luka53

Cпортивное ориентирование. Мне теперь остается лишь вспоминать про этот, когда-то любимый мною спорт. Он такой, очень камерный, что ли. Несмотря на его кажущуюся массовость.

В чем же его камерность? Представьте себе, большая толпа людей собирается в лесу, чтобы побегать. Все в хорошем настроении, общительные. Но вот дается старт. По одиночке, с интервалом, люди один за другим исчезают в чаще. С этого момента каждый из них предоставлен самому себе. Никто не видит, как спортсмен движется, каким путем идет, что с ним происходит на трассе. Никто не подбодрит криком Только человек и лес.

Мне было 20 лет, и в тот год я всю весну тренировался, бегая в тяжелых лыжных ботинках. А после нескольких километров бега, отправлялся прыгать по ступеням трибун маленького стадиона в Лефортово. Вверх, как лягушка, прыгал. Вниз - отдыхал, сбегая трусцой. В тот год я поставил себе цель выполнить 1-й спортивный разряд.

К первенству городского общества "Буревестник" (для молодых читателей поясню: этот спортобщество объединяло студентов вузов и техникумов) я был готов отлично.

На майские праздники выехали бегать в район ст. Турист. Трасса была не сложная, меньше 10 км. Мне повезло с жеребьевкой - ушел со старта в последней полсотне. В этом было два положительных момента. Во-первых, на неокрепшей еще весенней почве после пробежки сотни пар ног появлялись отчетливые тропинки вблизи контрольных пунктов. Но это было на пользу несильным спортсменам. Опытные бегуны в такой "подсказке" не нуждались. А я был уже опытным.

Важнее было то, что я мог, проходя по дистанции, видеть, как движутся по дистанции соперники, стартовавшие раньше меня. В те годы на контрольных пунктах (КП) висели ведомости, в которые каждый спортсмен вписывал свой стартовый номер, что и свидетельствовало о "взятии" им КП.

После тяжелых, негнущихся лыжных ботинок я бежал в тот день так, будто у моих кед были крылышки. Ну, вылитый Меркурий.

Каждый новый КП приближал меня к триумфу. Я же видел по ведомостям, что уже "достал" многих наиболее опасных соперников, чьи номера я знал.

Заморосивший на несколько минут мелкий дождичек, остудивший разгоряченное тело, был в радость.

Вот и последняя красно-белая призма позади. До финиша - километр. Не больше двух минут осталось бежать.

Бросил взгляд на карту. Кратчайший путь: по седловине между двумя оврагами и дальше - по просеке, до поляны с финишем. Свернув карту (больше она не понадобится, маршрут простой), я прибавил ходу.

Нога поскользнулась на мокрой молодой травке косогора, и я полетел в овраг. По дороге ударился о что-то твердое коленом. Падение прекратилось только на дне оврага. Боль от удара была такой, что на несколько секунд потерял сознание. Еще лежа, пошевелил ногой - не гнется, болит. Кое-как поднялся и сел на подвернувшийся пенек. Тут со мной случился шок. Ведь даже у тренированного человека движение по трассе сопровождается психической нагрузкой, которая в какие-то моменты дает неприятную реакцию. Из моих глаз полились слезы. И так я сидел несколько минут, глядя на вершину оврага, по которой пробегали один за другим участники.

Но самолюбие взяло верх. Пошел, точнее, поковылял, отталкиваясь здоровой ногой и волоча больную. Через какое-то время больное колено стало немного сгибаться, и я продолжил путь вприпрыжку, левым плечом вперед, потому что болела правая нога.

Финиш мой был совсем не таким, на который я рассчитывал. Но, видимо, мой первоначальный отрыв был настолько велик, что результат оказался в первой десятке. В другой раз такому результату можно было обрадоваться, но в тот день 1-й разряд мне "улыбнулся".

К вечеру колено так распухло, что о втором дне соревнований пришлось забыть. И я сел пить портвейн.

Когда уже стемнело, ко мне подошел главный судья соревнований. Посочувствовал моей беде и утешил:

- Если б с тобой этого не случилось, и ты бы нормально финишировал, то я все равно нашел бы повод не зачесть твой результат - сказал он.

- Почему!?

- Я просмотрел ведомости с контрольных пунктов. У тебя был такой отрыв от второго результата, что ты не дал бы никому выполнить разряды и опустил бы уровень соревнований* - сказал судья.

Мы чокнулись стаканами с портвейном.

-  В другой раз, - сказал судья, - осенью!

-  Хорошо, до осени - ответил я.

* В спортивном ориентировании, из-за того, что трассы никогда не похожи одна на другую, из-за разных климатических условий, важен не абсолютный результат, а отставание от времени, показанного победителем, в процентах.

Когда-то лет пятнадцать назад появился в интернете этот документ. Это реальный документ, хотя к КГБ он имеет лишь отдалённое отношение. Скорее, это методичка для советских тружеников. Прочьтя его и вспоминая прошлое, я утверждаю: в нём написаны сведения, правильные для прошлого времени. Нынче некоторые рекомендации не сработают, нужны другие.

