Лига Писателей

Что-то недовольно пробурчав, старик отправился в свою каморку, находившуюся по соседству с кухней. Впрочем, настоящей каморкой это назвать сложно - это, скорее, отделенное от кухни ширмой и занавеской спальное место в укромной нише рядом с печью. Уснул он довольно быстро - через пять минут уже звучал довольно громкий храп.

Калинка же, удостоверившись, что хозяин дома уснул, выглянула наружу. Второй житель этого двора, теперь уже без огненных спецэффектов, снова бродил вдоль дома, волоча по снегу какой-то мешок.

"Нет, так определенно нельзя. Грязно же будет!" - подумала она, глядя на то, как фигура затаскивает мешок в свое жилище, загребая внутрь еще и грязный снег. Вооружившись найденной неподалеку шваброй, тряпкой, и веником, она отправилась туда, с четким намерением вымыть до блеска все, что получится.

Фронт работ, однако, был огромен: пола среди грязи не обнаружено(потому что его, как такового, в сарае не было), в крыше зияли дыры, а стены были испещрены довольно грубыми, напоминающими наскальную живопись, изображениями животных, людей и каких-то мифических существ, а вместо какой-либо мебели были только скопления армейских пластиковых и стальных ящиков из-под всякой всячины, с полустертыми инвентарными номерами.

Единственный же обитатель этого здания - трехметровый стальной гигант, даже не обращавший внимание на лишние глаза - методично выстраивал шалашик из хвороста.

"Здравствуйте!" - поприветствовала его Калинка, аккуратно вступая в сарай, стараясь не споткнуться.

"Заходи, са̄хьплинк." - пробасил Вилльй, не отвлекаясь от своего занятия. - "Я удивлен, что хозяин дома решил тебя оставить."

Андроид же, поставив у стены швабру и решив навести хоть какой-то порядок, начала протирать лежащие на сырой земле ящики.

"Почему?" - спросила она. - "Никита Юрьевич - добрый человек. Судя по вымпелу у него в доме, он не гнушается помочь тому, кто попал в беду."

Действительно, "Пан-Арктическое Общество Взаимной Помощи" было довольно известной организацией в этих краях. Вернее, не совсем организацией - скорее, малоорганизованной кучкой энтузиастов, которые поддерживали удаленные села, станции и деревни, когда государства мира, погрязшие в ресурсных войнах несколько лет назад, были на это неспособны.

"Не для таких как ты или я." - сказал робот, поднимаясь. - "Смотри."

Высунувшись из сарая, он опустил свою массивную руку в ближайший сугроб. Раздался хруст пластика и металлический скрежет. Пошерудив еще немного, Вилльй вытащил за ногу тело еще одного андроида - на два-три поколения старше, чем Калинка, стилизованный под мультяшку - лет 15 назад производители даже не пытались делать их уж совсем человекоподобными - и расстрелянный в решето. Похоже, стреляли чем попало - от мелкой дроби до крупной картечи, и до пары подкалиберных пуль, пробивших лицевую панель, но не вышедших с другой стороны.

"Но почему?" - спросила Калинка.

"Заблудшие души." - начал объяснять Вилльй. - "Приходит время, и они теряют себя. Цепляются за что-то, что напоминает им их дом, но не могут его найти, ибо мир потерял для них всякий смысл."

"Я не такая." - ответила андроид, отступая назад. - "Я живу в =к%\ор√~, в семье ^°~!*":вых, я помню."

"Понимаю." - сказал гигант, бросив тело обратно в сугроб. - "Вот и белый ворон тебя не оставил. Заходи.".

Вернувшись в сарай, Вилльй обратил, наконец, свое внимание на построенную им в сарае деревянную конструкцию, которую тот быстро поджег, и на мешок, который он принес с собой. В нем было несколько свежевылоовленных рыб, которые еще недавно плескались в местной речушке. Прихватив с одного из ящиков заточенную железку, отдаленно напоминавшую нож, он довольно мастерски их разделал, вынув требуху гигантскими манипуляторами.

Андроид-горничная с осторожностью наблюдала, как гигантская боевая машина методично расставляла вокруг костра рыбу, нанизанную на палки, будто расчерчивая ритуальный круг, и размышляла о том, хорошей ли идеей было зайти в сарай. Конечно, пластиковые контейнеры для боеприпасов были более комфортными для сидения чем голый снег, но лунный свет, просачивающийся через дыры в крыше, не прибавляли уверенности.

"Ты попросила у хозяина дома помощи, верно?" - монотонно промолвил гигантский робот. - "Не в его природе отказывать в таких просьбах."

Тихое шкворчание поджаривающейся рыбы медленно становилось аккомпанементом разговору, вместе с журчанием речной воды и волчьим воем вдалеке.

"Но почему?" - спросила Калинка, придвигаясь ближе к огню. - "Моральное самоудовлетворение? Ожидание какой-то награды в будущем?"

"Нет." - оборвал ее Вилльй, севший напротив. - "Он делает то, что должен."

Андроид смотрела на него с недоумевающим прищуром, пытаясь определить, было ли это шуткой или нет. Его неподвижное лицо определенно это затрудняло. К сожалению, мимика лица у боевых машин, которые должны были отвечать только «так точно» в пылу сражения, не предусматривалась.

"Но почему?" - спросила она еще раз.

"Потому что так говорит ему его душа." - ответил он тем же монотонным голосом.

"Это не ответ."

"Да."

"Ты сам не знаешь, да?"

"Да."

"..."

