После Деда в голове осталась не только философия. Остался вакуум, который требовалось заполнить действием. На следующее лето теория «не гонись, а управляй» просила полигона. Я нашёл его на дачах.
Система была проста. Я ходил, предлагал помощь — прополоть, убрать. Денежку платили мне, как гаранту. Только деньги. Иногда — конфеты, но только те, что сами себе не могли позволить. Это был чистый менеджмент: я находил спрос, предоставлял ресурс, забирал роялти. Все были довольны. Пока они верили, что я — их начальник. А я верил, что я — гений.
Пока они пахали на грядках, я изучал территорию. Гулял по полям, плел венки из одуванчиков и составлял в голове карту. Главное правило — чтобы родители не узнали и все остались целы. Я думал, что буду делать, если работа кончится. Оказалось, работа кончается сама, когда находишь нечто более важное.
Тогда я пил теплую «Пепси» через трубочку и смотрел, как они гнутся над грядками. Это было правильное расстояние. Не слишком близко, чтобы не заляпаться. Не слишком далеко, чтобы не потерять контроль. Оптимальная точка для наблюдения за системой, которую ты создал.
Она стояла за высоким забором из металлических прутьев, как клетка для гигантского зверя. Из-за него доносился писк и тянулся сладковато-горький шлейф навоза. За прутьями виднелись ряды низких строений — половинки этажа из красного кирпича под деревянными крышами. В крошечных окнах копошились жёлтые комочки — циплята. Целый параллельный мир, густой, шумный и занятый своим делом.
Мне нужно было его аннексировать. В культурных целях.
Я собрал свою «бригаду». Говорил, как с деревней староверов — самозабвенно врал. Это был не бунт, не побег с работы. Это было стратегическое предложение: «Пойдём туда, предложим им наши услуги. Это новый рынок». Они поверили. Им тоже было скучно. Им тоже хотелось в ту сторону, откуда пахло приключением.
Мы протиснулись через калитку, которую кто-то забыл закрыть на щеколду.
Золота мы так и не нашли. Вместо него из-за угла вышли собаки.
Пастушьи сторожевые. Огромные. Мы услышали лай и увидели их одновременно — будто чёрный бюджет любой авантюры материализовался в виде мышечной массы и клыков. Мир сузился до точки в груди, где колотился мой внезапный, дикий восторг. Да, был и страх. Но сильнее был восторг от точности предсказания — я же знал, что у любой системы есть собаки. Вот они.
Моя империя дрогнула, прошипела и побежала обратно к воротам, оставляя за собой шлейф визга.
Тупая железная решётка, в которую пять минут назад мы входили как хозяева, теперь была границей мира. Замок щёлкнул с той стороны, навсегда. Паника — это жидкость, которая вымывает из тебя всё, кроме инстинкта. Я боюсь высоты. Но в тот момент земля под ногами стала раскалённой плитой.
Я не прыгнул. Меня выбросило на эти прутья давлением всеобщего ужаса. Руки сцепились сами. Я виснул на холодной решётке, как дичь на крюке, а снизу лязгали зубы в сантиметре от моих болтающихся кед. Видел бы это мой физрук — умер бы от гордости. Всю четверть он пытался заставить меня подтянуться два раза. А тут — с места на три метра ввысь. Высший пилотаж трусости.
Сняли нас оттуда пастухи. Они шли не спеша, с палками. С ними была женщина в белом халате. Собаки отступили, заурчав.
— Чего, — спросила она беззлобно, — испугались?
— Мы… пришли предложить услуги, — выдавил я.
Она рассмеялась.
— Какие ещё услуги? Иди сюда, покажу тебе услуги.
И провела нам экскурсию. Весь хозяйский двор. Индюки, важные и глупые. Коровы с печальными глазами. И свиньи. Они воняли так, что воздух над их загоном казался густым, почти съедобным — плотной смесью гнили, тепла и какой-то древней, животной правды. Это был запах, который не забыть.
Потом она напоила всех молоком — тёплым, парным, с жирной пенкой. Все пили, утирались и чувствовали себя прощёнными. Я — нет. Я пригубил из кружки и поставил её на стол. В животе уже булькало не от сытости, а от предчувствия. Лактоза — это оружие массового поражения для неподготовленного кишечника. Это был гонорар, о котором мы не договаривались. Система всегда платит той монетой, которую выберет сама. Их монета была белой, тёплой и коварной.
Дорогой домой я уже знал, что будет. На следующий день никто не вышел на шабашку. Моя империя пала не от собак. Она пала от ночи на горшках и родительских запретов «дружить с этим Шлёпой».
Так рухнула моя первая корпорация. Не из-за конкуренции или кризиса. Из-за собак, которые оказались умнее, молока, которое оказалось сильнее, и свиней, которые воняли правдой.
Я узнал главное: любая организация — это договорённость о совместном бегстве. А прибыль - это может быть и молоко, от которого потом будет животик болеть.
