Я двадцать пять лет долбался, чтобы в какой-то момент понять, как это всё работает.

Я видел одни и те же паттерны сначала на фондовом рынке, потом в предпринимательстве. Последний раз это особенно чётко проявилось, когда у меня было своё производство и я вышел на маркетплейсы.

Формально всё выглядело правильно: кажется инструменты понятны, правила известны. Но внутри возникло очень знакомое ощущение — такое же, какое я уже ловил раньше на рынке.

Я был в трейдинге восемь лет — от скальпинга до портфельных инвестиций.

В предпринимательстве я больше двадцати лет. Из примерно четырнадцати проектов сработало два. Почему так?

И каждый раз, независимо от формы — фондовый рынок, создание проекта или тупо выход на маркетплейсы — в определённые моменты внутри возникало одно и то же ощущение внутри и я не мог понять, что это.

Со временем стало ясно, что дело не в нише, не в формате бизнеса и не в конкретных инструментах.

Я сел и начал разбирать свой опыт на бумаге: проекты, решения, моменты входа, ожидания. И постепенно стало понятно, что ошибка почти всегда происходит не в самом бизнесе.

Она происходит раньше — в момент, когда человек выходит на поле, не понимая, на какой его части он играет, по каким правилам и в какое время он вообще выходит в эту игру.

Дело в роли, с которой человек заходит в игру. Есть бизнес, а есть мясо. Это, кстати, термин с фондового рынка.

Так называют тех, кто входит в игру, не понимая поле и правила, и в итоге становится источником ресурсов для других игроков.

Потому что бизнес — это ещё и про время входа.

Мы часто пытаемся решать задачи пятого уровня, находясь на первом. Есть простая вещь, которая давно описана в психологии и системном мышлении: проблема решается только на том уровне, на котором она возникла. Ниже — бессмысленно, выше — разрушительно.

Если у вас уже был бизнес и в какой-то момент всё пошло не так, а объяснить себе толком не получилось, скорее всего, вы оказались мясом. Не потому что вы плохие или неумные, а потому что вы не увидели реальность поля: зону, правила и момент времени, в который вы туда вышли.

Дальше я буду постепенно разбирать эти вещи — что такое бизнес, что такое мясо и где именно происходит подмена реальности иллюзиями. Это не инструкция и не обучение. Это просто мой взгляд.

Ребята, признаю. Вторая серия провалилась. Видимо, кардиган надел неубедительно. Значит, будем ломать сюжет. Выбрал самый безумный совет из прошлых комментов — действовать.

День 8. Утро.
Леденец «Дюшес» лежал перед Геннадием. Я смотрел то на него, то на колючий ствол. «Для атмосферы», — сказала Алиса. Какая атмосфера? Сахарного апокалипсиса?

Я развернул фантик. Звук был оглушительно хрустящим в тишине офиса. Алиса за соседним столом замерла.

— Ты уверен? — тихо спросила она, не оборачиваясь.
— Нет, — честно ответил я и сунул леденец в рот.
Вкус детства. И предательства. Геннадий, мне показалось, слегка поник.

Час спустя.
Начался ад. Вернее, бухгалтерский ад.

1. Моя зарплатная ведомость «случайно» ушла в отдел с пометкой «Уволить по статье».

2. Все мои счета за прошлый квартал Петрович вернул с требованием пересчитать на бумаге. Вручную.

3. Калькулятор на телефоне сломался. На экране только цифра «0» и значок кактуса (я не шучу).

Это была не Алиса. Она лишь смотрела на меня с холодным, почти научным интересом. Это был гнев Геннадия. Системный, бюрократический, точечный удар по моему благополучию.

День 8. Обед.
Я подошёл к её столу. Папоротник (уже живой, я вернул его утром) будто потянулся ко мне.
— Что теперь? — спросил я. — Он меня уволит через бухгалтерию?
— Геннадий не злопамятный, — сказала Алиса, поглаживая папоротник. — Он… педагогичный. Ты забрал его сладкое. Теперь ты должен дать своё.
— Моё? У меня нет леденцов!
— Не леденец, — она улыбнулась впервые за день. — Твою историю.

И вот что она предложила:
«Напиши правдивый отчёт. О том, как ты воровал папоротник. Как надел чужой кардиган. Как съел подношение. Всё. И отправь его Петровичу как служебную записку «Для урегулирования финансовых нестыковок».

Это гениально. Это безумие. Это… возможно, единственный способ умилостивить кактус.

