В.Ф. Тимм, Виды городы Ялты (в Крыму), разграбленного англо-французами, 22-го и 23-го сентября 1854 г.
Из книги Н.Ф. Дубровина, «История Крымской войны и обороны Севастополя. Т.2.», 1900 г. Недостаток продовольствия заставил союзников прибегнуть к реквизиции, и с это целью был предпринят набег на Ялту. Вечером 21 сентября в виду Ялты показался неприятельский пароход, который, не доходя до Ялтинской бухты, повернул в море и скрылся в темноте. На следующее утро перед городом стояла уже целая эскадра, состоявшая из десяти судов: двух кораблей, шести пароходофрегатов и двух колёсных пароходов. Один из последних, отделившись от общего расположения, обошёл бухту, измерил глубину и спустил шлюпку под белым парламентёрским флагом. В то же самое время со всех судов были спущены канонерские лодки, каждая с пушкою на носу и с десантом от 50 до 70 вооруженных солдат. В городе поднялась суматоха. Некоторые из жителей, забрав, что могли, из имущества, спешили отправиться вместе с присутственными местами в Симферополь, куда и прибыли 24 сентября под прикрытием 35 человек Таврического гарнизонного батальона, при офицере и 11 казаках. Кто не успел уйти с ними, уходили из города в одиночку, с детьми и узлами на спине. Томимые голодом и жаждою, они тянулись почти по всей дороге к Симферополю. Оставшиеся в городе, за неимением средств выбраться, бродили как тени, не сознавая ясно, что вокруг них происходит. Не унывали только одни татары. Собравшись на пристани, они ожидали прибытия парламентёра. — Жители города могут быть спокойны, — сказал последний, причалив к берегу. — Мы пришли сюда за провизией. Нам нужны рогатый скот, птицы, яйца и вино. Все это мы будем покупать и платить условленную цену. Вреда никому не будет. Впрочем, кто не хочет оставаться в городе, пусть выезжает. Управляющий имением гр. Мордвинова, швейцарец Ларье, просил парламентёра сдержать данное слово и не разорять жителей. — Мы не варвары, — отвечал тот, — и слово наше свято. — Долго ли вы пробудете здесь? — спросил Ларье. — Не менее трёх и не более пяти суток. Успокойте жителей и потрудитесь передать им, что если кто осмелится обижать их, оскорблять, грабить и вообще делать какое бы то ни было насилие, тот будет судим военным судом и немедленно повешен на месте преступления. С отъездом парламентёра к берегу пристали канонерские лодки. Вышедшие на берег команды оцепили город и у ворот почти каждого дома поставили часовых. Между тем со всех кораблей спустили гички, шлюпки и баркасы, нагруженные вооруженными командами, которые не замедлили выйти на берег. Овладев городом и не заботясь о выполнении данного обещания не разорять жителей, союзники стали забирать всё, что попадалось под руку. Они ловили домашних птиц, забирали скот, не успевший уйти из города на пастбище, и перевозили его живьём на корабли. Хозяев, защищавших свою собственность, отгоняли прикладами, или приставляли к груди штык. Англо-французы врывались в дома, разбивали двери, разламывали комоды и шкафы, вынимали все вещи и брали, что нравилось; они рубили картины, били посуду, рвали и разбрасывали бумаги — словом, бесчинствовали в высшей степени. Они совершенно ограбили и разорили Ливадию (имение графа Потоцкого, принадлежащее ныне Государю Императору), дачу князя Дондукова-Корсакова, забрали там дорогие вещи, книги, вино, виноград и уничтожили виноградники. Из казённого магазина взяли 200 четвертей ржаной муки и круп, которые и перевезли на суда; взяли со станции почтовые тележки, конскую сбрую, сёдла и проч. В имении гр. Воронцова забрали каменный уголь, дубовый и ясеневый лес, 128 голов сахару, который потом меняли у Ялтинских евреев на мыло. „Ужасно было смотреть, — пишет один из пострадавших — на эти сцены грабежа и разрушения. Почти ни в одном доме не осталось ни дверей, ни окон. И дети, и взрослые бегали по улицам, рыдая: неприятели забрали всё, что нашли, несмотря на то, кому принадлежит имущество и как велика его ценность". (Матер., вып. III, 181—204. Записка войсковаго старшины Хаперскаго оть 25-го сентября. Арх. канц. воен. минис. по снарліженію войскь, дело Лº 110.) По всему видно было однако же, что союзники, боясь быть настигнутыми, торопились окончить свои подвиги и только потому не были в Ореанде, Алупке и далее. В ночь с 23 на 24 сентября они оставили Ялту и, перебравшись на суда, ушли в море. Запас награбленного был не многочислен; неприятель не нашёл в Ялте того, что надеялся получить, и положение продовольственной его части немногим улучшилось. Союзники терпели значительный недостаток во всём и потому не могли приступить с полною энергией к осадным работам: с пустым желудком трудно настойчиво и успешно работать.
Гравюра Доре Филипон. Крымская Война. Ялта 1855 г.
«Чтобы понять, что такое были наши противники, — писал впоследствии французский маршал Канробер, восхищенный мужеством защитников Севастополя, — вспомните о 16 тысяч моряков, которые, плача, уничтожали свои суда с целью загородить проход и которые заперлись в казематах бастионов со своими пушками под командой своих адмиралов - Корнилова, Нахимова, Истомина. К концу осады от них осталось 800 человек, а остальные и все три адмирала погибли у своих пушек...»
И. А. Владимиров, Затопление кораблей Черноморского флота на Севастопольском рейде 11 сентября 1854 года, 1906
Перед высадкой союзников стоявший на севастопольском рейде флот состоял из 14 кораблей, 7 фрегатов, 1 корвета, 2 бригов, 11 пароходов. Этот флот обладал хорошей артиллерией, которая оказала бы жестокое сопротивление всякому нападению на Севастополь с моря.
«Что делать с флотом?» — спросил Корнилов. «Положите его себе в карман», — отвечал Меншиков.
Во время отхода Меншикова с армией к Бахчисараю Корнилов настойчиво требовал приказаний насчет флота, и приказание было Меншиковым отдано[?]: для воспрепятствования союзному флоту ворваться в Северную бухту «вход в бухту загородить, корабли просверлить и изготовить их к затоплению, морские орудия снять, а моряков отправить па защиту Севастополя».
Рисунок. Адмиралы Нахимов, Корнилов, генерал Тотлебен за обсуждением плана.Иллюстрация к книге И. Миксона "Матрос Кошка" издательства "Детская литература",Москва 1984 г.
Приказание князя не пришлось по вкусу Корнилову. Утром 9-го сентября Владимир Алексеевич собрал военный совет из адмиралов и капитанов. Корнилов предложил совету смелый план: выйти в море и атаковать неприятельский флот столпившийся у мыса Лукулл. По его мнению, в случае успеха мы могли уничтожить неприятельские корабли и тем лишить союзную армию продовольствия и возможности получить подкрепления, а в случае неудачи, Корнилов предлагал стараться сцепиться на абордаж, взорвать себя и часть неприятельского флота на воздух и умереть со славою. Большинство участников совета было несогласно с отважным предложением адмирала, как с предложением, не обещающим в действительности никакого успеха и поддерживали идею преграждения неприятелю входа на рейд. Корнилов распустил совет со словами: «Готовьтесь к выходу, будет дан сигнал, что кому делать».
«Хотя я не прочь, — сказал, обращаясь к совету, капитан 1 ранга Зорин, — вместе с другими выйти в море, вступить в неравную битву и искать счастия или славной смерти, но я смею предложить другой способ защиты: заградить рейд потоплением нескольких кораблей, выйти всем на берег и защищать с оружием в руках своё пепелище, до последней капли крови.
После совета Корнилов отправился к возвратившемуся Меншикову и отказался исполнить приказание затопить корабли. — Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы, — сказал Меншиков, рассерженный таким упорством Корнилова, и приказал своему ординарцу попросить к себе командира порта, вице-адмирала Станюковича. — Остановитесь, — вскричал Корнилов, — это самоубийство, то, к чему вы меня принуждаете… И чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем, это невозможно! Я готов повиноваться вам, хотя и со слезами на глазах…
Н.П. Красовский, Затопление кораблей Черноморской эскадры в Севастопольской бухте 11 сентября 1854 г., 1872.
Для потопления были назначены корабли: «Три Святителя», «Урiиль», «Селафаилъ», «Варна» и «Силистрiя». Фрегаты: «Флора» и «Сизополь». Остальные корабли расположили на позиции вдоль южного берега рейда на пространстве от Артиллерийской бухты до Килен-балочной, с тем чтобы в случае атаки неприятеля могли обстреливать Северную сторону. Все прочие суда флота, за исключением пароходов, расположить в Южной бухте и приготовить их к затоплению, на случай, если бы пришлось уступить неприятелю город и порт. В 6 часов вечера взвился над городом русский национальный флаг. Это был сигнал, показавший, что решение затопить корабли было принято окончательно. Согласно отданному приказанию, нужно было в течении ночи с 10 по 11 сентября свезти с судов на берег все, что можно, а на рассвете 11 числа срубить мачты и погрузить корабли на дно рейда. Весь вечер и всю ночь моряки с неутомимой деятельностью исполняли приказание, но артиллерия судов не была свезена: это потребовало бы слишком много времени (орудия были оставлены Корниловым на судах, чтобы, в случае атаки неприятеля сь моря, они могли содействовать приморским батареям. Краткость времени не дозволила разгрузить суда вполне, и они были опущены на дно со всеми припасами, материалами и даже с имуществом некоторых офицеров). Экипажами затопленных судов усилили гарнизон Севастополя. С рассветом 11/23 сентября на том месте, где ещё накануне стояли вооруженные суда: «Сизополь», «Варна», «Силистрія», плавали одни только обломки рангоута. Затем пошли ко дну «Уріиль» и «Селафаиль», а в 8 часов исчезла под водою и «Флора». Только корабль «Три Святителя», несмотря на то, что вода лилась во все отверстия, прорубленные в его подводной части, погружался весьма медленно, для ускорения затопления было приказано с парохода «Громоносецъ» [или из Николаевской батареи?] сделать несколько выстрелов ядрами в подводную часть корабля (эти выстрелы слышали союзники).
