Всем нам нравится красивое пиу-пиу из космических кораблей =) Но давайте посмотрим как же эти "пиу пиу" получаются
Это был тот же самый звук, что и всегда, тот, что будил его от сна более двадцати пяти лет – звон ржавого металлического колокола в коридоре снаружи. Он очень часто видел этот звук во сне, иногда просыпаясь от его призрачного появления, что подчеркивало, насколько сильно он определял ритм его жизни. Ничто другое не могло его изменить. Не было естественного света, не было смены времен года, только звон дозорных колоколов и призывы из трапезной. Он научился любить этот звук, потом ненавидеть его, а затем впадать в некое амбивалентное отношение к нему. Это был колокол, сигнал, всё – воздух, которым он дышал, помои, которые он ел, вода с металлическим привкусом, которую он пил. Всё одно и то же, каждый день, каждый час.
Он выбрался из своей койки, натянув на ноги одеяло из искусственной шерсти. На потолке общежития мерцали натриевые лампы, освещая дюжину мужчин, делающих одно и то же. Их кожа была серой, бледной, волосы безжизненными. Они шли к своим кроватям в порядке убывания статуса.
Он бросил взгляд на Хадиджу.
«Под Его бдительным взором», — сказал он.
«Давайте послужим без ошибок», — автоматически ответила Хадиджа. «Хорошо спал, Урдег?»
Урдег пожал плечами. Без сновидений. Без кошмаров. Они не были в варпе, так что это было ожидаемо. Мышцы болели, как всегда.
Они, шаркая ногами, вошли в примыкающий к общежитию санитарный пункт, сняли ночные рубашки и прошли через холодный душ. Урдег тщательно отмывался, но не слишком сильно — все они скоро снова покроются грязью. Что-то в химикатах, используемых на уровнях с оружием, со временем проникало в поры, глубоко впитываясь, и не было растворителей, достаточно мощных, чтобы полностью их удалить.
Затем на него надели униформу – дешевую сетчатую рубашку, серо-коричневый комбинезон, тяжелые ботинки и перчатки, пояс с инструментами, защитные очки, дыхательный аппарат висел на шее. Уплотнительная прокладка синтетического каучука износилась по краю мундштука, натирая кожу при каждом ношении, но запасной не было. Заявка на замену была подана двадцать циклов назад. Может быть, она когда-нибудь и найдется.
Однажды. Они всё ещё говорили что-то подобное, использовали все эти старые разговорные выражения. Но Урдег на самом деле не знал, что такое день, как и ночь. Он понимал их концепцию, но с трудом представлял, как проходит время в каменном мире, а не в железном. Он с трудом представлял себе открытое небо, восходящее солнце, открытый воздух над головой и органическую землю под ней. Всякий раз, когда он пытался это представить, его охватывала паника — каково это, когда над головой ничего нет? Ничего!
Ужасно. Должно быть, рожденные в этом мире — странные люди. Хотя он вряд ли когда-нибудь встретит кого-нибудь из них.
Колокол прозвенел снова, созывая их в трапезную. После этого он созовет их в часовню на молитву. А затем — на работу.
Это было утешением. Работа была утешением. Она мешала думать.
Он никогда не знал, куда его отправят, пока не поступал приказ. Иногда он приходил от офицера – одного из тех, что с соседней палубы, в темно-синей форме с изображением орла. Иногда – от священника. Не от настоящего священника, вроде тех, кто читает литании в начале каждой смены, а от одного из марсиан. Обычно от священника низшего звена, с человеческими чертами, скрывающимися среди стали, но иногда от одного из самых страшных существ, тех, которые шуршали, щелкали и имели железные клешни вместо пальцев.
Иногда это была только его бригада – 46-я – но чаще бригады объединялись в зависимости от задачи. Основная работа была связана с орудиями. Бортовой залп был гордостью корабля, говорили они. Он знал – каким-то образом – что высшие офицеры ценили его больше всего на свете, способность идти рядом с другим судном и уничтожать его на расстоянии. Другие виды оружия тоже имели свое место, но огромная убойная сила прицельного, своевременного артиллерийского обстрела была основой флота. Поэтому быть частью артиллерийских расчетов было поводом для гордости. Лучше, чем быть машинистом или, что еще хуже, строителем на палубе. Заставить орудия выровняться, оставаться в рабочем состоянии, правильно прицелиться и стрелять по требованию – это был нужный навык.