Вопрос к читателям (теперь уже серьёзно):

Стоит ли идти до конца в этой игре и отправлять бухгалтеру Петровичу служебную записку со следующим текстом:

«Уважаемый Петрович! Сообщаю, что 7-го числа самовольно присвоил зелёное растение коллеги, содержал его в серверной, после чего надел кардиган указанной коллеги и употребил конфету, предназначенную для кактуса Геннадия. Данные действия могли повлиять на моральный климат в отделе и, как следствие, на точность финансовой отчётности. Прошу учесть при расчёте моей премии. Прилагаю фото доказательства»

Или есть другие пути выживания в офисе, где растения вершат правосудие?

Этот пост создан ИИ

Сначала простой вопрос на подумать. У нас в стране есть два гордых национальных автобренда.

С одной стороны — Lada. Знакомая каждому, от сантехника до офис-менеджера. Работает, ломается, чинится на коленке. Цена — от нескольких годовых зарплат «нормального» человека.

С другой стороны — Aurus. Таинственный, брутальный, проносящийся с мигалками по выделенке или стоящий у входа в самый дорогой ресторан. Цена — как хорошая квартира в Москве. Просто другое измерение.

И вот что меня добивает: они оба — «наши», оба «национальное достояние». Но они существуют будто в параллельных вселенных. Их владельцы никогда не пересекутся в одном сервисе (разве что Aurus случайно задавит Granta, выезжая с закрытой территории). Это как если бы в одной стране производили и лапти, и хрустальные туфли для коронации, и между ними — пустота.

Так и задумано? Или это кривое зеркало, в котором отражается что-то большее, чем просто автопром?

Анализ (Пост с котиками, но без котиков)

Давайте без пафоса. Это не про «плохо» или «хорошо». Это про то, как устроена наша реальность. И вот почему эти два бренда — крайности, которые никогда не встретятся.

1. Разные миры рождения

Lada (АвтоВАЗ) родилась в СССР с миссией «автомобиль для всех». Это был социальный проект, конвейер, штампующий миллионы «железных коней» для народа. Его душа — утилитарность и доступность.

Aurus родился в современной России с миссией «автомобиль для избранных» (в первую очередь — государства). Это проект престижа и технологической демонстрации «мы можем». Его душа — исключительность и статус.

Вывод: один бренд создан, чтобы ездить. Другой — чтобы демонстрировать.

2. Разная экономика: колхоз и спецраспределитель

Lada живет по законам рынка (ну, как может). Её доход — это миллионы проданных «Грант» и «Вест». Копейка с каждой, но их много. Цель — быть рентабельной.

Aurus живет по законам госзаказа и сверхприбыли от единичных продаж олигархам. Его экономика — это не про рынок, а про выполнение стратегической задачи. Его могут дотировать годами, потому что его цель — не прибыль, а имидж.

Вывод: один бренд выживает в конкуренции (пусть и странной), другой — вне её.

3. Главная проблема: между ними — пропасть

В нормальном автопроме есть лестница:

Бюджетный бренд -> Массовый бренд -> Премиум-бренд -> Люкс.

(Например: Volkswagen -> Audi -> Porsche).

Ты можешь начать с «Гольфа», разбогатеть, пересесть на Audi, а потом купить Porsche. Всё в одной семье. Технологии с верхушки «стекают» вниз.

У нас этой лестницы НЕТ. Есть два отдельных лифта:

Лифт №1 (пассажирский): Останавливается на этажах «Lada Granta» и «Lada Vesta». Потолок.

Лифт №2 (закрытый, с ковровой дорожкой): Сразу отправляется на этаж «Aurus Senat». Без промежуточных остановок.

Для человека, который вырос из Lada Vesta, но не дотягивает до Aurus, национального премиум-бренда просто не существует. Только иномарки. В этом — ключевой провал.

4. Что это отражает на самом деле?

Это не про автомобили. Это про социальный ландшафт.

Lada — это страна повседневности. Страна, которая считает копейки, ездит на дачу, ценит ремонтопригодность выше комфорта.

Aurus — это страна статуса. Страна закрытых территорий, больших портфелей и демонстрации силы.

Они почти не пересекаются. И то, что оба бренда называются «национальными», лишь подчеркивает этот разлом. Это не сегрегация по цвету кожи, а сегрегация по доступу и возможностям, материализованная в металле и пластике.

Итог (Мораль этой истории)

Aurus и Lada — не конкуренты. Они даже не части одного целого. Они — симптомы.

Симптом общества, где между «доступно для всех» и «роскошно для избранных» почти ничего не построено. Общества, где средний класс не сформировался как устойчивый, массовый феномен и запрос на качественный, но не запредельно дорогой национальный продукт — до сих пор слаб.

Пока эти два «национальных» бренда будут смотреть друг на друга как инопланетяне, ничего не изменится. Настоящим успехом будет день, когда появится третий — российский автомобиль для уверенных, преуспевающих, но не сверхбогатых людей. Автомобиль, который станет мостом, а не памятником по разные стороны пропасти.

