно уничтожена: из 22 орудий этого бастиона сохранились только два; весь бастион представлял картину полного разрушения; земляной бруствер его был почти срыт, а платформы, орудия и тела убитых валялись перемешанными; тишина на бастионе прерывалась только редкими выстрелами и стонами раненых, просивших воды. На всем бастионе осталось только 5 человек прислуги, которые, не отходя от уцелевших двух орудий, выпустили из них последние заряды.
В 11.30 на Малаховом Кургане был смертельно ранен ядром в левую ногу Владимир Алексеевич Корнилов.

Ещё в десятом часу, когда в море развеялся туман, видно было с городского телеграфа движение неприятельских судов, приближавшихся от Качи. Около 12½ часов суда эти начали входить под выстрелы передовых приморских батарей. Впереди шли французские корабли, за ними турецкие и английские. В то же время несколько французских кораблей вышли из Камышовой бухты и стали приближаться к батарее Nº 10. Около часа пополудни передовые французские корабли начали занимать свои места, означенные накануне буйками. Неприятельский флот занял позицию на протяжении от Херсонесской бухты до Волоховой башни. Правый фланг его состоял из французской эскадры, расположившейся по дуге на среднем расстоянии около 750 сажен (1600 метров) от батареи Nº 10; английские корабли, образовавшие левый фланг, расположились по направлению к Константиновской батарее, на более близких расстояниях от наших приморских укреплений.

Наконец в начале второго часа загремели первые залпы с неприятельского флота. Ему тотчас же стали отвечать все орудия, которые могли быть направлены в море с батарей Nº 10, Александровской, Константиновской, Карташевского и Волоховой башни. Батарея Nº 8 и 7 бастион также открыли огонь, но вскоре замолчали, когда оказалось, что выстрелы их не достигают до неприятельских судов.
Около 6 часов вечера неприятельские корабли начали сниматься с якоря и постепенно выходить из линий. Береговые батареи провожали их выстрелами. Таким образом окончилась эта достопамятная битва флота с береговыми батареями.

Вот непосредственно записанные впечатления участника боя севастопольца Славони об этом дне: «В час пополудни подвинулся к укреплениям и неприятельский флот и открыл по ним страшную пальбу. Закипел бой ужасный: застонала земля, задрожали окрестные горы, заклокотало море; вообразите только, что из тысячи орудий с неприятельских кораблей, пароходов и с сухопутных батарей, а в то же время и с наших батарей разразился адский огонь. Неприятельские корабли и пароходы стреляли в наши батареи залпами; бомбы, калёные ядра, картечи, брандскугели и конгревовы ракеты сыпались градом; треск и взрывы были повсеместны; все это сливалось в страшный и дикий гул; нельзя было различить выстрелов, было слышно одно только дикое и ужасающее клокотание; земля, казалось, шаталась под тяжестью сражающихся. И я видел это неимоверно жестокое сражение; ничего подобного в жизнь свою я и не думал видеть, ни о чем подобном не слыхал, и едва ли когда-нибудь читывал. И этот свирепый бой не умолкал ни на минуту, продолжался ровно 12 часов и прекратился тогда лишь, когда совершенно смерклось. Мужество наших артиллеристов было невыразимо. Они, видимо, не дорожили жизнью».

В 10:00 взорвался ещё один пороховой склад у французов, а в четвёртом часу такая же участь постигла и английский пороховой склад на Воронцовской высоте (примерно в это же время на Малаховом кургане взлетел на воздух зарядный ящик, не причинив значительного вреда). С 4 до 5 1/2 часов дня усилилась бомбардировка и со стороны английского флота. Но русские отвечали, ничуть не ослабляя огня и с прежней меткостью. Когда смерклось, союзники прекратили канонаду. Русские смолкли лишь после союзников.