Пришёл приказ, и он был очень масштабным. Переместить целый артиллерийский блок из ремонтных ям обратно. Такое случалось нечасто – обычно макропушки обслуживались в своих боевых позициях. Каждая из них, включая затвор, была более восьмидесяти ярдов в длину и весила поистине ошеломляюще. Они были установлены на тяжёлых рельсах, которые служили как линиями отдачи, так и средством для перемещения их для осмотра, перемещение было колоссальной задачей. Необходимо было снять заряжающие трубы, отсоединить буферы отдачи, подготовить тяговые цепи к перемещению и очистить путь. Только после этого всю конструкцию можно было перетащить из позиции стрельбы в гулкий ремонтный цех. Возвращение её на место было столь же сложной задачей – перемещение всего одного блока занимало весь рабочий цикл, и не было никакой гарантии, что они закончат до того, как прозвучит отбой.
Тем не менее, перед ними стояла именно эта задача. Священники справятся с ней так или иначе.
Бригады тяжело шли по длинным подъездным путям к ремонтным ямам. Урдег не очень хорошо умел оценивать численность, но, должно быть, их было больше тысячи, они собирались группами по комнатам и настороженно смотрели друг на друга. Огромный зал возвышался над ними, его готический сводчатый потолок скрывался в клубах туманного пара. Палуба казалась опасной, дрожа от работающего оборудования, погребенного под металлом.
Само орудие поджидало где-то вдалеке, окутанное смогом от светящихся вентиляционных отверстий, прижавшись друг к другу, словно гигантский пес на поводке перед охотой. Его длинный ствол мрачно блестел в искрах сварочных аппаратов, покрытый толстым слоем элементов управления и клапанов. Над ним лениво покачивался тяжелый железный орел, а жрецы в капюшонах уже расхаживали вокруг, распевая заклинания. Урдег не понимал в деталях, что они говорят, но знал суть – они призывали духи машин внутри подчиниться прискорбному, но необходимому перемещению их священного жилища, заставляя жидкости беспрепятственно течь по трубопроводам, умоляя кандалы держать и цепи надежно застегиваться.
Давным-давно, в другом зале, очень похожем на этот, Урдег видел другие простаивающие машины. Они выглядели как огромные подъемники с захватными рычагами, термическими поршнями и макростабилизаторами. Они были такими большими и прочными, что он сразу догадался, что они были предназначены для перемещения пушек. Он даже упомянул об этом Хадидже.
«Пустая трата прометия», — презрительно заметила Хадиджа.
Урдег согласился, хотя и с грустью подумал о том, насколько проще было бы, если бы подобные машины работали.
Но ведь это был Империум, не так ли? Бесконечные запасы мышц и сухожилий. Нужно было лишь подкормить тело белковой кашей и углеводной жижей, и оно продолжало бы работать. Миллиарды и миллиарды, триллионы и триллионы, постоянно самовоспроизводящиеся. Они говорили, что человеческая форма священна. Они говорили, что машина подозрительна, продукт едва ассимилированной империи. Всё это было правдой. Но человек был также дешев. Человек был неисчерпаем. Человек был везде. Он знал это. Он был одним из них, всего лишь крошечной частицей среди безграничного океана подобных душ.
Поэтому они работали руками. Они использовали цепи, блоки и песнопения. Так было всегда, и, скорее всего, так будет всегда.
«Построение!» — крикнул Луф, начальник бригады.
Урдег и Хадиджа заняли свои позиции. Им не потребовалось много подсказок — бочки были расположены одинаково, и они знали свои места. Урдег потянул за рукава своих мягких перчаток, чтобы убедиться, что они надежно зафиксированы, и потянулся к петле из синтетической кожи, которая должна была зафиксировать его в заданном положении для переноски грузов.
С правой стороны от него возвышался борт орудия, все еще источающий масло и струйки охлаждающей жидкости. От него исходил резкий, едкий запах, а его адамантиновый и пластелевый корпус был покрыт древней патиной — вблизи это был настоящий гигант, и все же лишь один из десятков, раскинувшихся по длинным галереям.