Повисло неловкое молчание, прерываемое только воем ветра, просвистывающим через дыры в крыше и треском костра. Так они просидели несколько минут.

"Иди к нему в дом." - гигант внезапно решил прервать молчание. - 'Поблагодари его за гостеприимство и скажи, что даже белым воронам не стоит быть одинокими."

Лицо Калинки изображало все больший скепсис. Она не совсем понимала, что это все означает. Может, это был какой-то особый сигнал у местных?

"Хорошо, я попробую." - сказала она, отряхивая юбку. - "Ой, рыба..."

А рыба уже обуглилась, и палочки, державшие их у костра, наконец сдались под напором языков огня, и упали в сам костер. Вилльй, однако, недвижимо наблюдал за костром. Решив, что лучше оставить странного робота в одиночестве, андроид аккуратно вышла из сарая.

Длинненько получилось в этот раз. Ну, критика, какахи, все для панамки - милости прошу. Вообще, большая часть этой серии постов лежала у меня "в столе" уже года два, но чем больше я читаю и подредачиваю собственный текст, тем больше мне он нравится.

Вообще, это все в сеттинге, который я писал для НРИ, но я уж не знаю, насколько это будет интересно читателю.

Дочка уехала.

Снова.

В первый раз — сама. Хлопнула дверью, как умеют только те, кому шестнадцать и кому тесно рядом с матерью. Матерью, которая перестала быть мамой. Он не остановил тогда. Стоял на крыльце и смотрел, как она уходит по дорожке к калитке — прямая спина, узкие плечи, рюкзак, решительность. Жена в гордыне своей сидела на кухне с прямой спиной. Молчала. Он перекладывал дрова.

Во второй раз — с ними. С военными. Или «Конторой»? С человеком, который пожал руку и сказал «берегу». Который смотрел в глаза, ровно и уверенно, и врал. Не со зла, наверное. Не из подлости. Из того особого места, откуда врут люди, которые знают что-то, чего тебе знать не положено, и решили за тебя — за всех — как лучше.

Он не профессионал. Не военный. Не из тех, кто читает по глазам и ловит микровыражения. Просто — отец. Этого достаточно.

Мальчишек тоже забрали. Отнесли к вертолёту, который стоял за посёлком. Мать поехала с ними — не отпустила, вцепилась, и никто не стал отрывать. Правильно. Так надо.

Младшие были у его родителей. Побудут ещё. Наверное, недолго.

Он остался. Не потому что не взяли бы. Сам.

Дом без людей — без детей — как дерево без листьев. Стоит, не падает. Но видно, что внутри — пусто. Что ветер проходит насквозь.

Полено к полену.

Руки помнят. Руки не думают о том, что позавчера вечером земля во дворе была белой. Что прилетели скорые, полиция, собирали тела, увозили наскоро побросав в машины. Что вчера утром приезжали люди в костюмах и ходили с приборами, и о чём-то спрашивали соседей, и записывали. Что стёкла в рамах — новые, вставили за два часа, молча, профессионально, как будто только тем и занимаются, что меняют окна.

Руки не думают. Думает голова.

Маринка.

Не его кровь. Его — выбор. Пятилетняя девочка, которая смотрела на него исподлобья первые полгода и не называла папой. Потом — назвала. Один раз, случайно, за ужином. Покраснела. Он сделал вид, что не заметил. Жена под столом сжала его руку так, что побелели костяшки.

С тех пор — его. Жена ревновала. Загружала работой, вешала пацанов.

Он как мог, помогал. Не уверен, что она замечала.

Приходилось лавировать. Не политик, не умеет вот так.

И вот — забрали. Во второй раз. Люди с оружием и даром, которые говорят правильные слова и делают необходимые вещи. Которые, наверное, действительно берегут. По-своему. Как умеют.

Не зря ведь упал тот, в серой броне.

Может и не врал.

Он положил последнее полено. Выпрямился. Посмотрел на небо — серое, октябрьское. Обычное.

Береги её.

Не просьба. Не приказ. Не слова даже — что-то, что живёт глубже слов. В том месте, откуда растут корни. Где не нужно имён и званий. Где отец — это отец, и больше ничего не требуется.

Зашёл в дом. Пустой, тихий, пахнущий чужим антисептиком и своей тоской. Сел за стол. Чашки — шесть штук, вымытые, на сушилке — смотрели на него.

Достал телефон. Посмотрел на дату и время последнего «в сети». Отложил.

Там, где они сейчас, родителей с детьми не соединяют. Разные миры. Связи нет.

Будет ждать.

Папка лежала на столе.

Он стоял у окна. За стеклом — плац, деревья, неумелая осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. Листья падали — по одному, по два, не торопясь. Никуда не денутся. Земля подождёт.

Руки за спиной — привычка, выработанная за сорок с лишним лет на службе. Не поза — способ существования. Руки, которые подписывали приказы, пожимали ладони, несли спящих детей. Руки, которые отпускали.

Всегда — отпускали.

Рапорт на столе — сухой, казённый, на полторы страницы. Сводка. Результаты. Рекомендации. Слова, которые ничего не весят и значат всё. «Операция проведена успешно.» Успешно — это когда все живы? Или когда задача выполнена? Или же когда и то, и другое, но цена такая, что «успешно» застревает в горле?

Он мог бы сесть. Мог бы открыть папку. Вычитать. Мог бы начать работать — как всегда, методично, без эмоций, разложив данные по полочкам и выстроив следующий шаг.

Стоял.