Нужно согласиться, — пишет французский автор Блерзи, — что Тотлебен, по врожденному ли таланту или вследствие знания местности, показал себя более искусным инженером, чем его противники, и что он расположил свои батареи так, что они причиняли союзникам больше ущерба, чем батареи союзников — защитникам города.

Союзники выпустили в этот день до 9.000 снарядов, а именно: французы около 4.000, а англичане 4.727. По имеющимся сведениям, с батарей оборонительной линии выпущено до 20.000 снарядов (Тотлебен).
Русские войска в этот первый день бомбардировки потеряли около 1200 человек, союзники — около 1000 человек.
Моряки, солдаты и горожане всю ночь с 5(17) на 6(18) октября напряженно работали, восстанавливая повреждённые укрепления. К изумлению союзных войск, к утру 6(18) октября оборонительная линия Севастополя была восстановлена и готова к новому бою. Оборону Севастополя теперь возглавлял Павел Степанович Нахимов (в этот день он получил лёгкое ранение головы на 5 бастионе).

Вообще после первой бомбардировки установился какой-то новый порядок в городе, новый «быт», как бы новое мироощущение у защитников Севастополя. Каждый день можно было ждать новой бомбардировки, а весьма вероятно и штурма. Каждый день возникали и планы организации разведок.
Уже в первые недели осады образовалась та привычка к ежеминутному ожиданию насильственной смерти, которая наложила на севастопольцев не заметный им самим, но очень заметный вновь приезжающим людям, особый отпечаток.
В первые же 10 дней изменился и внешний вид Севастополя. «Есть новые батареи внутри города, баррикады на улицах, бойницы для ружейной обороны в окнах домов. Из батарей наших, береговых и сухопутных, ни одна не сбита неприятелем; его же батареи часто сбивают, по на утро он устраивает новые. Сильно действует неприятель против батареи, поставленной между бульваром и бараками; довольно близко подошел к ней, траншею вырыл в 180 саженях от нее, где сидят его штуцерники. Вчера наши войска, в числе около 3 батальонов, ходили от Черной речки к английским батареям и к вечеру возвратились, заклепав несколько орудий. В то же время с 5 бастиона два батальона ходили против одной из французских батарей, заклепали орудия и вернулись... Кровавые частности, вроде того, что у сапёрного барабанщика бомбой оторвало голову и куски ее находили в ста саженях от тела, — пропускаю».
Есть и ещё детали нового быта, бегло отмечаемые в письмах и дневниках севастопольцев: «Ядра и бомбы не щадят никого; много детей приносят на перевязочные пункты,— кому ногу отнимут, кому руку, кому обе ноги». Но на эти подробности скоро перестали обращать внимание вследствие их однообразия и ежедневной повторяемости.

Участник бомбардировки 5 (17) октября и летописец Крымской войны барон де Базанкур подводит такой итог военным результатам бомбардировки: «День 17 октября вследствие ряда непредвиденных событий не оправдал надежд, которые на него возлагались. Устремившись в неведомое, торопились помешать прогрессирующему развитию обороны. Этот день разрушил много иллюзий... Этот день 17-го числа показал, что мы имели дело с неприятелем решительным, умным и что не без серьезной, убийственной борьбы, достойной нашего оружия, Франция и Англия водрузят свои соединенные знамена на стенах Севастополя».

5 октября 2026 г.

Анна Фёдоровна Тютчева (21 апреля (3 мая) 1829 — 11 (23) августа 1889) — старшая дочь поэта Фёдора Ивановича Тютчева, с 1853 г. фрейлина цесаревны Марии Александровны, с 1866 г. жена публициста-славянофила Ивана Сергеевича Аксакова (был в ополчении).

⚫️

Из эпохи Крымской войны : (из переписки В. и П. Худековых). - Рязань: типография Губернского правления, 1909.