«Вперед!» — закричал верховный священник на готическом языке, стоя на постаменте рядом с открытым зевом орудия.
Надзиратели начали патрулировать территорию, держа наготове электрошокеры, и цепи напряглись. Урдег поддался натяжению, почувствовав внезапную тяжесть, обрушившуюся на его икры, поясницу, напряженные руки. Время решало всё – если бригада сработает слаженно, если все бригады сработают слаженно, орудие сдвинется. Если же они опоздают хотя бы на долю секунды, мышцы порвутся, сухожилия разорвутся, инерция не будет набрана.
Это был удачный рывок. Пушка задрожала а затем начала скрежетать по рельсам. Песнопения жрецов усилились, серво-черепа пронеслись по её спине, сканируя и издавая звуки. Отряды обслуживающих сервиторов с тяжёлыми бурами и сенсорными бурами, хромая, заняли позиции.
«Тяни!» — снова раздался крик.
Ритм ускорился. Раздавались громкие раскаты грома, барабаны задавали темп тяги. Урдег чувствовал, как его сердце бьется сильнее, быстрее; чувствовал, как его старые мышцы протестуют. Он чувствовал едкий запах пота от своих товарищей, которые плотно прижались друг к другу.
Он не оглядывался по сторонам. Он держал голову опущенной, сосредоточившись на палубе под ногами. Так лучше – не хотелось поскользнуться, не хотелось зацепиться за край сервисной решетки или ржавый металлический выступ, споткнуться и чтобы петля выбила воздух из легких.
Он слышал, как остальные члены команды тяжело дышали, кряхтели, выполняя отработанные движения при подъеме. Он чувствовал и успокаивал себя мышечной силой вокруг себя, совокупным потенциалом множества тел, работающих в унисон.
Да, лучше, чем машина. Более отзывчивый механизм , более адаптивный. Более лояльный.
Он рискнул мельком взглянуть вверх. Вдали, в дымке пространства, окружающего корни деревьев, он увидел несколько висящих орлов. Длинные религиозные знамена, сотканные много поколений назад, все еще тяжело висели в этом мутном пространстве. Он смутно различал знакомые иконы, те самые, которые используются во время обычных богослужений в часовне. Они придавали ему силы, вызывали гордость.
Впереди, наполовину скрытые огромными клубами дыма, медленно распахнулись две двери с позолоченными кромками. Проем был высотой в сто ярдов и шириной в сорок ярдов, одни из многих ворот, ведущих в мастерскую. Херувимы неуклюже проплывали сквозь медленно увеличивающуюся щель, выпуская клубы ритуального благовония. Из помещения доносились свежие запахи – более холодные, более резкие, химический запах смазочных материалов и содержимого снарядов. Что-то горело – либо открытый люк раскаленной печи, либо, возможно, еще одна лужа благовоний, бурлящая в помещении.
Они медленно приближались, делая мучительные шаги один за другим. Запах пота усиливался, дыхание становилось громче и неорганизованнее. Некоторые цепи дрожали, на мгновение ослабевая, прежде чем группа в конце цепи приспосабливалась. В этом и заключалась опасность – устать, измотаться. Урдег собрался с духом, стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться на барабанном бое, на голосовых вызовах.
Трон... становилось всё труднее. Рельсы липли — правильно ли нанесена смазка?
Кто-то ругался. Пот стекал по его глазам. Огромное орудие дрожало, словно вот-вот сойдёт с рельсов. Двери были всё ближе, но недостаточно близко.
Ситуация становилась опасной. Всё становилось очень сложно. Единство скоро развалится. Кто-нибудь обязательно споткнётся.
Урдег отпустил его, и тяжесть словно целая вселенная соскользнула с его плеч. Длинные цепи со свистом задрались в рукава, огромная орудийная рама замерла. Из клапанов и манометров зашипел свежий пар, а гигантские решетки теплообменников вспыхнули мрачным красным пламенем, прежде чем погаснуть.
«Пустота, забери меня», — задыхаясь, пробормотал Урдег, опускаясь на корточки.