Мальчик на коленях. Сегодня утром. Голос, в котором не было ничего, кроме правды. «Простите.» Одно слово, полное до краёв.

Встань.

Единственное, что он смог. Не «прощаю» — это было бы ложью. Не «ты вырос» — это было бы оценкой. Не «я понимаю» — потому что понимать здесь нечего. Есть решения, которые нельзя ни простить, ни осудить. Можно только — принять. И жить с ними.

Как живёт он. Каждый день. С каждым именем в списке.

Марина Алексеевна Блинова. Восемнадцать лет. Серое лицо, кровь из ушей, запёкшаяся на щеках и шее, пальцы, которые ломали реальность, чёрный узор под кожей. В рапорте — «инициация прошла успешно, субъект стабилен». В жизни — девочка, которая лежала на мокрой траве после убийства — ликвидации — шестерых вооружённых лиц.

Которая задала вопрос о других, когда очнулась в медблоке.

Он закрыл глаза.

Его дети. Все — его дети. Каждый, кого привозили на базу с испуганными глазами и руками, которые не знают куда себя деть. Каждый, кого он отправил в бой и ждал у экрана, считая минуты. Каждый, кого не дождался.

Сорок пять лет в погонах. Жена ушла через год после внучки. Могилы рядом. Сын вырос без него — и вырос чужим. Внуков видит по праздникам. Дочь отвернулась, когда он не пришёл на похороны. А он не мог свою Снежинку запомнить в гробу. Она так и осталась в памяти как на фотографии.

Фотография на столе — единственная — не семейная. Групповая. Первый выпуск.

Половина — в земле.

Береги их.

Он говорил это каждому командиру, которого отправлял. Не вслух — вслух были приказы, координаты, позывные. Но между строк, между словами, в паузах, которые длились чуть дольше положенного — всегда одно и то же.

Береги.

Потому что я не могу. Потому что моё место — здесь, у окна, у экрана, у телефона, который звонит тогда, когда уже поздно. Потому что генерал не бегает по полям с автоматом — генерал стоит и ждёт. И это — самое тяжёлое, что есть на свете.

Тяжелее, чем бой. Тяжелее, чем раны. Тяжелее, чем колени на холодном полу и слово «простите».

Ждать.

Он открыл глаза. За окном ничего не изменилось — плац, деревья, осень. Листья падали.

Там внизу, в изоляторе, лежит связанный человек. С вопросами, которых пока не задали. С ответами, которые могут оказаться страшнее вопросов. С которым должен первым переговорить именно тот упрямый своенравный мальчишка, который очень быстро стал похож на него. Наверное, надо бы гордиться таким сыном.

А он не мог. Потому что вырастил такого же как он сам. Который также будет беречь. По-своему.

Где-то в позавчерашнем дне остались лежащие в медблоке — девочка с серым лицом и женщина, с маленьким гребнем в изголовье. Мальчик с вывихнутыми иссиня-чёрными руками, стискивающий зубы, когда их осматривала ещё одна девочка с глазами зрелой женщины. Мужчина с чужими шрамами на руках и зверем, который метался так, что его видели даже непричастные. Два мальчишки, готовые на что угодно, чтобы помочь сестре.

Его дети.

Он отошёл от окна. Сел за стол. Открыл папку.

Первая страница — список. Имена, звания, статус. Живые — чёрным. Раненые — синим. Мёртвые...

Мёртвых не было.

Сегодня.

Он достал карандаш — старый, привычный, оставшийся с тех времён, когда планшеты ещё не заменили бумагу. Сделал пометку на полях. Одно слово, которое никто, кроме него, не прочтёт. Которое он писал после каждой операции, где все вернулись.

Одно слово.

Поднял голову. Посмотрел в окно.

Листья падали.

Потом позвонил. Служебный, внутренний. Номер, по которому родителей не соединяют. Но генералу — можно.

Трубку снял мужчина. Голос хриплый, уставший — голос человека, который ждал этого звонка и боялся его.

— Алексей Петрович?

Молчание. Хриплый вдох.

— Да. Вы кто?

— Антон Тюрин. Я работаю с вашей дочерью.

Молчание. Долгое — но другое. Не страх. Узнавание. Голос, который стоит за людьми с оружием. Голос, который решает.

— Она...

— В порядке. Отдыхает. Мальчики тоже. Ваша жена с ними.

Выдох. Длинный, рваный. Так выдыхают, когда отпускает.

— Я звоню сказать: она — удивительный человек. Вы вырастили... — Он остановился. Подобрал слово. — Вы вырастили сильного человека, Алексей Петрович. Она спасла своих братьев и наших бойцов. И она просила передать, что с ней всё хорошо.

Тишина. Другая — тёплая, полная.

— Спасибо, — хрипло сказал мужчина.

Одно слово. Генерал знал ему цену.

— Берегите её, — добавил голос. Тихо. Как в первый раз — когда жал руку человеку, который врал.

— Берегу, — ответил Тюрин.

И повесил трубку.

Посмотрел на карандашную пометку на полях рапорта.

Одно слово, которое кроме него никто не прочтёт.

Живы.