Вот какое воспоминание вызвал у меня этот документ.

На выезде из московского района Строгино, сразу за МКАДом, на том месте, где громоздятся ныне корпуса магазинов и выставочных залов Крокус, тогда, в 1991 году, еще размещалась база отдыха какого-то профсоюза. За забором деревянные домики на несколько комнат каждый, а посреди территории находился объект культурного отдыха - просторная сауна.

Мои друзья арендовали на целый год один из домиков и заезжали в него при удобном случае для релакса. Я имел постоянное приглашение участвовать в релаксе, но пользовался им не часто. Однажды я был извещен об очередном мероприятии, но в тот день было много работы, я освободился только в одиннадцатом часу вечера. Не беда, на машине до базы можно было домчать за десяток минут, и я домчал.
Войдя в дом, я увидел большой стол, уставленный уже покоцанными закусками и недопитым алкоголем. За столом сидел человек. Перед ним стояла непочатая бутылка водки и пустой стакан. Невозможно было не обратить внимание на то, как хорошо был одет этот человек: отличный костюм, рубашка, галстук. Когда он поднялся мне навстречу, стали видны и туфли, явно недешевые. Человек был строен и имел симпатичное, хотя и без каких-либо особенностей, лицо.
Я представился.
- Вольдемар - представился в ответ человек.
- Пижон - подумал я.

Пожимая ему руку, я ощутил еще и запах парфюма. В те времена было редкостью, чтоб от мужчины пахло парфюмом.
- А где ребята? - спросил я.
- Спят в обнимку со срамными девками! - ответил Вольдемар (эк, загнул!) и предложил:
- Пить будем?
- Наливай!
- Я тоже недавно приехал, мне сказали, что ты едешь сюда и составишь мне компанию. Вот я и ждал - говорил Вольдемар, разливая водку.

Дальше беседа наша потекла как-то сразу непринужденно и нескучно. Мы произносили по очереди шутливые тосты, смеялись им, льстя, посвящали их друг другу. Компаньон рассказывал мне про свою поездку в Сибирь, откуда он только что вернулся, я ему рассказывал о своих путешествиях. За хорошей беседой, да за водкой время шло незаметно. Мы уже заканчивали вторую бутылку, когда, в четвёртом часу утра, одна фраза, произнесенная Вольдемаром, заставила меня поперхнуться и слегка протрезветь.

Я замер с недопитым стаканом в руке, медленно соображая, что произошло. Фразу эту я вспомнить теперь уже не могу, но отчетливо запомнилось, что слова в ней были расставлены так, как не смог бы сделать человек, чей родной язык русский. Даже специально сделать такое было бы не просто.

- Вольдемар, ты кто? спросил я.
- Который час? - засуетился собутыльник - Ой, мне пора! У меня самолет через полтора часа из Шереметьево. За мной машина уже должна приехать.

Он так и не ответил на мой вопрос. Встав, он развязал и снял свой красивый галстук. Накинув галстук мне на шею, он сказал:
- Это тебе на память, хорошо посидели! - и вышел вон.

Найдя свободную кровать, я задремал, а проснувшись первым делом спросил у друзей, кто тот, с кем я пил.
- Вольдемар? Да он из разведки Бундесвера - ответил Олежек, недавно уволенный по сокращению из ПГУ КГБ.
- И ты так спокойно это говоришь? А что он тут делал? - удивился я.
- Его прикрытие здесь - помощь по размещению тяжело больных детишек в клиниках Германии. Мы детишек спонсируем, вот с его помощью и размещаем - ответили мне.

Я не ношу галстуки. Единственный галстук, который у меня есть - тот, подаренный Вольдемаром. За много лет я его надевал несколько раз, на мероприятия, на которых нельзя без галстука. Парфюмом он пах еще года два с той ночи.

Теперь про самолёт. Точнее, про почтовые тарифы 60-70 годов прошлого века. Вспоминаем, что долгими годами цены в СССР не менялись. Это так. Но вот стал разглядывать конверты авиапочты тех лет и обнаружил:

Подорожание отправки международной почтовой корреспонденции - пример очередной пакости, сотворенной мировой буржуазией в отношении советских людей!

А если серьезно, то после окончания Вьетнамской войны доллар "полегчал" в 10 раз, но и авиаперевозки в мире подорожали немерено по сравнение с предыдущим десятилетием.

Еще раз всех трудящихся с праздником!

Не сочтите за амикошонство, что в этом рассказе я называю Валерия Алексеевича Легасова его кличкой – Лукич. Среди атомщиков была такая традиция: наиболее выдающимся персонам давать клички. Вспомните Курчатова – Борода, Александрова – Репа, Кикоина - Дед.  Далеко не все, даже академики, удостаивались такой чести – получить кличку. Если найдётся читатель «из того времени и места», он подтвердит: в этом случае кличка – знак отличия! Каково происхождение этой клички? Люди, знакомые с Валерием Алексеевичем ближе, чем я, рассказывали, что она появилась еще в его студенческие годы.