Источник: Интернет
1/2
С преграждением фарватера Севастополь перестал быть портом, и его знаменитый рейд, по выражению Корнилова, обратился в озеро, недоступное для неприятельского флота.
Источник: Интернет.
После осенне-зимних штормов линию затопленных кораблей за осенне-зимний период сильно разметало, возникала опасность прорыва вражеских кораблей в бухту. Было принято решение о создании второй заградительной линии. 14 декабря корвет «Пилад» первым ушел на дно, а в ночь на 13 февраля 1855 года появилась вторая линия между Михайловской и Николаевской батареями. Тогда пошли на дно линейные корабли «Двенадцать Апостолов», «Святослав», «Ростислав», фрегаты «Кагул» и «Мессемврия», через три дня - фрегат «Мидия».
А в августе 1855 года, когда защитники перешли с Южной стороны на Северную, был затоплен оставшийся Черноморский флот.
1/4
Источник: Интернет
«Матросы нынешние так рассказывают в Севастополе о потоплении корабля «12 Апостолов»: «Три дня, говорят они, буровили в нём щели сделали 14 дыр, а он всё не хотел тонуть… Не знали, что с ним и делать. «Владимир» пароход, стал из пушек в него стрелять, а он всё стоит и не тонет… Хотели уже Государю писать об этом. Только матросик один догадался, полез в корабль, вынул из него икону и вынес её на берег. Как только он вынес эту икону, в ту же минуту корабль как ключ пошёл ко дну… Это его чудотворная икона держала!». Ф. В. Ливанов, «Севастополь. Историческое описание»
Севастополь, Памятник затопленным кораблям (1905 г.). Фото моё.
«Что будетъ съ нашимъ Севастополемъ и какія войска останутся его защищать?» Разстроенный князь отвѣчалъ Корнилову: «защищайте его, какъ знаете, всѣми средствами, въ вашемъ распоряжепіи находящимися, а сегодня я ничего не могу сказать вамъ положительно» И. Н. Божерянов, «Как началась осада в 1854 году Севастополя»
«Должно быть, Бог не оставил ещё России. Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошёл на Севастополь, то легко бы завладел им» Из дневника В. Корнилова
К вечеру 9/21 сентября русская армия прибыла к Севастополю, где провела и 10/22 сентября. 11/23 числа Меншиков, считавший, что неприятель хочет отрезать Севастополь и весь Крым от Перекопа, т. е. от России и решивший во что бы то ни стало помешать этому, велел армии выступать из города по направлению к Мекензиевому хутору. 13 (25) князь пошел к Бельбеку. 14 (26) Меншиков стал на реке Каче.
Командовать на Северной части города Меншиков поручил Владимиру Алексеевичу Корнилову, на Южной — Павлу Степановичу Нахимову.
В Севастополе оставался ничтожный гарнизон, и «если бы неприятель, — писал Остен-Сакен, — действовал решительно, то и всей армии было бы недостаточно для защиты Севастополя, вовсе не приготовленного к принятию осады. Севастополь мог надеяться: сперва на помощь божию, а потом — на неустрашимого Корнилова». К концу жизни Канробер говорил: «Впоследствии я услышал из уст самого генерала Тотлебена, с которым я часто встречался, что, если бы мы произвели тогда внезапную атаку на Северную сторону,— мы бы взяли город».
Целый день занимался укреплением города и распределением моряков... Итого у нас наберется 500 резервов Аслановича и 10 000 морских разного оружия, даже с пиками. Хорош гарнизон для защиты каменного лагеря, разбросанного на протяжении многих верст и перерезанного балками так, что сообщения прямо нет!
«...что будет — то будет, положили стоять; слава будет, если устоим; если же нет, то князя Меншикова можно назвать изменником и подлецом; впрочем, я все не верю, чтоб он предал. По укреплениям работа кипит, даже усердствуют. Войско кипит отвагой, но все это может только увеличить резню, но не воспрепятствовать входу неприятеля. О князе ни слуху, ни духу» Из дневника В. Корнилова
1/2
«Оборона Севастополя. Подвиги защитников», сост. полковник Зайончковский
Нахимов, Корнилов, Тотлебен, на которых легла забота о городе, ждали немедленного нападения союзников на беззащитный с северной стороны город. 13 сентября Севастополь был объявлен в осадном положении, и «по всему Севастополю закипела неимоверная деятельность». Работы продолжались днём и ночью, были привлечены все войска гарнизона (в т.ч. некоторые из арестантов) и обыватели; женщины и дети добровольно вызвались помогать при постройке укреплений.
«Наше положение в Севастополе было критическое; ежеминутно готовились мы встретить штурм вдесятеро сильнейшего неприятеля и по крайней мере умереть с честью, как храбрые воины... Севастополь... с сухопутной стороны не был почти совсем укреплен, так что совершенно был открыт для превосходных сил неприятельской армии. Начертание укреплений и расположение войск поручено мне ген.-ад. Корниловым. Нам помогает также храбрый адмирал Нахимов, и все идет хорошо... Случались дни, когда мы теряли всякую надежду спасти Севастополь; я обрекал себя уже смерти, сердце у меня разрывалось...» Э.И. Тотлебен
Утром 16/28 сентября в Севастополь явился посланный Меншиковым лейтенант Стеценко. Он пробирался из-под Бахчисарая, «подъехав к Малахову кургану, едва поднялось солнце, Стеценко не узнал кургана: так много было сделано там всего только за пять дней тысячью работавших там матросов».
«Армия возвращается к нам через два дня. Она теперь почти вдвое больше, чем была, — подошли подкрепления!.. И еще подходят!.. Пусть-ка попробуют теперь взять у нас Севастополь эти наглецы!» С. Н. Сергеев-Ценский, «Севастопольская страда»
Утром в понедельник 10 (22) сентября, спустя два дня после Альмы, когда во французской и английской армиях многие убеждены были в неминуемости немедленного победоносного нападения на Северную сторону, сэр Джон Бэргойн, английский генерал, явился к главнокомандующему английской армией лорду Раглану и подал совет воздержаться от нападения на Северную сторону, а двинуться к Южной стороне. Раглан сам не решил ничего, а послал Бэргойна к французскому главнокомандующему маршалу Сент-Арно. Многие французские генералы советовали немедленно напасть на Северную сторону. Но тяжко больной Сент-Арно, выслушав сэра Джона Бэргойна, сказал: «Сэр Джон прав: обойдя Севастополь и напав па него с юга, мы будем иметь все наши средства в нашем распоряжении при посредстве гаваней, которые находятся в этой части Крыма и которых у нас нет с этой [Северной — Е. Тарле] стороны». Жребий был брошен, английские, французские, турецкие батальоны, эскадроны, батареи бесконечной лентой потянулись от лежавшей перед ними совсем беззащитной Северной стороны к югу.
«Первая просьба моя к государю по окончании войны — это отпуск за границу: так вот-с, поеду и назову публично ослами и Раглана и Канробера» П. С. Нахимов
Союзники, обойдя Севастополь с востока, перешли 14/26 числа через р. Черную: французы расположились на Федюхиных высотах, а англичане двинулись к Балаклаве. Гарнизон последней — рота по мирному составу — восемьдесят человек, и инвалидная команда — тридцать (подполковник Манто был начальником гарнизона, капитан Стамати — командиром роты) с четырьмя полупудовыми мортирками, засев в развалинах генуэзского замка, открыл огонь по английскому авангарду и прекратил его, только расстреляв все заряды. После этого был захвачен подавляющими силами английских войск (подробнее).
Histoire de la guerre de Crimée / par Camille Rousset Atlas
«В небольшую Балаклаву двумя сплошными потоками — от шлагбаума и с горы Кефаловриси — влились английские полки. Еще когда только началась перестрелка, почти все жители Балаклавы переправились на яликах на другой, мало заселенный берег и бежали в сады и виноградники; но когда канонада окончилась, они вернулись, чтобы приглядеть за своим имуществом.Однако имущество их было уже в руках других хозяев, которые простую мебель ломали на дрова, более ценную отправляли на пароходы; срывали обои и распарывали матрацы, ища, не спрятаны ли где деньги и золотые вещи; платье разбирали по рукам; стенные зеркала разбивали на куски.Плача, умоляли хозяйки домов прекратить этот разгром, но от них требовали сначала доказательств того, что они действительно хозяйки здесь, а когда доказательства представлялись, говорили: «Пустяки. Это все — наше теперь!», а особенно голосистым указывали на свои штыки или сабли. Женщины пытались жаловаться на солдат офицерам, но те хлопали жалобщиц по плечу и утешали насмешливо: — Стоит ли вам хлопотать и убиваться об этих жалких лачугах! Вот возьмем Севастополь — подарим вам дворцы и кареты! …Когда покончено было со всем исконным балаклавским бытом, даже и с пчелами, начали ломать ограды и каменные стенки, выходящие на набережную, и рубить деревья в садах за этими стенками и оградами, чтобы набережную сделать шире. Под госпиталь отвели самый большой из домов; разметили остальные дома под квартиры начальства; расчистили от виноградных кустов поляны и на них установили красноверхие палатки — и начали разгружать транспорты, нагруженные еще в Варне тем, что было приготовлено для планомерной, методической осады Севастополя. В то же время французская армия устраивалась по соседству, поближе к Севастополю, у «Прекрасной гавани» древних херсонесцев, — Камышевой бухты, куда вошел и весь французский флот. Транспорты привезли французским войскам вполне готовые стены и крыши деревянных бараков; их оставалось только поставить и сбить гвоздями.И в два-три дня на пустынных до того берегах появился целый густо населенный деревянный город, игриво названный французами Petit Paris. В этом маленьком Париже на правильно разбитых прямых улицах запестрели даже и вывески маркитанток, парикмахеров и прочих необходимых для войск людей.Набережную здесь сделали гораздо шире балаклавской, и скоро появились на ней выгруженные с транспортов огромные осадные орудия.» С. Н. Сергеев-Ценский, «Севастопольская страда». Том 1
Histoire de la guerre de Crimée / par Camille Rousset Atlas
Неприятель не упустил из вида отвести воду, проведенную от Чоргуна к докам и из Сарандинакиной балки к городскому фонтану, так что в городе должны были довольствоваться одними колодцами. 17/29 сентября на борту корабля «Berthollet» от холеры скончался главнокомандующий французской армией Арма́н Жак Аши́ль Леруа́ де Сент-Арно́, передав командование над войсками генералу Канроберу.