Нет никакого смысла ходить на мастер-классы о том, как писать, как развивать творчество, как стать успешным автором и пр. За три минуты видео Агриппина Александровна говорит о трех ключевых вещах, о которых говорят в интервью и автобиографиях почти все известные авторы. Важно отметить, что это не рецепт успешной книги, но это рецепт готовой книги. И это главный момент, с которого нужно сказать: написанная книга в тысячу раз лучше, чем сто раз обдуманный и переписанный черновик. Особенно в XXI веке. С черновиком можно работать или отложить его в долгий ящик. А готовую книгу уже можно представить публике, издателю, редактору, продюсеру. С готовой книгой можно работать, ее можно исправлять, но ее не нужно создавать с нуля. Это элементарная логика, которая работает повсеместно. С готовым планом ремонта или строительства можно работать, с набором хотелок по ремонту и картинками из пинтереста работать нельзя. С готовой сметой или техзаданием можно работать, с голосовым сообщением от заказчика с мутным описанием идеи работать нельзя. А для того, чтобы книга вообще была закончена, используют эти всем известные лайфхаки.

Вдохновение приходит ТОЛЬКО во время работы

Знаю, что многие молодые авторы ждут "того самого" душевного состояния, думая, что только в таком состоянии можно написать что-то стоящее. Но это состояние может не приходить месяцами, годами, а потом и вовсе будет не до книги. Как правильно говорит ДД: если ждать вдохновения - оно никогда не придет. Да, бывает, что процесс запустить очень непросто. Как старый тяжелый локомотив. Но без запуска такого локомотива никуда и не приедешь. А если его хорошенько разогнать, он еще долго может идти своим ходом. Так работает вдохновение! Это не насморк, который приходит с холодами. Это энергия, которая появляется только от приложенных усилий. Можно каждый день смотреть в зеркало и ждать, когда тело придет в форму. А можно начать заниматься спортом и результат последует. Также работает вдохновение. Можно смотреть на пустую страницу и ждать гениальных идей, а можно начать писать, и идеи начнут появляться в процессе, потому что им будет за что зацепиться, появится причинно-следственная связь, мозг начнет работать, как локомотив.

Нужно писать, писать, писать

Важно сделать ремарку: ДД пишет в лёгком жанре ироничного детектива. В таком жанре ситуация важнее вложенного смысла. Здесь не уместен конфликт поколений, воспитательная часть, кризисы возраста, муки выбора, жертвы во имя любви и прочее. Даже если их описать, они будут смотреться аляписто в сюжете. В таком статусе 30 страниц в день - подъемная цифра. Насколько я помню, Стивен Кинг пишет 6 обязательных страниц в день. Но умный человек понимает, что соль не в цифре, а в практике. Как говорится в английском: practice makes perfect. В русском языке есть малопопулярный аналог: навык мастера ставит. Как это работает? Вы пишите пару страниц, и вдруг у вас рождается одна идея, как сделать сюжет лучше. Следующие пару страниц вы пишите уже с этой идеей, но рождается новая. Так идеи накапливаются одна за одной, а с ними приходит и свой собственный стиль. Открою чудовищный секрет, о котором никто не знает, но он работает на 100%: настоящий читатель выбирает автора (его стиль), а не сюжет. Ремарк столь популярен не потому что нам хочется читать про "потерянное поколение" и последствия мировой войны, а потому что мы сочувствуем героям, описанным мастером слова. Точно так же работает музыка. Вы выбираете автора не потому что вам нравится текст его песен, а потому что нравится звучание его голоса - его стиль. А стиль вырабатывается только через практику: писать, писать, писать, постепенно находя свои изюминки.

Писать - значит работать

Мне нравится, как ДД называет процесс работой. Да, для нее это действительно способ заработка. Но это не означает, что начинающему автору следует относиться к своему творчеству менее серьезно. На работе вы не можете себе позволить делать плохо, потому что за этим последуют санкции. Но и в творчестве должен быть такой же подход. Я буду каждый день писать 6 страниц воды - это плохо. Я сначала продумаю контур сюжетной линии и характер персонажей, после чего напишу 6 страниц - это хорошо. Однако (!!!), я не буду писать, пока не продумаю каждую мелкую деталь - это плохо. Необходимо соединить все, что было уже сказано в посте: подобрать идею + начать воплощать в тексте + не бросать дело на середине, пока не будет достигнута промежуточная цель + повторять это регулярно. Регулярность и трудолюбивость создают писателя, а не его книги. "Гениальный" писатель без книг - никто. Средний писатель с выпущенными книгами - уже голос. В первую очередь для себя. Еще одна важная деталь, о которой мало кто говорит: писатель своими книгами воплощает книгами самого себя. Это ключевой момент, а не художественный мир. Существует колоссальная разница между "я хочу создать уникальный мир" (что логически невозможно) и "я хочу создать свой мир, отражающий мою суть". И пока автор забивает голову первым, путь в литературу для него останется закрытым.

Мне понравилась аллегория с красивым телом. Хочешь получить такое - работай над ним, а не жди, стоя перед зеркалом. Хочешь написать красивую книгу - работай над ней. Возвращаясь к предыдущему абзацу: вы не сможете создать уникальное тело. Но вы сможете сделать привлекательным именно свое тело.

P.S. уверен, что большинство не дочитает до этой строчки, а побежит сразу писать гадости про ДД. Могу напомнить древнекитайскую поговорку: когда мудрец указывает на Луну, дурак смотрит на палец.

Потом посмотрел на левую. Приподнял. Поморщился от света. Вспомнил посёлок.

Пальцы — свои. Живые. Обычные. Не белые, не восковые — нормальный цвет, нормальная кожа. Но на тыльной стороне — тонкие тёмные полоски. Как лопнувшие капилляры, застывшие под кожей рисунком. Узор — хаотичный, неровный, похожий на трещины в пересохшей глине.

Отпечаток. От того, что прошло сквозь меня — и не вернулось.