Хадиджа рассмеялась, хотя выглядела не менее расстроенной. «Однажды так и будет».
«Не сегодня», — устало сказала Хадиджа, делая знак орла. «Когда Он решит это».
Еду приносили рабочие из бригады – в основном низкоквалифицированные слуги с прикреплёнными к туловищу подносами и шкафчиками. Всё было как обычно: высококалорийные протеиновые батончики, сахарозная вода, немного углеводной каши для набора массы. Урдег ел жадно, зная, что времени на еду будет мало. Он спрятал протеин, а часть углеводов засунул в куртку на потом. Нужно было уметь экономить. Впереди ещё были часы тяжёлого труда – нельзя было выбрасывать ни кусочка.
Урдег, поедая, смотрел на своих товарищей. Все они были такими же, как он – серая кожа, тощие тела, изможденные бесконечным физическим трудом. Ни грамма жира. Пребо был самым старшим – ему, наверное, было около тридцати пяти лет , как он и предполагал, хотя, конечно, никто точно не знал. У него было десять детей, что не было чем-то необычным, все выжившие в младенчестве были распределены по другим экипажам и палубам. Это был необходимый здесь уровень пополнения, учитывая износ на регулярной службе.
У Урдега на корабле было своё потомство. Насколько ему было известно, шестеро были живы. Четверо на орудийных палубах, двое в машинных отделениях. Он редко видел тех, кто работал в артиллерийском отсеке, и никогда не видел тех, кто работал в машинных отделениях. Как он мог их увидеть? Это место было похоже на другой мир, отгороженный переборками и надёжными люками, управляемый своими собственными законами и условностями. Только священники и офицеры скользили между мирами в своих накрахмаленных мундирах и с уверенной, непринуждённой манерой поведения. Только они поднимались на мифические верхние палубы, где, по слухам, люмены были заключены в хрусталь, а полы были похожи на полированное стекло.
Это была вершина. Иногда Урдег мечтал увидеть это место своими глазами. Слышались истории, иногда – о командах, которых брали на выполнение какой-то особой миссии, проводили на высокие шпили и показывали им чудеса. Лорд-капитан мог даже соизволить поговорить с вами, благословить вас и вашу команду – просто слово, взгляд или какой-нибудь благодетельный жест.
«Это может означать какие-то столкновения, — сказала Хадиджа, быстро пережевывая пищу. — Раз они проверяют орудия».
«Хорошо», — сказал Урдег.
Всем хотелось что бы началась битва. Битва была смыслом их жизни – она скрашивала месяцы монотонной рутины, разжигала кровь. Какой смысл заботиться обо всех этих великолепных творениях, если они никогда не используются? А видеть их в действии было сродни самой жизни – сосуды гнева Императора, ревущие и извергающие свой яд в пустоту против Его врагов.
Конечно, они никогда точно не знали, кто враг. И где именно происходит битва, и почему . Никто им ничего не говорил, и спросить было не у кого. Это был их мир, вся их сущность, железный панцирь, который их окружал и защищал. То, что происходило за его пределами, по необходимости оставалось расплывчатым, словно случайный сон или видение, которое иногда прорывалось в реальность, но лишь изредка и никогда надолго. Можно было представить, особенно в длительные периоды ремонта и перестройки между боями, что ничего из этого на самом деле не существовало, и что за пределами самого корпуса не было ничего, абсолютно ничего, только истории, ложь и фантазии.
Иногда, вопреки здравому смыслу, он действительно так думал. А иногда он видел доказательства существования внешней вселенной — редкий проблеск иллюминатора, встроенного в обшивку корпуса, ещё более редкий проблеск какой-нибудь передачи или гололита извне. Ему это не нравилось. Совсем не нравилось. Лучше вернуться к работе, сосредоточиться на том, что находится под ногами, на том, что понятно, знакомо и осязаемо.
«За работу!» — раздался крик священника.
Урдег встал, прополоскал рот и сделал последний глоток. Снова ждёт работа.