1/4
Узнав о переходе врага на южную сторону, князь Меншиков с 18/30 сентября начал возвращать армию в Севастополь. Нерешительность союзников наводила на мысль, что ими будет предпринята правильная осада или бомбардировка.
Л. Г. Бескровный. Атлас карт и схем по русской военной истории.
1. Е. В. Тарле, Крымская война, т. 2. 2. Описание обороны города Севастополя / составлено под руководством генерал-адъютанта Тотлебена. 3. С. Н. Сергеев-Ценский, «Севастопольская страда». 4. А. М. Зайончковский, «Исторический путеводитель по Севастополю»
Прянишников И.М., «Сцена из жизни раненых под Альмой». Рисунок для альбома «Эпизоды Севастопольской жизни 1854-1855 года», Начало 1870-х гг.
Никто не заботился о раненыхъ … не было ни одной повозки для поднятія тяжело раненыхъ, такъ что начальника дивизіи, ген.-лейтенанта Квицинскаго, болѣе 7 верстъ несли на носилкахъ. Александр Петрович Хрущов о бое на Альме (в котором командовал Волынским полком)
Свидетельства ещё одного участника сражения на р. Альме — Георгия Дмитриевича Щербачёва: «Рядом со мной шёл раненый солдат Московского полка; у него была оторвана рука: рана причиняла ему сильные страдания, он ужасно стонал и вскоре упал; к довершению несчастья, сзади нас разорвало гранату, осколок которой попал ему в ногу. Хотя мне жаль было бросить этого несчастного, но измученный усталостью и жарой и к тому же с больной ногой, я решительно не мог тащить его на себе. Заметив, что по полю, в разных направлениях, шли другие раненые, я успел собрать некоторых, которых раны были не так тяжелы, и с помощью их довёл первого до лазаретного полуфурка. Сцены, которых я был тут свидетелем, останутся мне памятны на всю жизнь. Более ста человек раненых, плавая в лужах крови лежали около полуфурка, оглашая воздух самыми ужасными стонами; страдания некоторых были так велики, что они умоляли скорее их приколоть; другие, томясь жаждой, просили, как благодеяния дать им глоток воды, но воды не было. Фельдшер, при них находившийся (врача же не было), не имел ни средств, ни времени всем подавать помощь; нередко он подходил к раненому в то время, когда он испускал последний вздох. Я позабыл и о жажде и о голоде, которые перед тем чувствовала позабыл и об усталости, и решился отойти от зрелища раздиравшего сердце». При нехватке врачей и фельдшеров, особенно в начале войны, женщины Севастополя — матросские жены и дочери, которые в городе помогали возводить укрепления, должны были взять на себя и заботу о раненых.
Прянишников И.М., «Призрение раненых женщинами в Севастополе». Рисунок для альбома «Эпизоды Севастопольской жизни 1854-1855 года», сер. 1870-х.
Вернёмся к воспоминаниям Г.Д. Щербачёва: «Отъехав около 10 вёрст от Севастополя, я увидал в поле лежавших в разных местах раненых, которые шли вероятно всю ночь с поля сражения и обессилев упали; все они были в крови, а некоторые обратились уже в трупы. Около этих раненых стояли элегантные экипажи с дамами и двумя военными врачами, которые, переходя от одного раненного к другому перевязывали раны, а дамы им давали водку и разные съестные припасы, как например булки белого хлеба, бутерброды, пирожки, привезённые с ними в больших корзинах. Некоторых раненых клали в фуры, следовавшие за экипажами; а другие, подкрепившись, имели достаточно сил чтобы идти пешком. Объехав всё поле, я видел, что некоторые дамы выходили из экипажей и, стоя на коленях перед ранеными, помогали докторам делать перевязки. В особенности я обратил внимание на одну молодую красивую особу, которая приехала не в элегантном экипаже, а на извозчике и, подавая доктору бинты и корпию, заливалась горькими слезами…»
Первой «фронтовой сестрой» стала матросская сирота Дарья. Единственное, что точно можно о ней сказать, — это то, что сказать точно нельзя почти ничего: достоверной информации очень мало, даже её настоящее имя было установлено в 80-х гг. ХХ в. (до этого она была Дарья Александровна).
Иллюстрация с обложки книги К. Лукашевич, рис. Н.Н. Каразина.
…А у насъ теперъ какая-то Дарья, говорятъ, очень много-съ помогала-съ и даже перевязывала сама раненыхъ подъ Альмою... /слова А.С. Меншикова/ Севастопольские письма Н.И. Пирогова
Родилась Дарья Лаврентьевна Михайлова в 1836 г. (возможно в 1828 г.), в семье матроса 10-го Ластового экипажа Лаврентия Михайлова. По одним данным родилась в селе Ключищи Казанской губернии[8], а по другим — на Корабельной стороне Севастополя. К началу обороны Севастополя Даша была круглой сиротой: отец или был убит в Синопском сражении [1] в ноябре 1853 г. или «умер за месяц до высадки союзников»[2], а мать умерла ещё раньше. Девушка «вела довольно проблематическое существованіе»[3], «занималась она рукодѣліями, ходила работать поденно» [4], «многіе нехорошо говорили про сироту Дарью»[5]. После известия о высадке неприятелей, Даша продала «жиду» всё своё «обзаведение» (кроме дома в Сухой Балке) «безь чего-то за 20 рублей, а въ придачу далъ ей куртку да штаны матросскіе, положенные въ залогъ какимъ-то весельчакомъ»[4]. На вырученные деньги купила лошадь (с повозкой?). И опять есть два варианта: первый — Даша сразу решила помогать раненым на поле боя; второй — она решила попробовать себя в роли маркитантки — торговки припасами и мелкими товарами при армии в походе, но, увидев ужасы боя, стала помогать раненым, не оставляя без помощи ни своих, ни чужих бойцов. Какой бы ни была цель, Даша, обрезав косу и надев наряд матроса, 7 сентября 1854 г. прибыла на Альминскую позицию.
Иллюстрация к книге К. Лукашевич, рис. Н.Н. Каразина.
«Но вот повалили раненые в тыл, на перевязочные пункты, а иных несли на скрещенных ружьях, покрытых шинелями . Тогда началась работа Даши. — Сюда, сюда! — кричала она тем, кто шел ближе к ней, и зазывающе махала руками. И водку из одного ее бочонка, и воду из другого раненые и санитары выпили очень скоро; разобрали и ломти хлеба и жареную рыбу, которую она привезла. Но у нее остался еще целый узел чистой ветоши, и она занялась перевязкой раненых. Ей никогда не приходилось этого делать раньше; солдаты сами указывали ей, как надо бинтовать руки, ноги, шеи, головы. И только когда вышла последняя тряпка, Даша беспомощно оглянулась кругом. Сражение уже затихало. Не одни раненые, — шли в тыл, отступая, целые полки. Черные от порохового дыма, как негры, усталые, потные солдаты безнадежно махали руками, говоря о неприятеле: — Его — сила! Теперича будет нас гнать, поколь до Севастополя не догонит... А там уж, само собой, наши ему дадут сдачи... Перевязывая раны небрезгливо и всячески пряча поглубже свой ужас перед такими, никогда не виданными ею раньше жестокими увечьями человеческих тел, Даша однообразно, но с большой убедительностью повторяла каждому: — Ничего, заживет!... Срастется, ничего.. Затянет, кровь у тебя здоровая, — это мне видать. И раненым становилось легче от одного певучего девичьего голоса юнги, и от его осторожных и ловких тонких рук, и от участливых синих глаз... А один с раздробленной осколками снаряда рукой, которому несмело забинтовала она руку полотнищем своего старого линялого розового платья с чуть видными голубыми цветочками, бормотал, покачивая головою: — Это ж прямо ангела свово небесного нам бог послал! …После этого дня Даша уже не хотела расставаться со своими ранеными, которых перевязывала она там, на Алме. Она продала кобылу и двуколку, явилась к начальству и просила, чтобы позволили ей ходить за ранеными в госпитале. Просьба эта показалась начальству очень несообразной, однако была передана самому Корнилову. Корнилов приказал привести ее к нему, узнал от нее, что она – матросская сирота, вспомнил по фамилии ее отца и на каком корабле он служил, расспросил, что она делала на Алме во время боя, и не только разрешил ей ходить за ранеными, но даже обещал написать о ее подвиге в Петербург, военному министру.» С.Н. Сергеев-Ценский «Севастопольская страда»
1/4
Источник: 1, 3, 4 - Госкаталог; 2 - иллюстрация к книге К. Лукашевич
В архивном документе от 7 ноября 1854 г. (по старому стилю) говорится, «что в ухаживании за больными и ранеными в Севастополе оказывает примерное старание девица, по имени Дария», которой пожаловали «золотую медаль, с надписью: "за усердие" на Владимирской ленте, для ношения на груди, и пятьсот рублей серебром», также было объявлено, что по выходе в замужество она получит еще тысячу рублей серебром на обзаведение.[1] Золотой медалью «За усердие» награждались лишь лица, ранее награждённые другими версиями этой медали, но для Даши царь, восхищенный ее смелостью и самопожертвованием, сделал исключение. Приказ о ее награждении был объявлен по всему Черноморскому флоту. Также Дарья была награждена золотым Крестом с надписью “Севастополь”.
Прохоров К. А., «Пирогов Н.И. и Даша Севастопольская в госпитале», первая половина 20 в.