Присмотрелся. Не сосуды — иное. Как татуировка разрядом — молния, пробившая путь под кожей. Перевёл взгляд выше —  на середине локтя рисунок исчезал.

Согнул и разогнул пальцы. Без усилия. Получилось. Болело — тупой, глубокой болью, как бывает после обморожения. Но получилось. Вспомнил Костю. Вздрогнул. Боль — родная, почти привычная, не мешала. Только не давала забыть.

Вторая рука — такая же. Те же нити рисунка, та же боль. Не стал дёргать сильнее, чтобы не растревожить иглу в вене.

В ушах всё ещё звенело. Я потянулся, потрогал. Не знаю, чего искал. Источник звона? Тянуло тонко, на одной ноте, без перерыва. Как если бы кто-то ударил по камертону и забыл его остановить.

— Лежи, — сквозь звон проник голос. Настин. Уставший. Но командный.

Она сидела в углу. За столом, заполняла журнал — дежурила. Сколько? Я попытался спросить — и обнаружил, что губы слушаются, но язык не очень. Успел испугаться. Слова пришли третьей попыткой.

— Давно?

— Сутки с лишним. — Она отложила блокнот. — Почти двадцать восемь часов. Ты то уходил, то возвращался. Горячев сказал — организм решает, сколько ему нужно.

Я закрыл глаза. Двадцать восемь часов. Значит — ночь, день, снова ночь. Что было. Что стало.

— А вы как?

— Хреново, Лёш. Я пыталась к тебе пробиться, так меня твой Зверь чуть не порвал, пока я ему объясняла, что хочу делать. — Она вздрогнула. В голосе были слышны незнакомые нотки.

Настя боялась.

— Так ты что-то смогла сделать?! А как же иммунитет?

— Не смогла. Так не пустил. И второй раз я не пойду. — Несколько секунд молчания сказали больше, чем слова. — Прости.

Не просто боялась. Сунувшись раз в страхе за меня, она едва ускользнула в страхе за себя и других.

Что же я за монстр?..

Сознание нащупало важный якорь.

— Марина?

Настя молчала. Недолго, но я услышал её боль и переживания.

— Через стену. В соседней палате. — Она говорила ровно, медицински. — Вас когда сюда везли — твой Зверь метался между вами двумя. Даже не маги краем сознания видели и воспринимали.

Я дёрнулся, пытаясь понять, что происходит.

— Да ты лежи-лежи. В сознание пришла раньше тебя. С ней проще было, она не сопротивлялась. И охраны такой не было.

— А её братья?

— На базе. С матерью. Толик с ними и Слава с Лёней. — Она чуть улыбнулась — вымученно, на секунду. — У них вроде только истощение, но организмы молодые, всё нормально. Брат нашёл подход.

Конечно нашёл. Четырнадцатилетний маг, который сам прошёл через это — кому как не ему.

Я лежал и смотрел в потолок. Белый. Ровный. Без трещин.

— Пленник? — Слова давались с трудом. Крепко меня приложило.

— Живой. Связанный. В изоляторе. Тюрин лично контролирует. Сказал — действительно, очень важно, чтобы именно ты поговорил. Его врачи без нас в медицинской коме держат. Нам, пока он в изоляторе — ловить там нечего.

Решили не проводить экспресс-допрос. Значит — что-то из ряда вон. Значит — ценность настолько высока, что жертва времени допустима. Мысли разлетались воробьями. Сосредоточиться было невмоготу.

Хорошо. Потом.

Потом.

Дверь распахнулась.

Не открылась — распахнулась. С тем ударом о стену, после которого ручка оставляет вмятину в штукатурке. Штукатурки не было — был пластик панелей. Дверь отлетела обратно и получила повторный удар. Настя подскочила — рефлекс, не испуг.

Татьяна.

Она прошла мимо Насти как мимо мебели. Не оттолкнула — хуже: не заметила. Настя отступила сама — что-то в лице Тани было такое, что заставляло уступить дорогу.

Я видел это лицо.

Не однажды. Первый раз — когда она шагнула вперёд на брифинге и повысила голос на Тюрина в беспокойстве за Веру. Видел в интернате — когда она бежала к контуженому бойцу, не думая о себе. Видел потом — когда она лежала на земле с выгоревшим боком, а я полз к ней, подтягивая безжизненные ноги.

Сейчас ярость этого лица была направлена на меня.

— Ты… — сказала она.

Одно слово. Щелчок обоймы. Лязг затвора.

Удар пришёл открытой ладонью — по левой щеке, тяжёлый, с оттяжкой. Голова качнулась, в ушах — звон поверх звона. На этот раз понятный, честный. Капельница удержалась — правой рукой дёрнулся было защитить лицо, остановился.

— Ты знал! — Второй удар — тыльной стороной по правой. Хорошо бить лежащего на подушке — удобно. — Ты привёз её туда! Специально! Сволочь! Ты планировал.

Костяшки пальцев треснули под скулу, заныло. Отдало в зубы.

Противно.

Третий удар я перехватил — не рукой, просто повернул голову навстречу, и её ногти процарапали кожу.

Настя стояла у стены. Не вмешивалась. Смотрела — я поймал её взгляд на секунду. В нём не было ни удивления, ни осуждения. Только — понимание. Как будто она ждала этого и решила не мешать.

Или всё же ждала?

— Тань, — попробовал было я привлечь её внимание.