Следующие две смены были тяжелее. Орудие заклинило, и механики с трудом подняли тяжелые режущие инструменты, чтобы устранить препятствие. Одна бригада опоздала и устроила давку, когда цепи ослабли — крики подсказали Урдегу, что по меньшей мере несколько человек сильно пострадали. Жара усилилась по мере приближения к мастерской — двери были полностью открыты, и оранжевый ковер дыма медленно полз по палубе, пенясь и проникая сквозь вентиляционные отверстия.
«Проклятая штука!» — прошипела Хадиджа, изо всех сил стараясь удержаться на месте. «Проклятая тупая штука!»
Урдег заметил, что цепь над ним начала ослабевать, и наклонился вперед, чтобы компенсировать это. В момент движения его ботинок соскользнул с выступающего края наклоненной палубной плиты. Его лодыжка подвернулась, и он почувствовал, как его тянет вниз. Он не мог отпустить цепь – бригада могла полностью потерять хватку – поэтому он цеплялся за нее, пока нога не подвернулась. Петля из искусственной кожи была слишком свободной, чтобы остановить его. Резкий взмах, покачивание – и он слетел с ног, когда орудие резко дернулось вперед.
«Я падаю!» — крикнул он, изо всех сил пытаясь удержаться.
Хадиджа потянулась к нему, освободив одну руку, чтобы схватить Урдега за комбинезон, но было уже поздно. Урдег потерял равновесие, потерял опору, как раз в тот момент, когда орудие снова покачнулось. Он рухнул на палубу, ударившись головой о металл, и перед глазами у него всё закружилось.
Он едва расслышал команду прекратить тянуть – она была не для него. Он моргнул, покачал головой, почувствовал вспышку жгучей боли в затылке.
Хадиджа опустилась рядом с ним. «Ты в порядке? Ты можешь встать?»
Урдег попытался встать. Виски ужасно болели, но зрение прояснялось. Он поднялся на ноги, протянул руку и прислонился к орудийному шасси. Только когда его ладонь коснулась металла, он заметил кровь, затем влажность перчатки, а потом новую боль — жгучую, острую боль.
«Думаю, да», — пробормотал он, потянувшись за перчаткой и снимая её.
Подкладка под тканью была черно-красной от крови. Она быстро растекалась по сетке, скапливаясь под пальцами. Он осторожно приподнял ткань и увидел длинную рану между пальцами, набухшую жидкость и уже покрывшуюся синяками кожу вокруг нее.
Ему стало плохо, закружилась голова. Он просто смотрел на это, чувствуя, будто мир вокруг него рушится.
Дело было не в боли. Этого было достаточно, но он к этому привык. Дело было в страхе – в ужасе – от мысли, что это серьезно. Что могут быть повреждены нервы или разорваны сухожилия. Из-за этого его выгонят из бригады, из отряда. Урдег был стар. Он был ближе к концу своей трудовой жизни, чем к началу. Конец был еще одной из тех загадок, о которых никогда не говорили. Куда идут люди, когда становятся непригодными к работе?
«Вниз, под палубу», — всегда говорили они. На следующий уровень, или на тот, что ниже, или ещё дальше. Но что там происходило? Почему никто никогда не возвращался? Было ли это, как иногда намекали священники, местом награды и отдыха после целой жизни служения? Это было возможно. Всё было возможно. Но никто не возвращался.
«Это плохо», — сказала Хадиджа, прищурившись, глядя сквозь мрак. «Нужен врач?» С другой стороны ствола пушки раздался стук молотков. Священники были заняты устранением новых препятствий или ремонтом механизмов.
«Нет, — сказал Урдег. — Нет, всё в порядке».
Обращение к врачу было рискованным. Вас могли бы подлечить, наложить швы, взять мазок. Но они также могли бы посмотреть на ваш возраст, на ваш номер в графике работы и решить, что вам необходима переоценка трудоспособности. Они могли бы попросить священника посмотреть статистику вашей бригады, проверить, все ли выполняют свою работу. Они могли бы порекомендовать исключить вас из бригады. Они могли бы признать вас непригодным к работе.
Хадиджа кивнула. Она знала, что к чему. «Вот», — сказала она, потянувшись за тряпкой, которая выглядела чуть чище, чем те, которыми пользовался Урдег.
Урдег использовал остатки воды с сахарозой, чтобы промыть рану, перевязал ее как мог и снова надел перчатку. Команда «Продолжить работу» прозвучала почти прежде, чем он успел закончить.