Вплоть до конца марта 1855 г. Дарья непрерывно ухаживала за ранеными и больными, работала на перевязочных пунктах, помогала при операциях в лазаретах и госпиталях осаждённого Севастополя. Дарья хотела совершенно отдаться уходу за больными и ранеными и хотела вступить в общину сестер милосердия. [3]
Николай Иванович Пирогов в письме к К.К. Зейдлицу писал: «…Не могу не вспомнить наивного ответа одной прославленной Дарьи. Община сестер милосердия по своей инструкции, имеет право выбирать и других женщин из разных слоев общества; но сестры эти до вступления своего в Общину, должны принести присягу и обещать исполнить известные условия. Кто-то сказал Дарье, что и она, если пожелает, может вступить в число сестер милосердия. Она явилась ко мне узнать об условиях приема: "Надобно, – ответил я, – по инструкции, по крайней мере целый год оставаться целомудренною". –"Отчего же, можно и это", –ответила она, но затем исчезла и больше не являлась» [3]
Так как Даша не вступила в Крестовоздвиженскую общину, следовательно, не была её членом, то она не может называться сестрой милосердия (в истинном смысле этого слова).
В донесении от 28 июля 1855 г. было написано, что Михайлова Дарья Лаврентьевна вышла замуж за рядового 4-го Ластового экипажа Максима Васильевича Хворостова.[1] В 2004 г. в Государственном военно-историческом архиве был обнаружен документ — выписка из метрической книги за 1855 г. Севастопольской морской госпитальной церкви Св. апостолов Петра и Павла, где была запись о браке между рядовым старшего оклада 4-го ластового экипажа Василием Хворостовым 28 лет и девицей Дарьей, дочерью умершего рядового 10-го ластового экипажа Лаврентия Михайлова. Здесь же был указан и возраст невесты — 27 лет.[6] Узнав о свадьбе «любимой сестрицы», раненые солдаты подарили Даше икону. Супруги приобрели трактир в Бельбеке (современное Фруктовое), очевидно вложив туда деньги, которыми наградили Дарью. Затем продали трактир и уехали в Николаев. Были ли у Даши собственные дети, неизвестно; в разные годы она усыновила как минимум троих подкидышей. В севастопольских метрических книгах упоминаются две девочки и один мальчик.[7] После смерти (по другой версии из-за сильного пьянства) мужа Дарья Лаврентьевна вернулась в Севастополь, где и прожила до конца своих дней на Корабельной стороне. По воспоминаниям старожилов, скончалась она, по одним источникам, около 1892 г., по другим – в 1910 г. Похоронена на местном кладбище в Доковом овраге. Могила ее не сохранилась. Есть и другая версия: Дарья Михайлова-Хворостова действительно вернулась осенью 1892 г. на родину (возможно, из Николаева), но не в Севастополь, а в село Ключищи (возле Казани). Пожертвовав местному храму икону Николая Чудотворца, она уехала в село Шеланга (сейчас Верхнеуслонский район Татарстана) к дальним родственникам и через полгода скончалась, обещая оставить на вечное по себе поминовение 100-рублевый билет вечного вклада. Об этом сообщает священник Андрей Боголюбов в истории Иоанно-Предтеченской церкви (Казань, 1902 г.).
«В архивном фонде Казанской духовной консистории в метрических книгах умерших в селе Шеланга Свияжского уезда Казанской губернии значится вдова унтер-офицера 2-й половины 4-го ластового экипажа Василия Максимовича Хворостова Дарья Лаврентьева 66 лет (в метрических книгах с. Ключищи есть и точная дата рождения Даши — 17 марта 1827 г.) умерла от катара легких 14 декабря 1893 г. (по старому стилю), похоронена 16 декабря. Исповедовал священник Николай Давыдов. Совершал погребение священник Николай Давыдов с псаломщиком Ефимием Зайцевым. Погребена на приходском кладбище» [6]
К сожалению, могила севастопольской героини не сохранилась. Но на территории школы в с. Шеланга открыт памятник Даше Севастопольской.[6] Её имя носит одна из улиц в Севастополе и Городская больница № 3, рядом с которой установлен памятник, ещё один памятник есть в подмосковном Красногорске на территории Центрального военно-клинического госпиталя им. А. А. Вишневского. В одной из ниш на здании Панорамы обороны Севастополя установлен бюст, а внутри Панорамы на живописном полотне Франца Рубо «Оборона Севастополя» в полный рост изображена юная Даша, которая поит водой уставших солдат (сохранилось ли, эх…). Учреждены медаль и нагрудный знак «В честь первой сестры милосердия Даши Севастопольской» и нагрудный «Знак отличия Совета министров Автономной Республики Крым "За милосердие имени Даши Севастопольской"», которыми награждаются самые достойные медицинские сестры за преданность своей профессии.
1/5
Источник: Интернет, Госкаталог
На сайте Госкаталог есть фотографии экспонатов: косынка, фартук, чулки, ботинки и платье «сестры милосердия Даши Севастопольской».
Во время поиска материалов для этого поста видела две или три фотографии с подписью «Даша Севастопольская», но ни одной фотографии Даши нет. Что касается кадров фильма Александра Ханжонкова «Оборона Севастополя» (1911 г.): скорее всего, женщина в белом платке это тоже не Даша Севастопольская.
1/4
Источник: Интернет
Ершов А. Е., Сорокина Т. С. «Даша Севастопольская: подвиг, легенды и реальность» 1. Тернова Н.А. Русская женщина Дарья Михайлова. 2. С.Н. Сергеев-Ценский. Севастопольская страда, т.1. 3. Севастопольские письма Н.И. Пирогова. 1854-1855. Под ред. и с примеч. [и вступ. ст. "Н.И. Пирогов в Севастополе"] Ю.Г. Малиса, 1907. 4. Лукашевич К.В. Даша Севастопольская: (Первая сестра милосердия), 1906. 5. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя: сборник, издаваемый Комитетом по устройству Севастопольскаго музея / под ред. Н. Дубровина. Вып. 2, 1871. 6. П. Ляшук, А. Шипенко. Легенда о «кавалерственной Дарье», или Даша Севастопольская: правда и вымысел. 7. sevastopol.su: «Как мы утратили могилы Даши Севастопольской и других первых сестёр милосердия». Щербачев Г.Д.Двенадцать лет молодости Воспоминания Григория Дмитриевича Щербачева, 1890. Хрущов А. П. История обороны Севастополя, 1889. 8. Монастырский вестник. https://monasterium.ru/monastyri/monastery/khram-v-chest-roz...
За два дня до битвы явился на позицию князь Меншиков. Он произвел осмотр положения русской армии и сделал несколько распоряжений: правым флангом и центром (полками 16-й пехотной и 1-й бригады 14-й дивизии) командовал генерал-лейтенант, князь Петр Дмитриевич Горчаков (старший брат главнокомандующего Дунайской армией Михаила Горчакова. «Нерѣшительность и нераспорядительность этого генерала давно были извѣстны»), а левым флангом (полками 17-й и резервными батальонами 13-й дивизии) генерал-лейтенант Василий Яковлевич Кирьяков («тёмный, невежественный, абсолютно лишённый каких бы то ни было военных (или невоенных) дарований, редко бывавший в совершенно трезвом состоянии», именно он накануне битвы на Альме произнес «Пусть идутъ, мы забросаемъ ихъ шапками»), а квартирмейстеру подполковнику Залесскому («человѣку никогда не видѣвшему сраженій, совершенно неопытному»), приказал приготовить позицию к бою и расположить на ней войска. В Севастополе остался «самый незначительный гарнизонъ, который, за исключеніемъ разнаго рода командъ морскаго вѣдомства, состояль изь четырехъ резервныхъ батальоновъ Виленскаго и Литовскаго егерскихъ полковъ , четырехъ десантныхъ батальоновъ и двухъ морских подвижных батарей въ 16 орудій», также «для усиленія гарнизона, сформированы были изъ командъ нѣкоторыхъ судовъ батальоны для сухопутныхъ дѣйствій. Такихъ батальоновъ было сформировано четыре: №№ 34-го, 36-го, 37-го и 1-й рекрутскій».
1/2
Русские войска перед сражением были расположены на позиции, у реки Альмы, следующим образом. В центре, левее Евпаторийской дороги, для обстреливания ее, находились № 1 и 2 легкие батареи 16-й артиллерийской бригады, а за ними, в колоннах к атаке, стоял Бородинский егерский полк. На левом фланге стояли 5-е и 6-е батальоны Брестского и Белостокского полков, в ротных колоннах. За ними, во второй линии, находился Тарутинский полк, в колоннах к атаке, а в резерве Московский полк и легкая № 4 батарея 17-й артиллерийской бригады. 2-й батальон Минского полка был поставлен левее и позади первой линии, у деревни Аклес, в расстоянии около версты от морского берега. Правее дороги, в 350-ти саженях от реки, были расположены в одну линию, в колоннах к атаке, 4 батальона Казанского егерского полка, а впереди их, на картечный выстрел от Бурлюкского моста, стояла за эполементом (невысокий вал, служащий прикрытием от выстрелов неприятеля в открытой местности), батарейная № 1 батарея 16-й артиллерийской бригады. Еще далее вправо находился Суздальский полк, частью в ротных колоннах, частью в колоннах к атаке, с легкими батареями № 3 (в эполементе) и № 4 от 14-й артиллерийской бригады. На южном скате большой горы, во второй линии, стояли, в колоннах к атаке, Владимирский и Углицкий полки, а позади Владимирского полка, в лощине, донские батареи: батарейная № 3 и легкая резервная № 4. Впереди первой линии, на правом берегу реки Альма, в садах деревень Бурлюк и Альма-Тамак, были рассыпаны 6-й стрелковый, 6-й саперный и Сводный морской батальоны. У моста стояла саперная команда. В главном резерве, по обе стороны большой дороги, находились: Волынский полк и три батальона Минского полка, с легкой № 5 батареей 17-й артиллерийской бригады, и гусарская бригада 6-й легкой кавалерийской дивизии (полки: Киевский князя Николая Максимилиановича и Ингерманландский гросс-герцога Саксен-Веймарского), с конной легкой № 12 батареей. Казачьи донские полки: 57-й Тацына и 60-й Попова, сперва были высланы на правый берег Альмы, для охранения нашего правого фланга, а потом расположены на большой горе, между дорогами, ведущими на юг к реке Кача. 7 (19) сентября Меншиков занял на реке Альме оборонительную позицию. У него в тот момент было 42 батальона пехоты, 16 эскадронов кавалерии и 84 орудия. Всего в непосредственном распоряжении у князя было 37 500, да в восточной части Крыма у генерала Хомутова около 13 000. Было, правда, еще около 20 000 в составе флотских экипажей, но из них пока лишь около 5000 находилось в Севастополе на берегу. 20 сентября, в день сражения на Альме, у русских было самое большее 35 000 человек. У одних только французов под Альмой было 27 600 человек и 62 орудия, у англичан — 21 000 человек и 50 орудий, у турок —около 6000 человек. В общем союзники располагали в этот день 55 000 человек и 112 орудиями (показания из дневника осады французского саперного генерала Ниеля).