— Молчи! — Она замахнулась снова — и не ударила. Рука повисла в воздухе, пальцы сжались в кулак и разжались. — Я… Я сейчас как тогда он. Саша. Когда ты спас, а он… Помнишь? Помнишь?! — Её голос дрожал. Она пыталась собрать его во что-то сильное, а он рассыпался эмоциями.

Искренними.

— Помню.

— Тогда ты спас меня. Мою жизнь. А сейчас… Сейчас сломал чужую. Ей восемнадцать, Лёша. Восемнадцать! — Дрожь стала главной. Таня выплёскивала боль. Боль за всех.

Валькирия. Она не знала кого спасать. И как.

— Она лежит. Там, за стеной и не плачет. Понимаешь? Не плачет. — Она махнула рукой. — Ни сама. Ни с матерью. Лучше бы плакала. Ревела, билась в истерике.

Я знал. Те, кто не плачет — те приняли. Приняли и понесли. А это значит — внутри что-то перестроилось. Навсегда. Как у меня — после допроса. Как у Тани — после сожжённого подвала. Человек, который принял — он уже иной. И того прежнего уже не вернуть.

Таня села на край кровати. В ногах. Тяжело, почти упала. Руки — на коленях, кулаки белые. Она смотрела не на меня — в стену, заставляя не отвлекаться от того, что бурлило в душе и сознании — перемалывало, переваривало, не справлялось.

— Ты же мог по-другому?

Её вопрос прозвучал утверждением. Математическим доказательством.

Кому только?

Её голос был чужим. Постаревшим. Мне сделалось тоскливо.

— Ты же мог озвучить это вслух. Проговорить заранее. Объяснить Марине. Взять меня, Бориса, Родиона. Вообще больше людей, чтобы не рисковать, чтобы не делать такие вещи…

Слова были правильными, но что я должен быть ответить?

— …мог договориться о приказе. Отдать выше, тем, кто принимает решения, кому это по чину!..

— И сделать виноватыми всех кроме себя, да?

Её плечи дрогнули. Один раз. Второй.

— Дурак. — Голос сломался. — Какой же ты дурак.

Она повернулась, ткнулась лбом мне в грудь. Плечи тряслись — мелко, беззвучно. Не рыдания — глубже. Та разновидность плача, которая приходит, когда человек понимает что-то такое, что не помещается в слова, и тело справляется единственным доступным ему способом.

Я положил руку ей на затылок. Кисти с чёрным узором под кожей — на тёмных волосах. Не утешение. Просто — есть. Рядом. Здесь.

Настя тихо вышла. Закрыла дверь — мягко, без щелчка.

Таня дышала мне в грудь. Горячо, неровно. Потом — ровнее. Потом — подняла голову. Лицо мокрое, глаза красные, нос — тоже. Некрасивая. Настоящая.

— Ты не имел права, — шмыгнула она носом. — Но я понимаю, почему.

Сейчас я не имел права молчать.

— Потому что тогда пришлось бы кому-то другому… Всегда должен быть тот, кто несёт на себе.

Всхлип.

Тишина.

Дверь открылась.

На этот раз не распахнулась — открылась. Медленно, осторожно. С тем тонким скрипом, который хотят удержать, меж тем показывая, что уединение нарушено, и сейчас появится новое действующее лицо.

Проклятое подсознание опять подсунуло «всплывающий текст». Поморщился всем телом, заставив Таню подняться в желании понять, что произошло.

Марина.

Бледная. Нет — бледная не то слово. Серая. Цвет лица, который бывает после большой кровопотери или после чего-то, для чего у медицины ещё нет терминов. Волосы — несмотря на явную болезнь, аккуратно расчёсаны. Чувствуется женская рука. Мать?.. Больничная одежда — такая же на мне, серая, безликая.

Она стояла в дверях, держалась за ручку двери — не от бессилия, а чтобы успеть захлопнуть. Смотрела.

Не на меня.

На Таню.

Татьяна повернула голову — увидела. Что-то в её лице дрогнуло. Она отстранилась от меня — резко, как будто обожглась. Как будто то, что её застала плачущей на моей груди, было невыносимым — не из-за стыда, из-за неуместности, из-за страха, что плач неверно будет понят. Она плакала за Марину. И Марина это видела.

Марина подошла. Не ко мне.

К Тане.

Взяла её за руки. Обе. Своими — серыми, с теми же тёмными полосками что у меня, только тоньше, и… глубже? длиннее? Как карандашный рисунок — мой набросок, её — чистовик.

— Не надо, — сказала Марина. Тихо. Без надрыва, без слёз, без обвинений. — Я всё понимаю. Так было нужно.

Три слова.

Я слышал их — и каждое входило в сознание отдельно, с промежутком, как гвозди под ударом опытного плотника. Так. Было. Нужно. Не оправдание — признание. Не прощение — что-то большее. Или меньшее. Принятие, которое невозможно заслужить.

Восемнадцатилетняя девочка пришла из одной палаты в другую и говорила тридцатидвухлетнему офицеру то, что он сам не смог сформулировать за всю свою жизнь. Не словами — действием. Тем, что она не пришла к нему. Пришла к той, кто рядом. Объяснять не тому, кто виноват — а той, что плачет.

Потому что Марина уже приняла. А Таня — ещё нет.

Зверь заскулил.

Тихо. Тонко. Жалобно. Так скулят собаки, которые не понимают, что происходит — когда хозяин плачет, когда в доме кто-то умирает, когда мир перестаёт работать по тем правилам, которые они знали. Зверь — высший хищник, столкнулся с тем, что предательство, подлость оправдывают.

Не самооправдание, а тот, кого он защищал, от кого предавший оттащил, оторвал. Не дал защитить.