⚫️

Frances Isabella «Fanny» Duberly (27 сентября 1829 — 19 ноября 1902). Она была автором дневника, в котором описывала события, пережитые ею во время военной кампании Крымской войны, где она была вместе с мужем — капитаном Henry Duberly, который служил казначеем 8-го полка королевских ирландских гусар (подразделения британской легкой кавалерии, участвовавшего в знаменитой атаке легкой бригады).

Из книги Н.Ф. Дубровина, «История Крымской войны и обороны Севастополя. Т.2.», 1900 г.
Недостаток продовольствия заставил союзников прибегнуть к реквизиции, и с это целью был предпринят набег на Ялту.
Вечером 21 сентября в виду Ялты показался неприятельский пароход, который, не доходя до Ялтинской бухты, повернул в море и скрылся в темноте. На следующее утро перед городом стояла уже целая эскадра, состоявшая из десяти судов: двух кораблей, шести пароходофрегатов и двух колёсных пароходов. Один из последних, отделившись от общего расположения, обошёл бухту, измерил глубину и спустил шлюпку под белым парламентёрским флагом. В то же самое время со всех судов были спущены канонерские лодки, каждая с пушкою на носу и с десантом от 50 до 70 вооруженных солдат.
В городе поднялась суматоха. Некоторые из жителей, забрав, что могли, из имущества, спешили отправиться вместе с присутственными местами в Симферополь, куда и прибыли 24 сентября под прикрытием 35 человек Таврического гарнизонного батальона, при офицере и 11 казаках. Кто не успел уйти с ними, уходили из города в одиночку, с детьми и узлами на спине. Томимые голодом и жаждою, они тянулись почти по всей дороге к Симферополю. Оставшиеся в городе, за неимением средств выбраться, бродили как тени, не сознавая ясно, что вокруг них происходит. Не унывали только одни татары. Собравшись на пристани, они ожидали прибытия парламентёра.
— Жители города могут быть спокойны, — сказал последний, причалив к берегу. — Мы пришли сюда за провизией. Нам нужны рогатый скот, птицы, яйца и вино. Все это мы будем покупать и платить условленную цену. Вреда никому не будет. Впрочем, кто не хочет оставаться в городе, пусть выезжает.
Управляющий имением гр. Мордвинова, швейцарец Ларье, просил парламентёра сдержать данное слово и не разорять жителей.
— Мы не варвары, — отвечал тот, — и слово наше свято.
— Долго ли вы пробудете здесь? — спросил Ларье.
— Не менее трёх и не более пяти суток. Успокойте жителей и потрудитесь передать им, что если кто осмелится обижать их, оскорблять, грабить и вообще делать какое бы то ни было насилие, тот будет судим военным судом и немедленно повешен на месте преступления.
С отъездом парламентёра к берегу пристали канонерские лодки. Вышедшие на берег команды оцепили город и у ворот почти каждого дома поставили часовых. Между тем со всех кораблей спустили гички, шлюпки и баркасы, нагруженные вооруженными командами, которые не замедлили выйти на берег.
Овладев городом и не заботясь о выполнении данного обещания не разорять жителей, союзники стали забирать всё, что попадалось под руку. Они ловили домашних птиц, забирали скот, не успевший уйти из города на пастбище, и перевозили его живьём на корабли. Хозяев, защищавших свою собственность, отгоняли прикладами, или приставляли к груди штык. Англо-французы врывались в дома, разбивали двери, разламывали комоды и шкафы, вынимали все вещи и брали, что нравилось; они рубили картины, били посуду, рвали и разбрасывали бумаги — словом, бесчинствовали в высшей степени. Они совершенно ограбили и разорили Ливадию (имение графа Потоцкого, принадлежащее ныне Государю Императору), дачу князя Дондукова-Корсакова, забрали там дорогие вещи, книги, вино, виноград и уничтожили виноградники. Из казённого магазина взяли 200 четвертей ржаной муки и круп, которые и перевезли на суда; взяли со станции почтовые тележки, конскую сбрую, сёдла и проч. В имении гр. Воронцова забрали каменный уголь, дубовый и ясеневый лес, 128 голов сахару, который потом меняли у Ялтинских евреев на мыло.
„Ужасно было смотреть, — пишет один из пострадавших — на эти сцены грабежа и разрушения. Почти ни в одном доме не осталось ни дверей, ни окон. И дети, и взрослые бегали по улицам, рыдая: неприятели забрали всё, что нашли, несмотря на то, кому принадлежит имущество и как велика его ценность". (Матер., вып. III, 181—204. Записка войсковаго старшины Хаперскаго оть 25-го сентября. Арх. канц. воен. минис. по снарліженію войскь, дело Лº 110.)
По всему видно было однако же, что союзники, боясь быть настигнутыми, торопились окончить свои подвиги и только потому не были в Ореанде, Алупке и далее.
В ночь с 23 на 24 сентября они оставили Ялту и, перебравшись на суда, ушли в море. Запас награбленного был не многочислен; неприятель не нашёл в Ялте того, что надеялся получить, и положение продовольственной его части немногим улучшилось. Союзники терпели значительный недостаток во всём и потому не могли приступить с полною энергией к осадным работам: с пустым желудком трудно настойчиво и успешно работать.