Утро 8 сентября 1854 года поднялось ясное и жаркое. По случаю праздника во всѣхъ полкахъ служили молебны. Священники обходили ряды, осѣняли солдатъ крестомъ и кропили святой водой. Всѣ падали на колѣни и горячо молились. Затѣмъ солдаты надѣвали чистое бѣлье, приготовляясь по русскому обычаю къ смерти. К. Лукашевич
Еще одна такая победа, и у Англии не будет армии Герцог Кембриджский
На правом фланге армии союзников находились четыре французские дивизии: генералов Канробера и Боске, принца Наполеона и генерала Форе (бригады Лурмеля и д'Ореля), и турецкая дивизия, под начальством французского генерала Юсуфа. На левом фланге были пять английских дивизий: легкая генерала Броуна, 1-я герцога Кембриджского, 2-я генерала Леси-Эвенса, 8-я Энгленда и 4-я Каткарта, а еще левее — кавалерия Кардигана. Флот, следуя параллельно берегу, должен был способствовать атаке своим огнём, продольно обстреливая Альминскую позицию. В 12:00 дивизия Боске подошла к правому берегу Альмы. Заметив, что устье Альмы не занято, французы начали бой, направившись в обход левого фланга русских, впереди шёл батальон третьего полка зуавов. Оставив свои вещевые мешки на берегу, они переплыли реку и быстро взобрались на скалы под густым прикрытием деревьев. Достигнув вершины, зуавы спрятались за камнями и кустами. Это удивило Боске, так как место было идеальным для того чтобы встретить врага. Далее их ждал ещё один приятный сюрприз. Перед ними находились возвышенности, местами совершенно отвесные. При соответствующей инженерной подготовке, они становились совершенно неприступными, особенно для подъёма артиллерии. Боске приказал взять высоты, но тут обнаружилось, что их не укрепили соответствующим образом и их никто не защищает. Здесь были только казачьи дозоры, которые немедленно ушли, обнаружив такую массу вражеских войск. Вдохновленные зуавами, поднялись и французские солдаты. Они вытащили 12 орудий вверх и прибыли как раз вовремя, чтобы вступить в бой с солдатами Московского и Минского полков и артиллерией, которые Меншиков перебросил из центра в отчаянной попытке остановить обход своего левого фланга. К моменту прибытия артиллерии вся дивизия Боске и многие турки уже достигли плато. У русских было больше орудий - 28 против 12 у французов, - но французские орудия были большего калибра и имели большую дальность стрельбы. Этот обход Боске решил участь боя: нашим нельзя уже было рассчитывать на победу, т.к. прибывавшие к войскам Боске подкрепления, все более и более обходили их, поражая с дальнего расстояния огнём нарезных ружей и угрожая отрезать путь отступления на Севастополь.
French Zouaves at the Battle of the Alma on 20th September 1854 during the Crimean War: picture by Victor Adam
В это время, в центре, реку форсировала ещё одна французская дивизия под началом генерала Канробера. 2-й и 3-й батальоны Московского полка открыли огонь по дивизии Канробера. Французы понесли некоторые потери, был ранен и сам генерал. Чтобы поддержать наступление, маршал Сент-Арно бросил в бой 3-ю резервную дивизию. Она отбросила передовые части Московского полка и стала угрожать всему левому флангу. Теперь войска Боске отбросить имеющимися силами было невозможно и ситуация на левом фланге стала критической. Русские солдаты, были вынуждены отступить. Белостокский, Брестский и Тарутинский полки, которые должны были держать позиции в центре, отступили без особого сопротивления. Они были деморализованы видом отступающих войск левого фланга и к тому же попали под артиллерийский обстрел.
«Неприятель все ближе и ближе подходил к нам, так что уж ядра наши стали понемногу долетать до них и вырывать из их рядов жертвы, но вот, лишь только подошли они на пушечный выстрел, наша артиллерия уже целыми рядами стала истреблять их, а они всё-таки шли вперед, как бы не замечая и не заботясь о своих убитых собратьях!.. Наконец, они подошли к нам почти уж на ружейный выстрел, как на сцену явились их убийственные штуцера, а с моря посыпались тучи ядер, которые в несколько минут уничтожили Минский полк, поставленный близ моря под неприятельские выстрелы бог знает для чего и для какой пользы... Я говорю убийственные штуцера потому, что каждая пуля долетала по назначению. Тут-то и ранено много офицеров, штаб-офицеров и особенно генералов, одним словом всех тех, которые были верхом на лошадях. Но это все было бы ничего: артиллерия наша дивно громила неприятеля, ряды их редели приметно, и что же? Недостало зарядов!.. Стыд и позор!.. Прекрасно распорядились!.. ... Пошли в штыки, но картечи неприятельские целыми рядами клали наших. Несмотря на это, не только поработали вдоволь штыки, но и приклады русские!.. Однако наши должны были уступить неприятелю свою позицию, не видя никакого распоряжения поумнее, не получая ниоткуда помощи и боясь быть обойденными неприятелем и отрезанными от своих»
Таким образом, в центре русской позиции, между Телеграфным холмом и Бородинским полком, образовалась огромная брешь. Канробер, воспользовавшись удобным моментом, переходит в наступление, и наконец смыкает фланг своей дивизии с дивизией Боске. Одновременно усиливает давление и дивизия Наполеона. "Когда последняя перешла через Альму, в одно время с пехотою следовали обе конные батареи резерва, которые, поднявшись на противоположный берег, развернулись на его плоскости и открыли сильный огонь против русской пехоты, последствием чего было ее отступление", — так описал происходящее Вейгельт в «Осаде Севастополя». В результате ключевую позицию центра остались защищать только правофланговые батальоны Московского полка (по английским данным, этот холм вообще не защищали). Лорд Раглан, в поисках удобной позиции для наблюдения вышел в расположение французских войск и занял Телеграфный холм. Оценив его удобства, он приказал расположить на нём батарею. Французы штурмом взяли высоту и доставили на холм 42 орудия. Союзная батарея обстреляла правофланговый Владимирский полк, который в этот момент как раз наступал к реке.
“French Zouaves storming and capturing Telegraph Hill battle alma”, 1854.
Тем временем английские пехотинцы из Стрелковой бригады, сломив сопротивление Морского и 6-го стрелкового батальонов (у которых к тому моменту уже заканчивались патроны) пробились к Альме и незамедлительно, вброд, форсировали ее. Во многом их успеху способствовала явная неорганизованность русской стороны. Как вспоминал генерал Тотлебен, две роты 6-го стрелкового батальона отступили не имея патронов и не будучи в состоянии отыскать своих патронных ящиков, находившихся где-то за правым флангом. Британцы начали наступление на несколько часов позднее, чем планировали (“The English have the unpleasant habit of always being late», писал императору Сент-Арно) и пошли во фронтальное наступление, вместо фланговой атаки. Английские войска наступали в двух линиях. В первой были лёгкая дивизия под началом Джорджа Брауна (левое крыло) и 2-я дивизия Джорджа де Ласи Эванса (правое крыло). В второй линии наступали 1-я дивизия герцога Кембриджского (левое крыло) и 3-я дивизия Ричарда Ингланда (правое крыло). В резерве остались 4-я дивизия Джорджа Каткарта и кавалерия графа Лукана.
Louis Johns, «2nd Rifle Brigade leading the Light Division across the river at the Battle of the Alma on 20th September 1854 during the Crimean War», 1901 г.
Английские стрелки потушили огонь на мосту через Альму (подожгли мост наши сапёры; Меншикову донесли, что мост разрушен), и по нему тут же устремился батальон 95-го Дербиширского и несколько рот 7-го Королевского фузилерского полков. Основная часть этих полков в это время с безумной отвагой пыталась переправиться через реку вброд. За время переправы был убит или ранен 21 знаменоносец 95-го полка. Дивизия Брауна атаковала Курганный холм, который оборонял Казанский егерский полк. Здесь же располагались редуты — Большой и Малый. Их удерживали Владимирский и Углицкий полки. На правом крыле находился Суздальский полк. Англичане начали подниматься вверх по склону, когда их атаковали 8-й и 4-й батальоны Казанского егерского полка. Однако эта атака принесла больше вреда, чем пользы. Атакующие егеря помешали русской артиллерии вести огонь по противнику. К тому же, пристрелявшись, англичане сильным ружейным огнём начали выкашивать казанцев буквально целыми шеренгами. Два других батальона Казанского полка, деморализованные неудачной атакой первых двух батальонов, не выдержали и отступили. Британцы захватили редут и 2 из 12 орудий. «Понеся огромные потери, наша первая линия частями начала отступать под натиском многочисленного врага, ворвавшегося за ней на находящийся вправо от нас эполемент, с которого едва успела отъехать батарейная батарея», — писал А.Розин в «Очерках о Крымской войне» («Сборник рукописей, представленных е. и. в. государю наследнику о севастопольской обороне севастопольцами», т.2). Однако британцы не успели закрепить успех. В яростную контратаку на Большой редут бросились 1-й и 2-й батальоны Владимирского полка под началом командира дивизии генерала Онуфрия Александровича Квицинского (участника войны 1812 г.). Русские солдаты пошли в классическую штыковую атаку, практически без стрельбы они ворвались в редут и опрокинули полк Королевских фузилеров. Командир Владимирского полка полковник Ковалев в ходе этого боя был ранен.