Боль усиливалась. Теперь ему приходилось опираться на цепь всем своим весом, используя только одну руку. Хадиджа изо всех сил старалась компенсировать это. Другие тоже. Но всё равно было трудно. Цепи двигались неровно. Орудие двигалось неохотно – его дух явно был чем-то разгневан, несмотря на литры благовоний, вылитых на него.
Этот крик был на удивление успокаивающим, словно мантра, которая помогала ему сосредоточиться. Он мог сконцентрироваться на нём. Использовать его, чтобы заглушить боль.
Теперь всё двигалось. Орудие набирало скорость. Двери медленно приближались. Они это сделают.
Его рука словно разваливалась на части. Дыхание было прерывистым. Головная боль усиливалась.
Просто нужно было продолжать.
Когда наконец-то задача была завершена, Урдег был близок к потере сознания. Он перестал обращать внимание на что-либо, кроме самого процесса. Боль не давала ему потерять сознание, а работа не позволяла ему кричать во весь голос. Он так и не увидел, как они пробрались через дверной проем, не увидел, как перед ними открылась галерея. Смена воздуха, переход из одного огромного пространства в другое, прошла мимо него. Только когда прозвучала команда остановиться, он наконец поднял глаза.
Экипажи были измотаны. Они падали на колени, опускались на руки, тяжело дыша. Урдег же почему-то оставался стоять. Он смотрел прямо перед собой и обнаружил, что разглядывает богато украшенное орудийное отверстие. Он видел, как трубки подачи охлаждающей жидкости к стволу неподвижно свисают, словно внутренности, как силовые провода буфера отдачи тяжело переплетаются в барочной металлической конструкции.
По какой-то причине, и это полностью противоречило стандартным правилам, выходные отверстия были открыты. Всего в нескольких сотнях ярдов от них панели были убраны, обнажив пустое пространство за ними. За исключением слабого мерцания полей целостности, всё было… видно. Обнажённое. Открытое.
Урдегу стало очень плохо. Он последовал примеру своей команды, опустился на палубу и отвернулся. Сильное головокружение вызвало ощущение, будто пластины под его телом начали двигаться. Центр тяжести исчез, страховочный трос оборвался.
Хадиджа тоже выглядела ужасно. «Зачем, черт возьми, они их открыли?» — сердито пробормотал он. «Зачем открывать их сейчас? Зачем это делать?»
Рука Урдега болела всё сильнее. Она была горячей, а самодельная повязка липкой.
«Не думай об этом», — ответил он, обращаясь скорее к себе, чем к Хадидже. «Это всё нереально. Просто отвернись».
Затем последовала новая работа. Менее тяжелая, менее изнурительная. Надсмотрщики были строги, но не безумны и, по крайней мере, старались чередовать рабочих на самых тяжёлых задачах. Бригаду перевели к каналу, где в своих стрелковых канавах расположилась новая макропушка, только что прошедшая техническое обслуживание и готовая к стрельбе.
К счастью, примерно через час после того, как пушку установили на место, наружные двери снова закрыли. Так и осталось неясным, почему они были открыты изначально – возможно, чтобы жрецы могли точно выровнять пушку. Закрытие очень быстро значительно улучшило ситуацию – головокружение прошло, вернулось чувство безопасности. Бригада Урдега принялась полировать один из нескольких десятков латунных наверший на открытом стволе, все они были выполнены в виде рычащих львиных голов, и эта работа помогла ему восстановить равновесие. Он также мог использовать свою здоровую руку, дать своему ноющему телу немного отдохнуть и сосредоточиться на детальной работе.
Поднялись лестницы, поднялись дуговые светильники, ритуальный служитель прочитал молитвы о разрешении, а инженеры освятили масла. Затем они начали полировать, оттирать, очищать, шлифовать и обрабатывать кислотой.
Урдегу это нравилось. Он с удовольствием любовался декором. Давным-давно один из рабочих другой бригады выразил недовольство тем, что им вообще приходится заниматься такой работой.
«Это всего лишь орудия, — проворчал он. — Просто чертовы орудия. Зачем им всем эта дрянь?»