Какъ же насъ будетъ бранитъ Россія.
А.С. Меншиков

За два дня до битвы явился на позицию князь Меншиков. Он произвел осмотр положения русской армии и сделал несколько распоряжений: правым флангом и центром (полками 16-й пехотной и 1-й бригады 14-й дивизии) командовал генерал-лейтенант, князь Петр Дмитриевич Горчаков (старший брат главнокомандующего Дунайской армией Михаила Горчакова. «Нерѣшительность и нераспорядительность этого генерала давно были извѣстны»), а левым флангом (полками 17-й и резервными батальонами 13-й дивизии) генерал-лейтенант Василий Яковлевич Кирьяков («тёмный, невежественный, абсолютно лишённый каких бы то ни было военных (или невоенных) дарований, редко бывавший в совершенно трезвом состоянии», именно он накануне битвы на Альме произнес «Пусть идутъ, мы забросаемъ ихъ шапками»), а квартирмейстеру подполковнику Залесскому («человѣку никогда не видѣвшему сраженій, совершенно неопытному»), приказал  приготовить позицию к бою и расположить на ней войска.
В Севастополе остался «самый незначительный гарнизонъ, который, за исключеніемъ разнаго рода командъ морскаго вѣдомства, состояль изь четырехъ резервныхъ батальоновъ Виленскаго и Литовскаго егерскихъ полковъ , четырехъ десантныхъ батальоновъ и двухъ морских подвижных батарей въ 16 орудій», также «для усиленія гарнизона, сформированы были изъ командъ нѣкоторыхъ судовъ батальоны для сухопутныхъ дѣйствій. Такихъ батальоновъ было сформировано четыре: №№ 34-го, 36-го, 37-го и 1-й рекрутскій».