«…храбрые Владимирцы, не дав неприятелю времени осмотреться в занятом им укреплении, пошли в штыки сначала без выстрела, но, пройдя близко к эполементу, приостановились, из передних взводов наших колонн было сделано несколько выстрелов, на которые неприятель, отойдя на обращенную в поле сторону вала отвечал столь же беспорядочною пальбою. Но вслед затем Владимирцы снова пошли в штыки так решительно, что англичане, не выждав удара, стали быстро отступать к реке, и устроившись наскоро, открыли штуцерный огонь и канонаду» М. Богданович
1/2
Довершила успех атака 3-го и 4-го батальонов Владимирского полка. Владимирцы оттеснили противника к самой реке, где английские гвардейцы, пропустив сквозь свои ряды беглецов, встретили преследовавших их владимирцев мощными залпами.
«В эту самую минуту, в дыму, сквозь неприятельский фронт, сверкнуло, как зарница, да трах в наши ряды, так и хряснуло. Господи! Несколько человек и Селищева скосило, а капитана кровью и мозгом всего обрызгало. Опять нагнали неприятеля, наперли, опять лязгнули штыки. Глядим, Блесин упал. Сердце засверипело у всех; а тут опять: «Вперед!» - кричит Орешников. Они отступают и врукопашку не идут; уж мы приперли их к самой почти реке» - вспоминали этот бой солдаты Владимирского полка.
Наконец, видя наступление с обоих флангов нескольких свежих английских батальонов и подвергаясь явной опасности быть отрезанным, генерал Квицинский дал приказ Владимирскому полку отступать. Едва лишь успел Квицинский сделать это распоряжение, как под ним была убита лошадь, и он был ранен пулей в ногу. Уже на носилках из ружей, отдал он последнее приказание поручику Брестовскому ускорить отступление, указав на обходившие Владимирцев с обоих флангов английские войска. В это время, другая пуля раздробила ему левую руку и ребро. (Владимирский полк вышел из боя всего с 2 штаб-офицерами и 9 обер-офицерами. Убыль же нижних чинов оказалась так велика, что полк был рассчитан в один батальон четырёхротного состава.)
Coldstream Guards at the Battle of the Alma on 20th September 1854 during the Crimean War: picture by Richard Caton Woodville
Начал отступать Суздальский полк, а вслед затем и Углицкий полк, прикрыв остатки Владимирского и Казанского полков. Неприятель между тем успел установить на вершину большой горы батарею и открыл по отступавшим войскам канонаду и штуцерный огонь, от которых Углицкий полк, до того времени потерпевший незначительный урон, от случайно попавших в него штуцерных пуль, потерял более ста человек. Князь Меншиков, получив информацию об оставлении полками центра и правого фланга своих позиций, передал приказ генералу Горчакову начать отход (однако, на левом фланге полки генерала Кирьякова всё ещё продолжали сопротивляться, поскольку не получили этого приказа). Британцы отмечали большое мужество и стойкость русских солдат при отходе. Участник сражения, состоявший в штабе лорда Раглана, Кинглэк писал, что русских громила французская артиллерия, «страшно избивая их», а они не могли ничем ответить. И при этих тяжелейших условиях «порядок был сохранен, и колонна, с минуты на минуту истребляемая все больше, шла величаво». Сражение завершилось в шестом часу вечера.
The Battle of the Alma, from the French Position, Septr 20th 1854
Сент-Арно и Раглан не стали преследовать отступающие русские войска. Более того, французы после победы на левом фланге и захватив центральные высоты, не довершили своей победы общим преследованием в конце сражения, не решившись даже добить батальоны Московского и Минского полков, которые, огрызаясь, сдерживали огромную, по сравнению с ними, массу французских войск. Французы громили их артиллерией, но не двинулись с места, не бросив в бой пехоту. Да и английская кавалерия осталась в резерве. Раглан даже боялся ночного нападения русских войск, продолжая держать войска в боевой готовности и занимать господствующие высоты. Командование союзников не верило, что перед ними была вся русская армия. К тому же войска союзников сами были сильно ослаблены и утомлены.
Потери русской армии: 5 генералов, 23 штаб-офицера (убито 6), 170 обер-офицеров (уб. 40) и 5511 нижнихь чинов (уб. 1755). Потери союзников в день Альмы составили от 4300 до 4500 человек (больше всего у англичан ~ 2100 человек).
Edmond Morin. Collecting the wounded and burial party after the Battle of Alma.
1 мая 1855 г. Меншиков вернулся в Петербург. 11 января 1856 г. князь вступил в новую свою должность: Кронштадтского военного генерал-губернатора и командующего военно-сухопутными и морскими силами в этом городе на правах главнокомандующего. После окончания войны 6 апреля 1856 г. последовал высочайший приказ о увольнении князя Меншикова от занимаемой должности, с оставлением генерал-адъютантом и членом государственного совета. В Петербурге Александр Сергеевич жил в доме бывшего грузинского царевича, купленном в казну и подаренному князю в вечное и потомственное владение. Сначала он занимался приведением в известность своих дел по собственным имениям, которыми, будучи отвлечен службою, он не занимался. Потом стал приводить в порядок бумаги, накопившиеся у него по разным отраслям переписки, со времени отъезда его в Константинополь в качестве чрезвычайного посла; это заняло у него не мало времени. Кроме того, он давал письменные отзывы и ответы на встречавшиеся вопросы о Крымской кампании. Скончался Александр Сергеевич Меншиков в ночь с 18 на 19 апреля 1869 г. в возрасте 81 года и был похоронен в Воздвиженской церкви своего имения Александрово в Клинском уезде.
Наследников по мужской линии у князя не было. Возвращаясь из Крыма, Александр Сергеевич в Москве заехал к своей дочери: «князь посадилъ внука къ себѣ на колѣни и, пристально всмотрѣвшись въ его личико, погладилъ по головкѣ и обласкавъ отпустилъ. Съ этой минуты въ князѣ зародилась мысль, чтобы сына дочери своей, Николая Вадковскаго, приготовить къ наслѣдію и къ продолженію фамиліи Меншиковыхъ, такъ какъ у сына Александра Сергеѣвича, князя Владиміра Александровича, дѣтей въ живыхъ не было». Позже князь «такъ сказать, купилъ его [внука Николая] у дочери своей, учредилъ въ его пользу майорат изъ 40 тысячъ десятин и полюбилъ съ нѣжностью, доходившѣю до смешного. …Онъ такъ любилъ этого мальчика, что возненавидѣлъ сына своего за то, что тот не любилъ Колю». Николай Вадковский учился в Пажеском корпусе, в 1868 г. умер от тифа.
После смерти Владимира Александровича Меншикова майорат, фамилия и титул перешли к Ивану Николаевичу Корейше - правнуку Александра Меншикова. Высочайшим указом в 1897 г. разрешено дворянину корнету Ивану Николаевичу Корейше, как ближайшему потомку угасшего рода светлейших князей Меншиковых, принять титул и фамилию своей бабушки (по материнской линии) - урождённой светлейшей княжны Александры Александровны Меншиковой. Закончив Московский Императорский Университет, Иван Николаевич по традиции получил еще и военное образование, окончив Тверское кавалерийское училище 1891 г. Служил в 1-м гусарском Сумском полку. В 1904 — 1905 гг. участвовал в русско-японской войне, а позже в Первой Мировой войне (командовал 1-м эскадроном полка, а позже, при образовании дивизионного конского лазарета, ротмистр Меншиков был назначен его командиром); имел ордена Владимира и Анны. По воспоминаниям "личная жизнь Ивана Николаевича устроилась не так, как ему хотелось. Сердце его принадлежало красавице Олениной, но она была замужем. Иван Николаевич, чтобы доказать ей, что никогда он не полюбит никого, кроме неё, женился на совсем скромной и некрасивой Марии Эдуардовне Рошковской». В книге Шокарева С.Ю. сообщается, что Иван Николаевич "быстро промотал богатое имение прадеда и наделал долгов на 100 тысяч рублей. В 1911 г. над имением Меншикова-Корейши была учреждена опека". При этом, имение сохранялось за Меншиковыми-Корейш вплоть до революции. (источник) Представительница рода Меншиковых Марина Иосифовна Стародубцева, в своей книге «Круговорот» описала историю смерти Ивана Николаевича Корейша: «В расцвете сил, веселый, добрый и остроумный, он был любимцем семьи, друзей. Жизнь его оборвалась в 1918 году. Во время революции в силу воспитания и характера Иван Николаевич не покинул Россию, – рассказывает Владимир Елфимов. – В те дни полагалось проявлять лояльность к новым властям ношением красного банта. Этот бант Иван Корейш прицепил сзади и ниже спины. Красноармейцы привели его в участок на Красную Пресню, где он на вопрос о своей фамилии ответил: «Светлейший князь Меншиков». «Теперь князей нет», – заорал на него дежурный. Иван Николаевич ответил: «Только государь-император может лишить меня этого звания». В открывшуюся дверь этого кабинета неожиданно ворвался следователь, размахивавший наганом. Грянул роковой выстрел, и Иван Николаевич мгновенно погиб. Панихиду отслужили в церкви Николы «на Курьих ножках». Присутствовали только женщины в черных пальто и с черным крепом на шляпах. Все плакали. Позднее в воспоминаниях одного следователя ЧК было названо и имя убийцы. Его судили, но оправдали». (источник) Детей у Ивана Николаевича и Марии Эдуардовны не было — род Меншиковых официально пресёкся.