В понедельник, 28 апреля 1986 года поезд пришел точно по расписанию. Значит, на работу я опаздывал всего на полчаса. Возле раздевалки меня поджидал дозиметрист. Хорошо, что не табельщик, подумал я тогда.

-Ты вернулся из Смоленска? – спросил дозиметрист.

-Да! – не стал говорить, что из Бреста, куда я переехал еще в пятницу, закончив дела в Смоленске.

- В чём ездил? – не отставал дозиметрист – Не в этом ли костюме?

Я бы уже послал этого дозика, но мы были приятелями, поэтому признался:

– В этом, только что с поезда.

- Не переодевайся! Пошли, проверить надо!

- Я ж не на полигоне был, ты же знаешь! – говорил я, труся за ним по коридору.

- Сейчас проверю тебя, потом сходишь в дирекцию, там тебе объяснят – еще больше озадачил меня дозиметрист.

Приближение прибора к моей спине заставило его разразиться противным стрёкотом.

- Странно, – сказал дозиметрист – будто полосами загрязнено.

- Скамейка была из реек – я начал понимать.

- Какая скамейка?

- Не важно! Там… - я махнул рукой.

Перед отправлением поезда из Бреста мы с провожавшими сидели на скамейке недалеко от вокзала, прощались.

В той же тональности прибор отреагировал на мои брюки. Дозик принес мой рабочий костюм, а этот дорожный унес, чтобы замочить в спецрастворе.

Придя в дирекцию, я узнал, что мир вторые сутки жил в условиях чернобыльской катастрофы.

Я собирался доложить результаты командировки.

- Директор уехал в Чернобыль – сказала секретарша.

- Лукич бросился на амбразуру – пришла мне в голову, как показалось, глупая мысль. Оказалось, не глупая, а пророческая.

Через день, заметив меня в коридоре лабораторного корпуса, дозик издали помахал мне рукой. В его руке была какая-то тряпка.

- Вот! – сказал он – Я его трусы уже третий раз в растворе купаю. Вернулся, до трусов всё грязно!

- Куда же он забрался?

- Он на вертолёте летал. Над реактором. Приехал, переоделся и умотал в Кремль. Может, заразит там всех, на фиг – съёрничал приятель.

К своим 50-ти годам Лукич непринуждённо взошёл на академический Олимп. Он был химиком, а работал среди физиков. И успешно резвился на пространствах, раскинувшихся на стыке двух великих наук. Его исследования тонких физико-химических процессов находили практическое применение в интересах обороны. Кто-то мог бы съязвить, что не мудрено покорять вершины, если твой папа в прошлом был одним из тех, кто руководил страной со Старой Площади*. Но я, знавший директора, заявляю: папа привил Лукичу любовь к Родине, а также наивное убеждение в том, что разумность и целесообразность, а не корысть и политиканство, имеют приоритет.  

Процветая в оранжерейных условиях военно-промышленного комплекса, Лукич достиг уровня собственного развития, когда ему показалось, что пора накопленные знания и опыт шире распространить на пользу общества. Тогда, в 80-е годы, многое уже могло быть заслужено окритиковано. Но не многие из критиков были способны не только обличать или предлагать исправления, но и взяться за эти исправления. Лукич, критикуя и предлагая пути исправления, всегда предлагал себя исполнителем. Его критика затрагивала интересы таких групп и персон, которые превосходили его и политическим весом, и знанием приёмов борьбы с «умниками».

К тому времени, когда я с ним познакомился, у него сложилось cтойкое ощущение ответственности за всё происходившее в стране. Поэтому меня не удивило, что он оказался впереди других с самого начала действий по ликвидации чернобыльской аварии. Кто помнит, сколько лжи и трусости проявили тогда руководители разного уровня, без труда представит, скольких врагов нажил честный и инициативный Лукич.  Два года все работы по ликвидации проводились под его руководством и с его участием. Его часто показывали по телевизору, его статьи печатали центральные газеты. Его популярность выросла настолько, что…Горбачёв лично вычеркнул его имя из списков, представленных к награждению званием Героя Социалистического Труда (аналог военного звания Герой Советского Союза, которое присваивалось в мирное время за трудовые успехи).

Процессы развала страны, которые ускорились после атомной катастрофы, были лучше заметны сверху. Лукич, не допускавший возможности каких-либо социальных и политических изменений, метался в поисках соратников. Антисоветские проявления вызывали у него протест. В то же время в круг Горбачёва ему пути не было, там уже сплотились многие его противники. Его доброжелательно приняла противоположная группировка – Лигачёв, Лукьянов, Рыжков. Но их дни были сочтены, Лукич не мог не видеть, что, хотя эти люди были по духу близки его отцу-пенсионеру, они не были способны на новые, нужные преобразования.

Лукич ушёл из жизни в дни второй годовщины чернобыльской катастрофы. Его психика не выдержала страшной нагрузки, выпавшей на долю этого, благополучного когда-то человека.

*На Старой Площади в Москве находилось Управление делами ЦК КПСС, предшественник нынешнего Управления делами Президента.