Русские войска перед сражением были расположены на позиции, у реки Альмы, следующим образом. В центре, левее Евпаторийской дороги, для обстреливания ее, находились № 1 и 2 легкие батареи 16-й артиллерийской бригады, а за ними, в колоннах к атаке, стоял Бородинский егерский полк.
На левом фланге стояли 5-е и 6-е батальоны Брестского и Белостокского полков, в ротных колоннах. За ними, во второй линии, находился Тарутинский полк, в колоннах к атаке, а в резерве Московский полк и легкая № 4 батарея 17-й артиллерийской бригады. 2-й батальон Минского полка был поставлен левее и позади первой линии, у деревни Аклес, в расстоянии около версты от морского берега.
Правее дороги, в 350-ти саженях от реки, были расположены в одну линию, в колоннах к атаке, 4 батальона Казанского егерского полка, а впереди их, на картечный выстрел от Бурлюкского моста, стояла за эполементом (невысокий вал, служащий прикрытием от выстрелов неприятеля в открытой местности), батарейная № 1 батарея 16-й артиллерийской бригады. Еще далее вправо находился Суздальский полк, частью в ротных колоннах, частью в колоннах к атаке, с легкими батареями № 3 (в эполементе) и № 4 от 14-й артиллерийской бригады.
На южном скате большой горы, во второй линии, стояли, в колоннах к атаке, Владимирский и Углицкий полки, а позади Владимирского полка, в лощине, донские батареи: батарейная № 3 и легкая резервная № 4. Впереди первой линии, на правом берегу реки Альма, в садах деревень Бурлюк и Альма-Тамак, были рассыпаны 6-й стрелковый, 6-й саперный и Сводный морской батальоны. У моста стояла саперная команда.
В главном резерве, по обе стороны большой дороги, находились: Волынский полк и три батальона Минского полка, с легкой № 5 батареей 17-й артиллерийской бригады, и гусарская бригада 6-й легкой кавалерийской дивизии (полки: Киевский князя Николая Максимилиановича и Ингерманландский гросс-герцога Саксен-Веймарского), с конной легкой № 12 батареей. Казачьи донские полки: 57-й Тацына и 60-й Попова, сперва были высланы на правый берег Альмы, для охранения нашего правого фланга, а потом расположены на большой горе, между дорогами, ведущими на юг к реке Кача.
7 (19) сентября Меншиков занял на реке Альме оборонительную позицию. У него в тот момент было 42 батальона пехоты, 16 эскадронов кавалерии и 84 орудия. Всего в непосредственном распоряжении у князя было 37 500, да в восточной части Крыма у генерала Хомутова около 13 000. Было, правда, еще около 20 000 в составе флотских экипажей, но из них пока лишь около 5000 находилось в Севастополе на берегу. 20 сентября, в день сражения на Альме, у русских было самое большее 35 000 человек.
У одних только французов под Альмой было 27 600 человек и 62 орудия, у англичан — 21 000 человек и 50 орудий, у турок —около 6000 человек. В общем союзники располагали в этот день 55 000 человек и 112 орудиями (показания из дневника осады французского саперного генерала Ниеля).

Утро 8 сентября 1854 года поднялось ясное и жаркое. По случаю праздника во всѣхъ полкахъ служили молебны. Священники обходили ряды, осѣняли солдатъ крестомъ и кропили святой водой. Всѣ падали на колѣни и горячо молились. Затѣмъ солдаты надѣвали чистое бѣлье, приготовляясь по русскому обычаю къ смерти.
К. Лукашевич

Еще одна такая победа, и у Англии не будет армии
Герцог Кембриджский

На правом фланге армии союзников находились четыре французские дивизии: генералов Канробера и Боске, принца Наполеона и генерала Форе (бригады Лурмеля и д'Ореля), и турецкая дивизия, под начальством французского генерала Юсуфа. На левом фланге были пять английских дивизий: легкая генерала Броуна, 1-я герцога Кембриджского, 2-я генерала Леси-Эвенса, 8-я Энгленда и 4-я Каткарта, а еще левее — кавалерия Кардигана. Флот, следуя параллельно берегу, должен был способствовать атаке своим огнём, продольно обстреливая Альминскую позицию.
В 12:00 дивизия Боске подошла к правому берегу Альмы.  Заметив, что устье Альмы не занято, французы начали бой, направившись в обход левого фланга русских, впереди шёл батальон третьего полка зуавов. Оставив свои вещевые мешки на берегу, они переплыли реку и быстро взобрались на скалы под густым прикрытием деревьев. Достигнув вершины, зуавы спрятались за камнями и кустами. Это удивило Боске, так как место было идеальным для того чтобы встретить врага. Далее их ждал ещё один приятный сюрприз. Перед ними находились возвышенности, местами совершенно отвесные. При соответствующей инженерной подготовке, они становились совершенно неприступными, особенно для подъёма артиллерии. Боске приказал взять высоты, но тут обнаружилось, что их не укрепили соответствующим образом и их никто не защищает. Здесь были только казачьи дозоры, которые немедленно ушли, обнаружив такую массу вражеских войск. Вдохновленные зуавами, поднялись и французские солдаты. Они вытащили 12 орудий вверх и прибыли как раз вовремя, чтобы вступить в бой с солдатами Московского и Минского полков и артиллерией, которые Меншиков перебросил из центра в отчаянной попытке остановить обход своего левого фланга. К моменту прибытия артиллерии вся дивизия Боске и многие турки уже достигли плато. У русских было больше орудий - 28 против 12 у французов, - но французские орудия были большего калибра и имели большую дальность стрельбы.
Этот обход Боске решил участь боя: нашим нельзя уже было рассчитывать на победу, т.к. прибывавшие к войскам Боске подкрепления, все более и более обходили их, поражая с дальнего расстояния огнём нарезных ружей и угрожая отрезать путь отступления на Севастополь.