В 1815 г. Александр Сергеевич женился на графине Анне Александровне Протасовой (род. в 1790 г.). Как пишет Фишер в своих воспоминаниях, когда Сергей Александрович Меншиков уведомил сына, что нашёл ему невесту и просил приехать посмотреть её, Александр Сергеевич написал в ответ: «je n'ai rien à voir; j' épouserai une chèvre si elle a des cornes d’ or et si elle est capable de metre au monde un Menchikoff» («Мне нечего смотреть; я женился бы и на козе, если у неё золотые рога и она может родить Меншикова»). Графиня, владелица 7000 душ и массы бриллиантов, была, по воспоминаниям Константина Ивановича Фишера, «толстая, красная, безобразная женщина, ума ограниченного и без всякого образованія. Ученость её заключалась в твердом знании святцев и жития святых; беседы ограничивались разговорами с монахами и богомолками, а единственная деятельность посещением церквей, монастырей и благотворительностью. Меншиков ужаснулся вида своей невесты, но не отказался от неё. На увещевания друзей отвечал, что будущая супруга его мешок, который он выбросит, вынув из него наследника.» Со временем распри между супругами дошли до того, что князь, живший в отдельном доме, велел заложить кирпичом вход коридора соединяющий его дом с домом супруги. В браке родилось двое детей. Меншиков «не имѣлъ времени думать о воспитанииіи дѣтей своихъ». У сына Владимира был воспитатель-француз m-r Voison, а также «три или четыре мальчишки из крепостной дворовой челяди, маленькие лошади, кучер-мальчишка». Эту компанию (кроме воспитателя) князёк имел право бить по щекам рукой и по спине плетью, но мальчишки не жаловались, «за каждый рубец на носу они получали подарочек». Около княжны Анны ходили: гувернантка француженка, компаньонки англичанка и русская и две-три девчонки. Княжна занималась сплетнями в девичьей, гаданиями и чтением вздорных романов, по-английски не говорила ни слова (т.к. её «англичанка» говорила исключительно по-русски). Княгиня не только не замечала, как воспитывают её дочь, но и не находила нужным смотреть за этим. Когда Владимиру минуло 16 лет, его привезли в Петербург. Александр Сергеевич решил немного проэкзаменовать сына: задавал ему вопросы из истории, географии, арифметики, диктовал, просил прочитать текст… Юный Меншиков на вопросы ответить не смог, дроби не сложил, писал каракули, а при чтении «спотыкался как по вспаханному полю в сумерках». Юношу, за большие деньги, отдали в Пажеский корпус и на этом попечение князя о сыне закончились. Через год Владимира не перевели в следующий класс, снова дорогие учителя, которые «втёрли» его в артиллерию, а потом в лейб-гусары, откуда его взял себе в адъютанты Бенкендорф, и здесь снова вылезла безграмотность Меншикова-младшего. Меншиков-старший по этому поводу говорил Фишеру: «Боже мой, Боже мой, я не сумѣю вамъ высказать, какъ я страдаю, видя, что у моего сына нѣтъ ни капли дворянства». «Дочь князя вышла ещё лучше». Она состояла в переписке с отцом и «награждала его черезъ день ругательными письмами». Поначалу это не волновало князя, и он читал эти письма со смехом, но позже до его сведения доходит, что его дочь в долгах и её могут посадить в тюрьму. Князю пришлось заплатить несколько десятков тысяч, и Александр Сергеевич стал называть свою дочь не иначе как «cette femme infernale» («эта несносная женщина»).
Владимир Александрович Меншиков Владимир Александрович Меншиков (род. 1816 г.) участвовал в боевых действиях на Кавказе, в Венгерском походе фельдмаршала Ивана Паскевича, в 1854 г. отправился в Крым, где принимал участие в боях на Альме и Инкерманских высотах (в этом бою получил контузию. Владимир Меншиков завершил службу генералом от кавалерии и членом Главного военно-госпитального комитета. Выйдя в отставку, князь продал родовое имение Черемушки купцу Василию Якунчикову и в основном жил в Германии на водах, где и скончался в сентябре 1893 г. 25 октября 1842 г. женился на княжне Леонилле (Леониде) Николаевне Гагариной, фрейлине двора, троюродной сестре Александра II. У супругов было четверо детей, но все они умерли во младенчестве, после этого супруги стали всё чаще подолгу жить врозь.
Александра Александровна Меншикова/Вадковская Родилась 1.05.1817, умерла 23.02.1884. С 1835 г. фрейлина двора. В 1838 г. вышла замуж за Ивана Яковлевича Вадковского (подполковник (1847), сотник Гребенского и Лабинского линейных казачьих полков на Кавказе (1848-1849), был знаком с Лермонтовым). Александр Сергеевич Меншиков был против этого брака. В браке родилось пятеро детей:
1. Анна (Корейша) р. 10 ноябрь 1841 г. 2. Александра (Медокс) р. 4 декабрь 1844 г. 3. Елизавета (Огарёва) р. 12 июнь 1849 г. 4. Николай р. 27 декабрь 1851 г., ум. 28 май 1868 г. 5. Екатерина (Станицкая) р. 1853 г.
В феврале 1853 г. император отправил князя в Константинополь со специальной дипломатической миссией, целью которой была защита прав православных на территории Османской империи. Нессельроде (граф Карл Васильевич Нессельроде (1780–1862) занимал пост руководителя российского внешнеполитического ведомства) не хотел посылать Меншикова, и предложил царю графа Алексея Фёдоровича Орлова и графа Павла Дмитриевича Киселёва (брата парижского посла), но Николай объявил, что пошлёт Меншикова. Князь понимал, что если царь добьётся даже полностью удовлетворения всех своих домогательств по части церкви путём переговоров, то им, Меншиковым, в Петербурге будут довольны наполовину. Но если он привезёт с собой из Константинополя достаточный предлог для занятия княжеств, то им будут уже вполне удовлетворены. Усталый циник и сибарит, знавший и презиравший поголовно всё окружение царя, не дававший себе труда поразмыслить, можно ли стране при подобных внутренних порядках рисковать тяжкой войной, Меншиков понял, что царь рассчитывает воевать только с Турцией, а вовсе не с Европой, и он очень охотно, с легким сердцем, решил поспособствовать скорейшему исполнению царских тайных чаяний. Что Турция в этой дуэли один на один с Россией будет разгромлена, в этом князь ничуть не сомневался. За дипломатическими переговорами он до сих пор не следил, потому что ему было неинтересно. «Я тут должен заниматься ремеслом, к которому у меня очень мало способностей, именно: ремеслом человека, ведущего с неверными переговоры о церковных материях», - шутил он в письме к начальнику австрийского штаба Гессу и прибавлял, что это последняя его услуга на пользу отечеству: «Я питаю надежду, что это для меня последим том деятельной моей очень полной впечатлениями жизни, требующей покоя». Первый визит князя был к великому визирю. Меншиков известил турок, что он желает, чтобы великий визирь Мехмет-Али встретил его лично у подъезда. Мехмет-Али заявил, что не имеет права это делать. Тогда Меншиков явился к великому визирю в пальто и мягкой шляпе, подчеркивая, что не удостаивает надеть официальный костюм. Как только телеграф и почта известили Европу об первых шагах Меншикова, всюду и среди противников, и среди державшихся пока нейтрально дипломатов заговорили о том, что восточный вопрос вступает в новый и очень острый фазис. Поведение Меншикова изображалось в Европе как сплошной ряд умышленных провокаций и запугиваний. Особенно много писали о том, что Меншиков сделал визит великому визирю в пальто, которое не потрудился снять; утверждали, что с султаном Абдул-Меджидом он вёл себя умышленно дерзко. На фоне дипломатических переговоров положение стало постепенно обостряться. Полковник Х. Г. Роуз, британский поверенный в делах в Константинополе, и его французский коллега граф В. Бенедетти потребовали от своих правительств отправки флотов в акваторию Эгейского моря с целью дипломатического давления на Россию. Не добившись от турок, чувствовавших поддержку Англии и Франции, уступок в вопросе о покровительстве православным подданным султана, Меншиков 9 (21) мая покинул Константинополь. Через 10 дней было объявлено, что если Порта не согласится признать право России на покровительство православному населению Турции, то русские войска в залог выполнения данного требования займут Придунайские княжества.
Вернувшись из Константинополя, князь был назначен главнокомандующим Крымской армией и Черноморским флотом (официально после сражения на Альме, 30 сентября 1854г.) с оставлением во всех прежних должностях, вплоть до финляндского генерал-губернатора. Так Меншиков внезапно попал, не имея на это ни малейших прав по своим данным, в верховные вожди русских сухопутных и морских сил, да еще в один из самых грозных моментов в истории русского народа, и именно в наиболее угрожаемом пункте империи. В середине лета Александр Сергеевич и сам уже предвидел грозящие ему испытания. 29 июня (11 июля) 1854 г. Меншиков доносил Николаю, что среди опасностей, угрожающих Крыму, он считает также и «покушение на Севастополь» и уничтожение Черноморского флота. Он предполагал, что неприятель может высадить до 60 000 человек, не считая турецких войск. А для обороны у Меншикова было 22 700 человек пехоты, 1128 человек кавалерии и 36 легких орудий, да еще он мог бы собрать с кордонов 500 или 600 казаков. Вывод князя был очень пессимистичен: «Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно временными своими укреплениями. Но противу правильной осады многочисленного врага и противу бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко не соразмерны будут с средствами осаждающего… Мы положим животы свои в отчаянной борьбе за защиту святой Руси и правого ее дела». В том же духе писал тогда Меншиков и на Дунай Горчакову 30 июня 1854 г.: «Любезный князь, из Петербурга, Варшавы и Вены меня извещают, что главные силы англо-французов направляются против Севастополя... И приказание и долг повелевают мне защищать их до последней капли крови, но вместе с тем предвижу, что буду раздавлен, и без успеха, если неприятель высадится в числе 50 или 60 тысяч человек, не включая сюда турок и тунисцев».
«Я не хочу видеть списка трусов», — так ответил Меньшиков Корнилову, который хотел показать князю список офицеров и жителей Севастополя, давших добровольные пожертвования из личных средств на предстоящую оборону города.
Отсутствие должного внимания к укреплению Севастополя, сражение на реке Альме, отвод войска к Бахчисараю, сражения под Балаклавой и Инкерманом, неудачная попытка штурма Евпатории. Меншикова критиковали за осторожность, неспособность наладить работу штаба и тыловых служб, а также за то, что потом он фактически самоустранился, оставив защитников Севастополя без чёткого руководства. После Инкермана офицеры совсем перестали верить Меншикову. О солдатах же нельзя этого сказать только потому, что они ему и до Инкермана ничуть не верили. Матросы называли князя Меншикова «анафемой», а войска называли его князем Изменщиковым. Кстати, именно Александр Сергеевич предложил Корнилову затопить корабли на входе в Севастопольскую бухту.
«Через приезжих из Крыма и по частным письмам доходили до Петергофа разные нарекания на кн. Меншикова, упрекали его в апатии и беззаботности, недоверии ко всем подчинённым, в невнимательности к войскам» Д.А. Милютин
При этом Меншиков не скрывал от императора тяжёлого положения дел и просил подкреплений и боеприпасов, а часть неудач была обусловлена объективными факторами. К февралю 1855 года здоровье 68-летнего князя сильно пошатнулось. Он неоднократно сообщал об этом императору и просил отозвать его для излечения. В результате Николай I снял Меншикова с поста главнокомандующего Крымской армией и флотом. Новым командующим назначили генерала Михаила Дмитриевича Горчакова.
«18-го февраля 1855 года, князь Александръ Сергеевичъ Меншиковъ, безъ особенныхъ сборовъ и передавъ начальство барону Дмитрію Ерофеевичу Остенъ-Сакену, селъ въ легкую бричку вместе со мною, перекрестился, и, вынувъ серебряную коробочку, въ которой врезаны были двое часовъ, посмотрелъ и сказалъ, видимо, чтобы запомнить время: — „Тридцать три минуты перваго". Этотъ часъ, по градусамъ, минутамъ и секундалъ петербургскаго меридіана, соответствовалъ двадцати минутамъ перваго — роковому часу кончнны императора Николая Павловича». (А. А. Панаев, «Князь Александр Сергеевич Меншиков 1853 — 1869)
«Душа Меншикова чернее его сапога…, а ум есть только для того, чтобы кусаться» Александр I
«Однажды, явившись во дворец, Меншиков, став перед зеркалом, спрашивал у окружающих: не велика ли борода у него? На это бывший здесь же Ермолов отвечал ему: «Что ж, высунь язык, да обрейся!» М. И. Пыляев, «Замечательные чудаки и оригиналы»
Франц Крюгер, портрет князя А. С. Меншикова, 1851 г.
Александр Сергеевич Меншиков родился в Петербурге 12 сентября 1787 г. в семье Сергея Александровича Меншикова (правнук петровского фаворита Александра Даниловича Меншикова) с княжной Елизаветой Петровной Голицыной (1721—1764), дочерью сенатора князя П. А. Голицына (в семье было четверо детей: два сына (Александр, Николай) и две дочери (Елизавета, Екатерина)). Сначала получал образование дома, затем — в Германии (Дрездене), свободно владел несколькими иностранными языками. В 1805 г., в 18 лет, вернулся в Россию и был принят на службу коллежским юнкером(или коллегии-юнкером) в Коллегию иностранных дел. В следующем году был пожалован чином камер-юнкера. Вначале он был причислен к российской миссии в Берлине, а затем, с 1807 года, состоял при миссии в Лондоне; некоторое время был атташе (младшая дипломатическая должность) в Вене. 15 июля (ст. стиль) 1809 года Меншиков начал военную службу: поступил подпоручиком в Лейб-гвардии артиллерийский батальон. В 22 года он оказался в действующей армии на берегах Дуная, где разворачивались сражения очередной русско-турецкой войны. В 1810-м молодого офицера приблизил к себе генерал от инфантерии Николай Каменский, главнокомандующий Молдавской армией. В штабе Александр Сергеевич не отсиживался. Например, при осаде крепости Шумлы, «при занятии высот был посылаем со стрелками». При штурме Рущука был ранен в ногу. В том же 1810 году Меншиков получил первый знак отличия — за боевую службу он был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. 20 июля 1811 года 24-летний Александр Меншиков был назначен флигель-адъютантом к императору Александру I. Таким образом он вошёл в свиту императора и выполнял его поручения.
1 февраля 1812 года подпоручик Лейб-гвардии артиллерийской бригады, князь Александр Сергеевич Меншиков был переведён в лейб-гвардии Преображенский полк, с оставлением в звании флигель-адъютанта; 13 февраля произведён в поручики. В начале Отечественной войны 1812 года поручик князь Меншиков был назначен дивизионным квартирмейстером 1-й гренадерской дивизии (3-й пехотный корпус) в 1-й Западной армии. Участвовал во всех сражениях, в которых принимала участия его дивизия, в том числе и в Бородинском сражении. Будучи лично храбр, за отличие при Бородине 21 ноября 1812 года произведён в штабс-капитаны. В 1813—1814 годах участвовал в заграничных походах русской армии. 16 января 1813 г. Александр Меншиков произведён в капитанылейб-гвардии Преображенского полка. Капитану Меншикову выпало трудное поручение: в сопровождении небольшой партии казаков, пробраться через расположение неприятельской армии французов и передать командующему Северной армией союзников и наследному принцу шведскому, Жану-Батисту Бернадотту, известие, что союзные войска соединились и предпринимают наступательные действия. Меншиков исполнил возложенное на него поручение, после чего находился при кронпринце до взятия Лейпцига. В мае 1813 года Бернадотт с 30-тысячной шведской армией высадился в Померании. За успешное выполнение задания Меншиков был награждён орденом Св. Владимира 3-й степени (13 октября 1813) и шведским орденом Меча. Отличился в сражении при Кульме (август) и в «Битве народов» при Лейпциге (октябрь). 20 сентября 1813 года за отличие в Кульмском сражении произведён в полковники. В марте 1814 года при взятии Парижавторично ранен в ногу. В 1814 году за храбрость награждён орденом Св. Анны 2-й степени с алмазными знаками и 2 апреля 1814 года золотой шпагой с надписью «за храбрость». В 1816 году А.С. Меншиков в чине генерал-майора был причислен к Свите Его Императорского Величества, пожалован в генерал-адьютанты, сопровождал императора Александра I в поездках по России и за границу. В 1816-1824 гг. князь занимал должности директора канцелярии Главного штаба, генерал-квартирмейстера канцелярии Главного штаба, избирался членом нескольких комитетов, в том числе военно-научного. В 1820 г. Меншикову была предложена должность командующего Черноморским флотом, от которой он отказался, считая себя неподготовленным к ней. В 1821 г. вместе с Новосильцевым и Воронцовым князь составил проект освобождения крепостных крестьян, вызвавший неудовольствие Александра I. В 1823 г. князь был переведен в дипломатический корпус. Предложение занять место посланника в Дрездене он счел для себя унизительным и в следующем году вышел в отставку. В это время, уехав в деревню, в свое имение, он увлекся изучением морского дела под руководством Александра Яковлевича Глотова, автора первого учебника по морской практике, обдумывает проект организации управления морским ведомством по военному образцу. После своей отставки 24 ноября 1824 г. князь был возвращен на службу по личному прошению, удовлетворенному императором, и восстановлен в высшем свитском звании генерал-адъютанта 10 октября 1826 г. 4 декабря 1826 г., когда Меншиков представил царю свою записку о переходе к министерской системе во флоте он сделал в дневнике следующую запись: «Государь мне сказал: «Laissez venir ces gens-là à Vous et voyez ce qu’ils veuilent et ce qu’ilspensent» («Пусть эти люди придут к Вам, и Вы увидите, чего они хотят и что они думают»), говоря о различных морских чиновниках».
Меншиков был взыскан всеми милостями, пользовался неизменно благоволением Николая, обладал колоссальным богатством и занимал в придворной и государственной жизни совсем особое место. Он был очень образованным человеком … обладал громадной библиотекой в тридцать тысяч томов на всех европейских языках. Он был умен и злоречив. По своему положению он, примерно с сорокалетнего возраста, ни в ком не нуждался, кроме, конечно, самого царя. Е. В. Тарле, «Крымская война».
С Николаем Павловичем князь поддерживал дружеские отношения ещё до прихода его к власти. Николай I так отзывался о нем: «…необыкновенная деятельность ума, необъятная память, живая и остроумная речь…», а в письмах называл его «мой друг»; в 1850 г. Николай I подарил ему собственный портрет в алмазах для ношения в петлице, а в 1851 повелел Староингерманландский пехотный полк именовать «пехотным генерал-адъютанта князя Меншикова полком». Высокое доверие императора проявилось в назначении Александра Сергеевича командовать специальной дипломатической миссией в Персии (Иран) в 1826 г., где он был задержан из-за начавшейся Русско-иранской войны1826—1828 гг. и содержался в Эриванской крепости, был освобожден при посредничестве английского посланника Дж. Макдональда. После освобождения некоторое время состоял при действующей против персов армии и участвовал в бою при Джемал-Оглу. За успешное ее выполнение он был награжден алмазными знаками ордена св. Анны 1-й степени и восстановлен в звании генерал-адъютанта. С 1828 г. Меншиков возглавил российский флот и получил звание контр-адмирала. По указу императора представленный ранее проект об организации управления Морским ведомством по военному образцу постепенно воплощался в жизнь.
Александр Сергеевич являлся участником русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Командуя десантным отрядом, он блестяще овладел крепостью Анапа в июне 1828 г. За это был награжден орденом св. Георгия 3 степени и произведен в вице-адмиралы. Будучи начальником сухопутных войск, в июле 1828 г. он получил назначение командовать осадным отрядом против Варны, но довести начатое дело до конца ему не удалось из-за ранения вражеским ядром в обе ноги. За участие во взятии Варны Меншиков был награжден орденом святого Александра Невского и Высочайшим рескриптом. Светлейшему князю была пожалована одна из трофейных турецких пушек. В 1830 г. Меншиков стал членом Государственного совета (с оставлением в прежних должностях). В 1831-1855 гг. состоял Финляндским генерал-губернатором. В феврале 1836-феврале 1855 управлял Морским министерством. В период с 1838 по 1851 гг. Меншиков участвовал в заграничных поездках с императором Николаем I.