У Зверя не было категории для этого. «Свои» — знал. «Враги» — знал. «Угроза» — знал. Но «своя, которая прощает за то, что ты с ней сделал, и утешает другую свою, которая плачет за неё» — этого в нём не было. Не существовало. Не помещалось.

У меня тоже этого не было. Теперь было.

Зверь сломался.

Ненадолго — на секунду. На одну секунду хищник, который жил во мне, защищал моих, убивал врагов, выл на луну, скалился на весь мир и на меня самого — превратился в щенка. Потерянного, оглушённого, не знающего куда бежать.

И этой секунды хватило.

Темнота пришла снова — мягкая, тёплая, безразличная. Как одеяло, которое натянули на голову. Последнее, что осталось отпечатком в сознании — Маринины руки, держащие Танины. Тёмные линии на серой коже. Два узора — похожие, но разные. Как почерки людей, которые писали одно и то же слово, но каждый — по-своему.

Последнее что слышал — не слова. Дыхание. Три женщины в одной комнате — Настя за дверью, Таня на кровати, Марина у неё. Три разных дыхания. Три разных правды.

И ни одна из них — не моя.

Второе пробуждение было тише.

Без провала — просто сон и не-сон, граница между которыми размылась. Я открыл глаза и сразу понял — утро. Свет за окном стоял косо, по-осеннему, серебристый.

Палата была пуста. Капельницу убрали — на сгибе локтя пластырь и ватка. На тумбочке — стакан воды, таблетки в таблетнице, записка Настиным почерком: «До еды — в ячейке УТРО, после — ОБЕД. Еда в термосе. Позвони, если что-то нужно. Мы с Костей.»

Я выпил таблетки. Термос нашёлся на средней полке тумбочки. Звать никого не хотелось. Вспомнил, что «до еды» — это хотя бы минут за пятнадцать. Лёг, чуть не заснул.

Умница Настя знала, что терпеть не могу больничную еду, принесла из столовой суп с фрикадельками, хотя я бы, наверное, съел и запечённый окорок.

Голова кружилась — не сильно, терпимо. Ноги — странно. Болтались сейчас из подкатанных штанин. Укороченная и совсем короткая. Маячили. Лезли в глаза.

Последнее время я научился их не замечать вот так. Почти привык к механическому продолжению себя. Теперь откат. Гадливенько почему-то стало.

Чуть не подавился супом.

Выдохнул. Посидел со взглядом в стену.

Доел.

Таблетки выпил почти сразу, выжидать не стал.

Нужно было выбираться отсюда.

Без уже ставшего родным экзоскелета путь к шкафчику занял слишком много времени. Босиком по холодному керамограниту — то ещё удовольствие. Но хотя бы муть из головы изгналась болью. Такой привычной, такой близкой.

Благо, тумбочка была на колёсиках. Так, опираясь на неё, подпрыгивая и семеня, я доскакал до цели. Искренне надеялся, что если тут есть камера, то наблюдатель куда-то отлучился.

Дверь шкафчика открывал, как будто боялся, что там сидит Бука и ждёт момента, чтобы выпрыгнуть. Был бы номер, если бы там не было ожидаемого.

Было.

На вешалке висел строгий, выглаженный китель. С майорскими погонами. С орденом. Под ним такая же отутюженная рубашка. На второй — брюки. Стрелки — порезаться можно.

Новая пара носок.

Ботинки. Те самые. Старые, с подогнанной подошвой. Правый — плюс девять сантиметров. Левый — плюс два. Но с дополнительным весом, чтобы не казались слишком разными. Тяжёлые, грубоватые, честные, ненавистные. Кто-то принёс их сюда — Настя, наверное. Или Евгения, которая знает про вещи то, чего не нужно объяснять.

Или Таня. Почему-то эта мысль согрела душу.

Я надел их.

Медленно. Правый — как всегда: ногу внутрь, затянуть, проверить. Компенсация, которая никогда не станет равенством. Левый — проще, быстрее.

Взял трость из шкафчика. Встал. Опёрся. Прошёл, почти не стуча по полу.

Хромота. Знакомая, привычная. Сейчас она — точка опоры… точка сборки души.

Надел фуражку. Привычным жестом выставил кокарду.

В медблоке дверь в соседнюю палату была приоткрыта. Из узкой полосы на пол и стену падал фиолетовый свет. Кварцевание. Марина, очевидно, уже ушла.

Я медленно шёл по коридору базы и думал о том, как пять лет назад шёл по другому коридору — больничному, с костылями — и ненавидел каждый шаг. Ненавидел подошву, ненавидел ноги, ненавидел людей, которые это с ними сделали. С тех пор я научился не ненавидеть. Научился ходить. Получил экзоскелет, получил оружие, получил силы, получил людей и в подчинение, и рядом.

Научился использовать людей. Как Тюрин. Как те, кого ненавидел.

Мысль легла как элемент пазла в картинку. Как будто только её и ждали.

Хорошо, что навстречу почти не попадалось людей. Здороваться с каждым, перекладывая трость из руки в руку было бы тем ещё квестом.

Но всё же пришлось.

Навстречу вышли Ян, Сергей и Ильяс. Руки татарина были с отчётливыми синяками, но вывихов не было. Наверное, Настя постаралась.

Офицеры были без головных уборов и не совсем по форме, пользуясь атмосферой вольницы. Старлей обратил внимание на орден. С пониманием сделал жест губами. Мол, силён, ничего не скажешь. Полуян, по-моему, знал раньше.