В это время, в центре, реку форсировала ещё одна французская дивизия под началом генерала Канробера. 2-й и 3-й батальоны Московского полка открыли огонь по дивизии Канробера. Французы понесли некоторые потери, был ранен и сам генерал. Чтобы поддержать наступление, маршал Сент-Арно бросил в бой 3-ю резервную дивизию. Она отбросила передовые части Московского полка и стала угрожать всему левому флангу. Теперь войска Боске отбросить имеющимися силами было невозможно и ситуация на левом фланге стала критической. Русские солдаты, были вынуждены отступить. Белостокский, Брестский и Тарутинский полки, которые должны были держать позиции в центре, отступили без особого сопротивления. Они были деморализованы видом отступающих войск левого фланга и к тому же попали под артиллерийский обстрел.

«Неприятель все ближе и ближе подходил к нам, так что уж ядра наши стали понемногу долетать до них и вырывать из их рядов жертвы, но вот, лишь только подошли они на пушечный выстрел, наша артиллерия уже целыми рядами стала истреблять их, а они всё-таки шли вперед, как бы не замечая и не заботясь о своих убитых собратьях!.. Наконец, они подошли к нам почти уж на ружейный выстрел, как на сцену явились их убийственные штуцера, а с моря посыпались тучи ядер, которые в несколько минут уничтожили Минский полк, поставленный близ моря под неприятельские выстрелы бог знает для чего и для какой пользы... Я говорю убийственные штуцера потому, что каждая пуля долетала по назначению. Тут-то и ранено много офицеров, штаб-офицеров и особенно генералов, одним словом всех тех, которые были верхом на лошадях. Но это все было бы ничего: артиллерия наша дивно громила неприятеля, ряды их редели приметно, и что же? Недостало зарядов!.. Стыд и позор!.. Прекрасно распорядились!.. ...  Пошли в штыки, но картечи неприятельские целыми рядами клали наших. Несмотря на это, не только поработали вдоволь штыки, но и приклады русские!.. Однако наши должны были уступить неприятелю свою позицию, не видя никакого распоряжения поумнее, не получая ниоткуда помощи и боясь быть обойденными неприятелем и отрезанными от своих»

Таким образом, в центре русской позиции, между Телеграфным холмом и Бородинским полком, образовалась огромная брешь. Канробер, воспользовавшись удобным моментом, переходит в наступление, и наконец смыкает фланг своей дивизии с дивизией Боске. Одновременно усиливает давление и дивизия Наполеона. "Когда последняя перешла через Альму, в одно время с пехотою следовали обе конные батареи резерва, которые, поднявшись на противоположный берег, развернулись на его плоскости и открыли сильный огонь против русской пехоты, последствием чего было ее отступление", — так описал происходящее Вейгельт в «Осаде Севастополя».
В результате ключевую позицию центра остались защищать только правофланговые батальоны Московского полка (по английским данным, этот холм вообще не защищали). Лорд Раглан, в поисках удобной позиции для наблюдения вышел в расположение французских войск и занял Телеграфный холм. Оценив его удобства, он приказал расположить на нём батарею. Французы штурмом взяли высоту и доставили на холм 42 орудия. Союзная батарея обстреляла правофланговый Владимирский полк, который в этот момент как раз наступал к реке.