Предыдущая глава: Военная кафедра МИФИ. Гл. 2. Вроцлав

Глава 4. "Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу"

Прежде чем приступить к занятиям, мне нужно было оформить постоянный  пропуск в институт и форму допуска к государственной тайне. С пропуском проблем не было. А вот с допуском…

Через несколько дней, после того, как я оформил все необходимые бумаги, меня вызвали к проректору по безопасности.  Николай Семёнович Погожин был немногословен и задал лишь один вопрос:

― Откуда у вас первая форма?

Про верблюда шутить я не стал. Насколько я знал, шутников в Первом отделе не любят. Поэтому, сказал правду. Как меня всегда учили ― говорить правду, одну только правду, ничего, кроме правды. Но не всю правду. Потому что врать нельзя ― на лжи тебя рано или поздно могут поймать. А вот если ты «случайно» что-то забудешь в своей биографии, всегда можно сослаться на волшебное слово – склероз (и тогда окажется, что тот, кто тебя допрашивает, знает о тебе гораздо меньше, чем пытается тебя убедить, что знает). Этот урок я усвоил на выпускном курсе училища, когда под видом общественной работы весь последний семестр ездил на занятия по разведподготовке. Если бы меня спросили, чем я тогда занимался, ответил бы, что учился в военном училище. Если бы стали пытать, «вспомнил» об общественной работе с подшефными школами. Если бы стали пытать дальше, признался бы, что я марсианин. Или, что моя бабушка была Марией Антуанеттой Австрийской, королевой Франции и Наварры. Признался бы во всем, о чём бы попросили, кроме моей подготовки к командировке в Афганистан ― потому что, склероз. А склероз  ― причина уважительная.

Ответил, что не знаю. Ошибка какая-то. Я действительно не знал, почему шесть лет назад, когда был обычным курсантом выпускного курса военного училища, мне оформили именно первую форму. Мог только догадываться. Как мог догадаться, что у обычного пехотного лейтенанта, который мотался по разным ТуркВО и САВО, вообще не должно было быть никаких форм допуска. И уж тем более, первой. Но почему моё руководство не подумало об этом, когда встал вопрос о моем переводе в МИФИ? Но формы допуска на нас оформлялись совершенно по другому ведомству, что могло быть дополнительным каналом утечки информации. Да, промашка вышла. Перед моим переводом в МИФИ надо было хотя бы немного понизить мне форму допуска, чтобы ко мне было меньше вопросов. Как известно, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Хотя и это не факт. Но сейчас важно было сделать правильные выводы, чтобы избежать подобных проблем для тех, кто придёт нам на смену.

Николай Семёнович окинул меня оценивающим взглядом, затем посмотрел по сторонам. Апельсинов, которыми можно было пытать меня всю ночь, чтобы узнать всю правду, в кабинете не было. Поэтому он просто разрешил мне идти. Я повернулся кругом и пошел к двери. Прекрасно понимая, что сейчас непременно прозвучит, знакомая нам с детства, фраза:

― А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

К моему удивлению, она не прозвучала.

Тем же вечером я встретился с Сан Санычем и рассказал ему о том, что «ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу». Мы посмеялись над случившимся, хотя Сан Санычу явно было не до смеха. Он считал это своим серьёзным упущением. А если знать, как щепетильно Сан Саныч относился к подобным моментам, не трудно было догадаться, как он корил себя за то, что не предусмотрел подобную ситуацию.

Мне оформили вторую форму (перед увольнением из МИФИ, в порядке исключения, у меня будет уже третья форма, чтобы никто в дальнейшем не задавал мне разных вопросов). Казалось, вопрос исчерпан. Но через несколько дней мы совершенно случайно встретились с Николаем Семёновичем в коридоре Главного корпуса.

― Ну, здравствуй, разведчик! На ловца и зверь бежит!

Что я мог ему ответить? Что я тот зверь, который никуда не бегает, а любит лежать на печке и есть сметану? Или удивиться тому, что за пару дней он узнал обо мне, возможно, больше, чем я знаю о себе сам? В этом не было ничего удивительного. Николай Семёнович прежде работал в МИФИ начальником военной кафедры, много лет служил в одном очень серьёзном Главном Управлении, а сейчас руководил Первым отделом в МИФИ и был профессионалом высочайшего уровня. Разумеется, я ответил максимально лаконично, помня, что каждое слово, звук и вздох могут быть использованы против меня:

― Здравствуйте, Николай Семёнович!

― Александр Иванович, вы знаете, что мы меняем систему охраны в институте?

Странный вопрос? Не заметить то, что бабушек-одуванчиков на проходной института заменили бравые прапорщики из МВД, появилось новое ограждение вокруг института и ещё кое-какие мелочи, называемые ТСО, мог только совершенно слепой, глухой и… То есть, по мнению Николая Семёновича, я. Я кивнул в ответ. Что означал этот кивок, мне и самому было не очень-то понятно. Но Николай Семёнович принял его за согласие.

― Вот вы, как бывший диверсант, скажите, как бы вы проникли на … (Николай Семёнович назвал один из объектов института) и вывели его из строя?

Я поинтересовался, в составе диверсионно-разведывательной группы (дрг) какой армии, по его мнению, я должен был проникнуть на этот объект (у разных дрг, разная тактика действий, разные виды вооружения и технических средства разведки)?

― Любой армии нашего вероятного противника. На ваш выбор.

Возможно, потому что мне было лениво придумывать какие-то серьезные многоходовые спецоперации, я выбрал дрг армии той страны, на вооружение которой совсем недавно поступила одна очень забавная «игрушка», благодаря которой не было никакой необходимости проникать на объект для того, чтобы вывести его из строя. И рассказал о своих предполагаемых действиях.

Почему-то Николай Семенович ничего не сказал в ответ, а лишь махнул рукой. Отвернулся от меня и пошёл куда-то по своим делам. Даже невооруженным глазом было видно, что он на меня за что-то обиделся. И не здоровался со мной потом несколько  дней.

Но вскоре в систему охраны были внесены некоторые изменения. И Николай Семенович снова стал со мной здороваться. Но почему-то больше подобных вопросов не задавал, хотя дрг есть и в других армиях. И тактика действий этих дрг, виды их вооружения, средств разведки и способы проведения диверсий не стоят на месте. Поэтому их нужно внимательно отслеживать в режиме реального времени и принимать меры противодействия, а лучше ― работая на опережение. Но в то время финансирование обеспечения безопасности даже тех объектов, которые нуждались в особой охране, было не слишком большим и явно не в приоритете у руководства нашей страны.

Разумеется, Николай Семенович никому не рассказал о новом сотруднике МИФИ. И о том, чем, по его мнению, я занимался прежде. Никому. Никому, кроме своего лучшего друга ― начальника штаба Главного Управления, в котором мне предстояло служить дальше. Поэтому следующим летом, во время показных учений, которые проводились со студентами на военных сборах, этот генерал подозвал меня к себе.

― Так разведка, как бы ты организовал здесь засаду?

Мне было лень придумывать что-то мудрёное. Но то, что генерал не обзывал меня диверсантом, я оценил и поэтому предложил обычную засаду с минированием некоторых участков местности и организацией работы различных подгрупп: отвлекающей, огневой поддержки, штурмовой и прикрытия отхода. И показал на местности, где и кого бы я расположил. Как и что бы сделал. Я прекрасно понимал, что сил обычной разведгруппы на результативную засаду в данном случае едва ли хватит, но проблем доставить мы сможем немало.

Когда начались учения, оказалось, что проблемы мы бы создали более чем серьезные. Причем на полученный результат я даже не рассчитывал. И почему-то подумал, что после этого и начальник штаба какое-то время не будет со мной здороваться. Но он тоже был профессионалом и прекрасно понимал, что главная цель учений – не просто развлечь студентов, но и самому узнать что-то новое и чему-то научиться. Генерал поблагодарил меня за хорошую службу. И так же, как начальник офицерской школы из Вроцлава, пожал мне руку. Рукопожатие у него было крепким, по-настоящему мужским.

А мне в этот момент почему-то подумалось о том, как быстро Николай Семенович Пригожин меня просчитал. Единственное, он почему-то решил, что до МИФИ я проходил службу по линии третьего отдела Разведуправления, поэтому и назвал меня диверсантом. Какой из меня диверсант?! Меня ветром качает, передвигаюсь со скрипом, да и то, если ветер попутный. Хотя, что он ошибся, было хорошим знаком. Значит, и ребята из недружественных нам стран будут так думать. Пусть думают, что диверсант. Это было нам на руку. Ведь Отдел, под крышей которого я работал, был для наших врагов гораздо опаснее третьего отдела Разведуправления! Мысль об этом не была «звездной болезнью» и привычкой меряться «крутизной». Просто нас так учили – гордиться тем, где ты служишь или трудишься. И стараться стать лучшими.

Но, если серьёзно, то, что с формой допуска получился прокол, было не очень здорово. Когда, будучи командиром курсантской роты в училище, я получил квартиру, в нашем доме практически у всех были установлены спаренные телефоны. И у моих соседей-полковников, тоже. А мне, старшему лейтенанту, поставили отдельный. Это вызывало ненужные вопросы. Приходилось отшучиваться, что на всех спаренных телефонов не хватило. Но на душе было неспокойно. Слишком много таких «накладок» случалось в 1990-м году. Кому-то из нас они могли стоить жизни. И это было плохим предзнаменованием.

Александр Карцев, http://kartsev.eu