Но это были имперские орудия. В этом-то и суть. Всё должно было быть правильно. Надлежащим. В стиле флота. Именно это отличало их от врага. Именно это отличало их от прошлого. Урдег знал об этом всё — уроки в часовнях были хорошо усвоены: когда человечество теряло свою душу, когда весь его труд отдавался мыслящим машинам, тогда на них обрушивалась катастрофа. Машина никогда бы не поместила рычащую голову льва на пасть орудия, или сурового орла, висящего над стрелковыми галереями, или барочную инкрустацию из золота и жемчуга на вершину самого высокого шпиля носовой палубы. Но люди делали это. Они принимали и повторяли священные архетипы — череп, орла Старой Терры, льва, дракона и змея. Пока они делали это и благоговейно заботились о них, их души были в безопасности. Если когда-нибудь прекратится полировка, если когда-нибудь величественные арки и священные реликвии останутся без присмотра, то они вернутся к своему первоначальному состоянию, худшему, чем звери. Они снова станут просто машинами, всего лишь винтиками в механизме.
«Заткнись», — резко ответил Урдег. «Продолжай работать».
Возможно, он находился на самой нижней ступени лестницы. Возможно, он был расходным материалом в системе, но он был человеком. Он никогда этого не забывал. И вот теперь, полируя, игнорируя нарастающую боль в раненой руке, он напевал мелодии церковных песнопений. Он забыл об ужасе пустоты. Он заставлял медь снова сиять.
Боль становилась все сильнее. К тому времени, как смена закончилась и снова прозвучал звонок, это была сильная пульсирующая боль, которая распространялась по всему предплечью. Оказавшись вне поля зрения надзирателей, он и Хадиджа снова взялись за дело.
«Тебе понадобится антисептик», — сказала Хадиджа, нахмурившись.
«Возможно, я знаю, как это сделать. Руто сидит в соседней каюте — говорят, он умеет доставать вещи».
Всегда кто-то знал кого-то. Из таких знакомств редко что-то получалось, разве что ты терял свою скудную пачку денег и над тобой какое-то время смеялись в общежитии.
Но Хадиджа была права. Ситуация будет только ухудшаться. Возможно, даже начнет обостряться.
— Ты с ним поговоришь? — спросил Урдег. — Я мог бы поделиться с тобой частью своего углеводного рациона.
Хадиджа рассмеялась и похлопала его по плечу. «Правда? Трон, это всё изменит». Он покачал головой. «Оставь его себе. Я передам ему сообщение – сообщу, что получу в ответ».
Они побрели из тира. Как раз когда они уходили, Урдег бросил последний взгляд через плечо. Орудие занялр свое место в ряду, лишь одно из десятков, движущихся вдоль длинной террасы, защищающей от огня. Вид был внушительным – ряды колоссальных орудийных шасси, все выстроенные в ряд и направленные в пустоту. Механизмы все еще работали, эхом и лязгая в огромном пространстве, соединяя силовые модули и питающие механизмы. Священники пели, сервиторы хромали, серво-черепа метались, словно мухи, в грязной атмосфере. Увидеть, как они стреляют, было бы чем-то невероятным.
К тому времени в помещениях начали прибывать новые рабочие бригады. Некоторые проходили мимо Урдега, направляясь к своим рабочим местам. Он не встречался с ними взглядом – по крайней мере, со многими. Отступив в сторону, он мельком увидел себя в зеркале. Затем он моргнул и увидел правду – не зеркало, а другой рабочий с такими же чертами лица, только на двадцать лет моложе. Сходство было поразительным, внезапный возврат в прошлое. Он увидел лицо, которое когда-то носил сам, менее морщинистое, менее израненное, кожа более упругая, а выражение более резкое. Это тело держалось прямо, спина еще не была согнута.
Их взгляды встретились на мгновение.
«Отец», — произнесло зеркальное отражение.
Что еще можно было сказать? Они никогда не говорили ничего, кроме этого. Никогда не было возможности. Разные палубы.
Однако он видел подавленный, смущенный ужас молодого человека. Отвращение. Каким ему казался Урдег? Без сомнения, кошмарным видением будущего – разрушенная оболочка, с выпадающими волосами, расшатанными зубами и грязным комбинезоном. Это придет и за ним. В большинстве случаев об этом можно забыть, избегать этого знания, но не тогда, когда сталкиваешься с ним лицом к лицу.
«Береги себя», — сказал Урдег, на мгновение положив руку на руку сына.
«И ты тоже», — последовал ответ, но только когда он продолжил идти, увлекаемый своей компанией, своей семьей, в галереи. Урдег не мог позволить себе роскошь наблюдать за его уходом — его потянуло в другую сторону толпой, его толкали, ведя в трапезную.
У него болела рука, но не из-за неё слезы навернулись на глаза.
Когда блюдо уже было за длинным столом, его подали, и канистры его наполнили.
Рабочие бригады смеялись, ссорились и сгребали помои.
«Каменных миров не существует, — сказал он. — Совсем. Они были уничтожены, или, может быть, их никогда и не было».
— О чём ты говоришь? — фыркнула Эува. — А как насчёт битв — в катехизисах? Святой Калт? Святой Улланор?
«Святая Терра!» — крикнул Луф, вызвав всеобщий смех.
Хадиджа осталась непреклонна. «Я верю в то, что вижу. Я вижу корабль. Железный мир. Видела другие корабли на навигационных знаках. Это реально. Это дом человечества».
Урдег не знал, шутит ли она. Иногда её трудно понять.
«Так где же их тогда строят?» — спросила Эува.
«На других кораблях, — сказала Хадиджа. — На более старых кораблях».
«Но ведь с чего-то всё началось», — презрительно заметил Луф.
«Да, — сказала Хадиджа. — На Терре. А это корабль».
«Ах, ты тупой кусок…» — пробормотал Луф.
«Корабль», — язвительно заметила Эува.
«Терра Магнификанс», — сказала Хадиджа, ухмыляясь. — «Первый, который они когда-либо создали. Железный мир, породивший их всех. И Император — его капитан».
«Почему ты вообще так думаешь?» — раздраженно и угрюмо спросил Урдег.
«Докажите мне, что я не права», — сказал Хадиджа, и на мгновение, всего на мгновение, она выглядела совершенно серьёзной. «Нет, правда. Докажите мне, что я не права».
Урдег посмотрел на неё. Он смотрел на неё долгое время.
Что он мог сказать? Что он знал? Что он когда-либо видел?
«Говори потише», — наконец пробормотал он. — «Тебя может услышать священник».
Ситуация только ухудшалась. Явно началось гноение. Ему нужен был антисептик. Ему нужен был амасек.
Урдег лежал на своей койке. Время сна приближалось, и свет в общежитии погас. Он чувствовал потливость. Образы из рабочей смены проносились в его измученном сознании. Орудие. Орёл. Зеркальное отражение. Трапезная.
Хадиджа спокойно дышала на соседней койке. Луф храпел.
Его рука лежала рядом, пульсировала, шипела, казалось, что она вдвое больше обычного размера.
Он молился. Он молился Императору, Его святым, Его блаженным примархам.
К утру отек может спасть. Или Хадиджа сможет что-нибудь придумать. Что угодно, только не вызов врача. Что бы он сделал? Если бы ему сказали, что он нетрудоспособен, что бы он сделал?
Он не мог уснуть. Ему это было необходимо, но сон не приходил.
Он вспомнил своего сына. Взгляд, полный страха и презрения. Испытывал ли он такие же чувства к собственному отцу? Помнит ли он вообще, что когда-либо видел его?
Ему нужно было работать. Без этого он был никем. Он должен был просыпаться по звонку, вставать с койки и начинать все сначала.
«Не забирайте это», — беззвучно произнес он.
Вокруг него огромный корабль гудел и скрипел. Двигатели горели. Мужчины и женщины на высоком мостике, в том месте, где он никогда не был, перешептывались и строили планы. Сервиторы лязгали в коридорах. Системные процессоры атмосферы гудели. Все звуки, которые он слышал всю свою жизнь, убаюкивали его, оберегали.
«Не забирайте это», — сказал он.
Скоро снова раздастся звонок. Лучше быть к нему готовым.
Всё еще думаете что Империум добрый и пушистый? =)