Тем временем английские пехотинцы из Стрелковой бригады, сломив сопротивление Морского и 6-го стрелкового батальонов (у которых к тому моменту уже заканчивались патроны) пробились к Альме и незамедлительно, вброд, форсировали ее. Во многом их успеху способствовала явная неорганизованность русской стороны. Как вспоминал генерал Тотлебен, две роты 6-го стрелкового батальона отступили не имея патронов и не будучи в состоянии отыскать своих патронных ящиков, находившихся где-то за правым флангом.
Британцы начали наступление на несколько часов позднее, чем планировали (“The English have the unpleasant habit of always being late», писал императору Сент-Арно) и пошли во фронтальное наступление, вместо фланговой атаки. Английские войска наступали в двух линиях. В первой были лёгкая дивизия под началом Джорджа Брауна (левое крыло) и 2-я дивизия Джорджа де Ласи Эванса (правое крыло). В второй линии наступали 1-я дивизия герцога Кембриджского (левое крыло) и 3-я дивизия Ричарда Ингланда (правое крыло). В резерве остались 4-я дивизия Джорджа Каткарта и кавалерия графа Лукана.

Английские стрелки потушили огонь на мосту через Альму (подожгли мост наши сапёры; Меншикову донесли, что мост разрушен), и по нему тут же устремился батальон 95-го Дербиширского и несколько рот 7-го Королевского фузилерского полков. Основная часть этих полков в это время с безумной отвагой пыталась переправиться через реку вброд. За время переправы был убит или ранен 21 знаменоносец 95-го полка.
Дивизия Брауна атаковала Курганный холм, который оборонял Казанский егерский полк. Здесь же располагались редуты — Большой и Малый. Их удерживали Владимирский и Углицкий полки. На правом крыле находился Суздальский полк.
Англичане начали подниматься вверх по склону, когда их атаковали 8-й и 4-й батальоны Казанского егерского полка. Однако эта атака принесла больше вреда, чем пользы. Атакующие егеря помешали русской артиллерии вести огонь по противнику. К тому же, пристрелявшись, англичане сильным ружейным огнём начали выкашивать казанцев буквально целыми шеренгами. Два других батальона Казанского полка, деморализованные неудачной атакой первых двух батальонов, не выдержали и отступили. Британцы захватили редут и 2 из 12 орудий. «Понеся огромные потери, наша первая линия частями начала отступать под натиском многочисленного врага, ворвавшегося за ней на находящийся вправо от нас эполемент, с которого едва успела отъехать батарейная батарея», — писал А.Розин в «Очерках о Крымской войне» («Сборник рукописей, представленных е. и. в. государю наследнику о севастопольской обороне севастопольцами», т.2).
Однако британцы не успели закрепить успех. В яростную контратаку на Большой редут бросились 1-й и 2-й батальоны Владимирского полка под началом командира дивизии генерала Онуфрия Александровича Квицинского (участника войны 1812 г.). Русские солдаты пошли в классическую штыковую атаку, практически без стрельбы они ворвались в редут и опрокинули полк Королевских фузилеров. Командир Владимирского полка полковник Ковалев в ходе этого боя был ранен.

«…храбрые Владимирцы, не дав неприятелю времени осмотреться в занятом им укреплении, пошли в штыки сначала без выстрела, но, пройдя близко к эполементу, приостановились, из передних взводов наших колонн было сделано несколько выстрелов, на которые неприятель, отойдя на обращенную в поле сторону вала отвечал столь же беспорядочною пальбою. Но вслед затем Владимирцы снова пошли в штыки так решительно, что англичане, не выждав удара, стали быстро отступать к реке, и устроившись наскоро, открыли штуцерный огонь и канонаду»
М. Богданович

Довершила успех атака 3-го и 4-го батальонов Владимирского полка. Владимирцы оттеснили противника к самой реке, где английские гвардейцы, пропустив сквозь свои ряды беглецов, встретили преследовавших их владимирцев мощными залпами.

«В эту самую минуту, в дыму, сквозь неприятельский фронт, сверкнуло, как зарница, да трах в наши ряды, так и хряснуло. Господи! Несколько человек и Селищева скосило, а капитана кровью и мозгом всего обрызгало. Опять нагнали неприятеля, наперли, опять лязгнули штыки. Глядим, Блесин упал. Сердце засверипело у всех; а тут опять: «Вперед!» - кричит Орешников. Они отступают и врукопашку не идут; уж мы приперли их к самой почти реке» - вспоминали этот бой солдаты Владимирского полка.

Наконец, видя наступление с обоих флангов нескольких свежих английских батальонов и подвергаясь явной опасности быть отрезанным, генерал Квицинский дал приказ Владимирскому полку отступать. Едва лишь успел Квицинский сделать это распоряжение, как под ним была убита лошадь, и он был ранен пулей в ногу. Уже на носилках из ружей, отдал он последнее приказание поручику Брестовскому ускорить отступление, указав на обходившие Владимирцев с обоих флангов английские войска. В это время, другая пуля раздробила ему левую руку и ребро. (Владимирский полк вышел из боя всего с 2 штаб-офицерами и 9 обер-офицерами. Убыль же нижних чинов оказалась так велика, что полк был рассчитан в один батальон четырёхротного состава.)

Начал отступать Суздальский полк, а вслед затем и Углицкий полк, прикрыв остатки Владимирского и Казанского полков. Неприятель между тем успел установить на вершину большой горы батарею и открыл по отступавшим войскам канонаду и штуцерный огонь, от которых Углицкий полк, до того времени потерпевший незначительный урон, от случайно попавших в него штуцерных пуль, потерял более ста человек.
Князь Меншиков, получив информацию об оставлении полками центра и правого фланга своих позиций, передал приказ генералу Горчакову начать отход (однако, на левом фланге полки генерала Кирьякова всё ещё продолжали сопротивляться, поскольку не получили этого приказа). Британцы отмечали большое мужество и стойкость русских солдат при отходе. Участник сражения, состоявший в штабе лорда Раглана, Кинглэк писал, что русских громила французская артиллерия, «страшно избивая их», а они не могли ничем ответить. И при этих тяжелейших условиях «порядок был сохранен, и колонна, с минуты на минуту истребляемая все больше, шла величаво». Сражение завершилось в шестом часу вечера.

Сент-Арно и Раглан не стали преследовать отступающие русские войска. Более того, французы после победы на левом фланге и захватив центральные высоты, не довершили своей победы общим преследованием в конце сражения, не решившись даже добить батальоны Московского и Минского полков, которые, огрызаясь, сдерживали огромную, по сравнению с ними, массу французских войск. Французы громили их артиллерией, но не двинулись с места, не бросив в бой пехоту. Да и английская кавалерия осталась в резерве. Раглан даже боялся ночного нападения русских войск, продолжая держать войска в боевой готовности и занимать господствующие высоты. Командование союзников не верило, что перед ними была вся русская армия. К тому же войска союзников сами были сильно ослаблены и утомлены.

Потери русской армии: 5 генералов, 23 штаб-офицера (убито 6), 170 обер-офицеров (уб. 40) и 5511 нижнихь чинов (уб. 1755).
Потери союзников в день Альмы составили от 4300 до 4500 человек (больше всего у англичан ~ 2100 человек).

08.09.2026