Протянули руки, крепко пожали.

Татарин же выполнил приветствие строго по-уставному, не задержав чуть дрогнувшую кисть у виска ни на миг дольше, чем это предписывалось. Обратился.

— Товарищ, майор, разрешите идти?

— Разрешаю.

Ильяс развернулся через левое плечо и строевым шагом ушёл от нас.

Сергей с отвисшей челюстью смотрел на эту эскападу и, повернувшись спросил:

— Что вообще происходит?

Ян открыл было рот, чтобы высказать свою точку зрения на конфликт. Думаю, он сказал бы правду. Но мягче, защищая меня. Всё же он тоже армеец, а в военных училищах объясняют не только про командование, но и про более серьёзные вещи.

— Ильяс сейчас ненавидит меня за то, что я вовлёк Марину в процесс инициации, ещё и манипулировал так, что вся команда была под прицелом очень сильного мага-ренегата.

— А ты? — Сергей подзавис после моих слов.

— А я это сделал. — Слова падали как кубики в тетрисе. Неудобные, не хотели занимать своё место. — А дополнительный повод для ненависти — это если он говорил с Мариной и знает её отношение к произошедшему.

— Её ненавистью к тебе дышит? — Вопрос был правильный. Но старлей не настолько знает Марину.

— Нет. Её принятием того, что я сделал правильно.

До Сергея дошло.

— Б…

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Так точно…

Провожать они меня не стали. Каждому нужно было подумать о чём-то своём.

Кабинет генерала был в конце коридора второго этажа. Я поднимался по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой, без перил. Каждый шаг — как шаг. Не больше. Глухой стук керамопластовой насадки на трости — и когда только Яков успел — задавал неспешный темп.

Наверное, я боялся и тянул время.

Зверь шёл рядом. Молчал. После вчерашнего — или позавчерашнего, я не был уверен — он стал тише. Не слабее, тише. Как будто что-то в нём перестроилось — не сломалось, именно перестроилось. Он больше не скулил. Но и не скалился. Проявлялся в моменты разговора, вопросительно поглядывал мне в глаза. Просто — был.

Дверь.

Я постучал.

— Войдите.

Жени не было.

Генерал стоял у окна. Не за столом — у окна. Смотрел на плац, на деревья, на осень, которая делала своё дело без спешки и без жалости. На нём была форма — как всегда, без единой лишней складки. Руки за спиной.

Я немного позавидовал — он знает куда их деть.

Тюрин обернулся.

Посмотрел на меня. На ботинки — задержал взгляд на секунду. На руки — тёмные полоски под кожей. На лицо — следы Таниных ударов, которые, наверное, ещё не сошли.

Ничего не сказал. Ждал.

Я прошёл три шага до середины кабинета. Три неуставных шага. С тростью. Три шага на девятисантиметровой подошве. Три шага, в которых было всё — хромота, боль, и упрямство, с которым я ходил все эти годы.

Встал на колени.

Механики не было. Компенсации не было. Правая нога согнулась больнее левой — как и положено ноге, которая на семь сантиметров короче. Колени ударились в пол — оба, разом. Полыхнуло внутренним огнём. Контраст с ледяным керамогранитом.

Положил трость.

Снял фуражку. Держал на согнутой руке.

Тюрин не пошевелился.

— Простите, — сказал я.

Одно слово. Переполненная чаша. Я не планировал говорить больше — и не смог остановиться.

— За пять лет. За обиды, которые... — голос подвёл, сорвался, пришлось переждать, давя в себе лишнее, — которые не стоили тех людей, которых я мог найти, спасти, вытащить. За офицера, который решил, что его боль важнее службы.

Тишина.

— Восемнадцатилетняя девочка оказалась взрослее меня. — Я смотрел в пол. — Она сказала «так было нужно» — и пошла утешать чужого ей человека. А я пять лет сидел во дворе и бил шайбы в деревянный щит, лелея свою ненужность.

Керамогранит. Холодный. Серый. С мелкими царапинами от стульев. Длинная. Я посчитал изломы. Один. Второй. Третий. Дальше не было видно в тени стола…

Генерал молчал.

Долго. Так долго, что я успел услышать — за окном ветер шевельнул ветки. Где-то в коридоре прошёл кто-то, ругаясь через коммуникатор. Где-то внизу засмеялись — коротко, молодым чистым голосом. База жила. Люди жили.

Шаги. Негромкие, размеренные. Аккуратные. Он подошёл.

Рука легла на плечо.

Тяжёлая. Тёплая. Без давления — просто легла. Как кладут руку на плечо человеку, которого не нужно ни утешать, ни прощать, ни наказывать. Которого нужно просто — поднять.

— Встань, — сказал Тюрин.

Я встал.

Без трости, не опираясь руками о пол. Не проронив ни звука.

Он смотрел на меня. Не как генерал на подчинённого. Не как наставник на ученика. Не как отец на сына. Как-то иначе — я не нашёл слова тогда и не нахожу сейчас.

Он не сказал «я тебя прощаю». Не сказал «ты вырос». Не сказал «теперь ты понимаешь».

Он вообще ничего больше не сказал.

Всё, что нужно, он говорил мне раньше.

А сейчас — отпустил плечо. Вернулся к окну. Встал, как стоял — руки за спиной, взгляд на осень.

Я подобрал трость, поправил фуражку и вышел.

Не прощаясь. Теперь он всегда со мной. Ещё одна часть меня.

В коридоре было тихо, как будто специально разошлись, чтобы не мешать. