Сёла умирают, но этого не избежать. Поговорили с антропологом о том, почему Ленский мост — залог того, что Якутия будет жить
Якутия — уникальный регион, который последние годы начал интересовать всю страну не только своими богатыми недрами (всё-таки здесь добывают алмазы), но и культурой. По итогам 2025 года был побит рекорд по туризму — порядка 300 тысяч человек решили увидеть республику своими глазами. Всё это благодаря так называемому якутскому ренессансу. О том, как мы к этому пришли, почему якуты нашли свою самость и чем страшна глобализация для малочисленных народов, поговорили с якутским антропологом, кандидатом исторических наук и преподавателем СВФУ Айталом Яковлевым.
Историков становится больше
— В одном из интервью вы рассказывали, что стали историком благодаря своему учителю в Верхневилюйском улусе Юрию Кынатову. Расскажите, какой он, чем вас вдохновил.
— Это было в 5-м классе, изучали Древний мир. Меня захватили его рассказы про первых пещерных людей, про Древний Восток, про египтян, про войны Вавилона, Египта и Месопотамии.
— А вы стали для кого-то вдохновителем?
— Пока мне никто такого не говорил. Аспиранты, студенты, подающие надежды, конечно, есть. На меня не жалуются.
— Если сравнивать с периодом в 10 лет, сейчас становится больше ученых в республике или меньше? Почему?
— Становится больше. У нас много аспирантов, которые заканчивают. Сегодня как раз будет заседание кафедры (разговор состоялся 20 мая. — Прим. ред.), будем слушать аж четыре работы.
Почему историческая наука стала иметь большее значение? Потому что государство начинает уделять большее внимание формированию коллективного сознания, усиливать, укреплять самосознание. Без историков это невозможно. Открываются бюджетные места, даются гранты по культуре и истории, касающиеся исторической памяти и формирования самосознания. Есть поддержка на местах.
— То есть мы можем говорить о том, что историков начало становиться больше из-за того, что государству понадобилось больше историков?
— Да. Но это касается и общественного самосознания. Векторы развития поменялись. У нас культурная глобализация идет, а ответная реакция — регионализация. Люди начали задаваться вопросами: «А что мы можем предложить большому миру? Как мы можем сопротивляться давлению большого мира? Как сохранить самость, как сохранить идентичность народа?»
— Мы сейчас говорим обо всех регионах, не только о Якутии? Регионы начали искать свою самость?
— Да. Они начали искать, что ответить большому миру. Это общая тенденция. Она заметна и в Казахстане, и в других странах.
— Почему вы не работаете только ученым? Или почему не остались только преподавать? Что для вас на первом месте?
— Я сначала преподаватель, потом ученый. Я работаю в университете, и моя задача — давать высшее образование. Начинал, конечно, как учитель истории в физико-техническом лицее и в частной школе.
— Но при этом у вас есть достаточно много работ. Вы изучали современные культовые сооружения в Якутии, например Дом Арчы (речь идет о центре духовной культуры. — Прим. ред.) в селе Чыаппара.
— Это был большой грант. Я говорил про мощное влияние глобализации и о том, что в ответ на это идет регионализация. На научной плоскости, на методологической базе исторической науки, антропологии и этнологии я задал себе вопрос: «То, что происходит сейчас с якутской культурой, это неоязычество или нет?»
В своем исследовании я ответил, что всё-таки нет, это не неоязычество, а неотрадиционализм. Это ренессанс якутской традиционной культуры. Форма меняется, а суть остается. Неоязычество — это когда народ что-то вычитывает из книг и из этого придумывает что-то новое.
У нас это не феномен, не что-то новое, у нас культура трансформируется, адаптируется и осовременивается, но не меняет традицию. Якутия стала тем местом, где встречается прошлое и будущее.
Айтал Яковлев
— Я правильно понимаю, что вы ученой деятельностью занимаетесь по вдохновению, когда находите предмет для изучения и, так сказать, начинаете его рассматривать?
— Хотелось бы, чтобы было так. Это философский вопрос. Историк — это ремесло или творчество? Сейчас я скажу, что всё-таки ремесло. Это системная работа. Говорят ошибочно, что историки изучают прошлое, но мы не должны забывать, что историки еще и занимаются фиксацией современности. Они описывают современность, чтобы оставить потомкам, которые уже впоследствии будут давать какую-либо оценку.
Университет мне дает возможность работать с живыми людьми — со студентами, быть в экспедициях. Я как ученый исследую процесс изнутри.
Якуты — кто они?
— Вы как-то говорили, что быть антропологом повседневности — это как быть рыбой в воде и пытаться посмотреть на самого себя. Как вам удается вынырнуть из водоема?
— Наука — это буквально научный взгляд на мир, это методика, методологическая база. Даже когда я поступил в аспирантуру, стал доцентом, я еще не был ученым. Вот мне сейчас 40 лет, и я только-только начал понимать, чем я занимаюсь. Историк — это не школу окончил, встал и пошел быть сразу хорошим историком. Учителем истории можно стать без проблем. А понимаешь то, чем занимаешься, только через время.
— А что такое антропология повседневности, которой вы занимаетесь? Можно ли это объяснить простыми словами?
— Это изучение среды, в которой живет живой человек, и то, как этот человек меняет мир вокруг себя, и самое удивительное — как этот мир меняет самого человека. Тут можно почитать советского ученого Льва Выготского, он хорошо это описывает.
— Вы изучаете это с помощью газет, библиотечных архивов, с помощью общения с людьми. А вот интернет-форумы и сельские чаты уже стали для вас как для историка источником информации?
— Хороший вопрос. Как человек — я смотрю и читаю, а как ученый… Это очень сложная тема: как соседские чаты, форумы, интернет-пространства становятся источником исторического знания. Эта методология только оттачивается. По этой теме сейчас модно защищаться — ее берут историки, культурологи. Через какое-то время мы сможем говорить, что у нас есть методологическая база и инструментарий. Тогда я это с радостью включу к себе в инструментарий.
Но я уже постарел, получается, у меня инструментов не хватает. Хотя я сам веду канал «Записки провинциального историка», рассуждаю там на различные темы.
— Возвращаясь к глобализации. А как якутам удалось сохранить свою культурную идентичность? Если посмотреть на другие регионы, то яркую идентичность в них найти сложно.
— Есть объяснение. С одной стороны, это многогранный процесс. Если говорить о государстве, то это национальная политика. В 90-е, когда развалился Советский Союз, опорной точкой, чтобы сохранить народ даже в физическом плане, стало самосознание: мин сахалар — мы якуты.
После этого решения, спустя 20–30 лет, мы говорим о том, что происходит ренессанс якутской культуры. Кино, мода — это всё начало расцветать. Возможно, это единственный плюс 90-х.
С другой стороны, повлиял менталитет народа. В таких суровых условиях выживает только адаптирующийся. Не сильнейший, не слабый, а тот, кто может быстро адаптироваться к изменениям. Глобализация — это буквально когда-то, что с утра было черным, стало вечером белым. Тут выживает тоже только адаптивный.
Почему русский народ — это великий народ? Почему русская культура — это великая культура? Потому что она вбирает в себя всё, что окружает, быстро адаптируется. Саха — это народ, который имеет эту же черту.
— Для многих россиян малая родина не особо значима. Некоторые в комментариях в соцсетях ругают спортсменов, которые выходят с флагами своих регионов, мол, почему не с русским. Так, например, было с Александром Моедо, который побил всероссийский рекорд по суточному бегу. В некоторых комментариях его ругали за то, что он бежал с якутским флагом. Почему у якутов не так? Почему мы любим и чтим свою малую родину?
— Это опять же эхо 90-х, когда делали ставку на гражданскую идентичность, на патриотизм. Сейчас эти тенденции усилились. Государство, общество, российский народ поняли, что надо заниматься патриотическим воспитанием молодежи.
— То есть правительство Якутии в 90-х сделало правильные решения, касающиеся работы с молодежью, и теперь у нас есть вот такие плоды в виде патриотизма и идентичности?
— Да. Без бахвальства скажу, что на Дальнем Востоке наша республика имеет передовой опыт в воспитании молодежи.
— Считается, что якуты — это тюркоязычный народ, что он ближе к казахам. Но при этом есть некоторые схожие традиции с бурятами и монголами. Это объясняется только географической близостью?
— Есть общекультурная идентичность тюрко-монгольского мира. Когда только скотоводы начали появляться на территории Байкала, Якутии, у них как раз были тюркский и монгольский языки. Коренные жители республики занимались охотой, рыбалкой и оленеводством, это буквально народы, освоившие скотоводство. Сейчас мы ездим уже на машинах.
Якутию не надо воспринять как окраину. Это перекресток миров. В древнейшие времена, когда человек становился человеком, через Якутию люди шли в Америку, через Берингов пролив.
Айтал Яковлев
Скотоводы сюда приезжали за самым главным ресурсом для себя — за водой. По всей Средней Азии есть проблемы с водой. У нас тоже. Сейчас половодье, но наша проблема не в том, что воды мало, а в том, что ее много.
Если ты встречаешь казаха, кыргыза, бурята, монгола, то логично, что ментальность скотоводческая в них превалирует. По историческим меркам это совсем недавно произошло. Якутский язык вбирает в себя тюркские слова, монгольские слова и даже палеоазиатские.
Асфальтовые и цифровые саха
— В Якутии сейчас есть тенденция по популяризации эзотерики. Появляются инсташаманы, другие эзотерические практики в интернет-пространстве. Это тоже объясняется ментальностью?
— Скажем так, якутская культура пытается адаптироваться, влиться в цифровую среду. Шаманствующие всегда были, того же Кашпировского вспомните.
Но это культурное явление, можно сказать, что феномен, потому что раньше такого не было. Его массовость — это показатель, что в нашем обществе происходит что-то не то. Здоровое общество занимается улучшением материальной базы — домом, двором, городом.
— Я правильно понимаю, что люди из-за переживания, из-за стресса начали выливать это в Сеть?
— Да, очень много стресса. Влияние глобализации, регионализации, войн, СВО. Это сильно влияет на ментальное здоровье народа. Добавьте к этому нашу долгую зиму — 220 дней зимы. У любого здорового человека будут сложности.
Но, с другой стороны, мы говорим о том, что мы — саха, мы сохраняем наши традиции, нашу культуру. К тому же не только инсташаманы появляются. Первый раз озвучу в интервью, у нас сформировалась сейчас цифровая родовая община уруу аймахтар — мы сразу создаем группы в мессенджерах, чтобы быть всегда на связи со своими родителями, братьями, бабушками и дедушками. То есть традиционные родовые отношения у нас сохраняются. Это позитивная сторона цифровизации.
А то, что появилась мода на инсташаманов… Например, мои друзья-буряты жалуются, что стало много буддистов в Сети, которые учат бурятов, как быть буддистами. Хотя сами живут в Москве или Питере.
— Можно их назвать цифровыми ламами?
— Да, точно. То же самое у мусульман: они говорят, что стало много блогеров, интерпретирующих Коран.
— Недавно вы рассуждали об асфальтовых саха, которые стали чужими в городе и чужими в деревне. Можете рассказать о них подробнее? Они появились из-за миграции населения улусов в Якутск?
— Это, можно сказать, кликбейтное название — асфальтовые саха. Я как ученый занимаюсь вопросами современных саха, современной культуры и того, почему у нас идет ренессанс. Это происходит, потому что у нас идет процесс урбанизации. У нас идет мощный отток из сельской среды в городскую. У нас растут города — 67% населения Якутии живет в городских условиях. Традиционная культура саха — это аласы, горы, тундра, лес, тайга, реки, озёра. А город — чуждое для скотоводов место.
Когда человек пытается адаптироваться в новой среде, он начинает производить что-то новое. Он приносит традиционную культуру в город, бурление этого котла формирует новую культуру.
Айтал Яковлев
У меня есть грантовая работа «Свои среди чужих и чужие среди своих: мигранты в зеркале городской повседневности на Дальнем Востоке» — в ее рамках изучаю, как сельские и иностранные мигранты вносят свой вклад в дальневосточные города.
Насчет асфальтовых саха — тут объяснение простое. Есть тундровые саха, есть саха, которые живут в горах, есть аласные саха, сельские, городские якуты. При этом городской якут — это коренной горожанин, он не просто родился в городе, его предки захоронены в городе.
А сейчас большинство горожан Якутска — это сельские мигранты. Я сам такой — успешный мигрант, адаптировавшийся.
— То есть речь идет о сельских мигрантах и о том, как они адаптируются под город?
— Это первое. А второе — то, как город проникает в село: когда появляется доставка через маркетплейсы, когда асфальт физически заходит в село, когда в селах появляется городской образ жизни.
— Не пора ли вводить новый термин — интернет-саха?
— Цифровой саха, да. Пока это не изучается. Тут тонкие границы. Чтобы что-то изучать, нужны материалы, чтобы на них опираться. Опираясь на них, на какую-то апробированную методологию, можешь какую-то позицию как ученый озвучить. Когда всего этого нет, то это просто мнение. Я сейчас озвучиваю субъективное мнение, призывая коллег меня комментировать, критиковать, задавать вопросы.
Продолжение текста читайте на сайте. Автор: Руслан Симушин.
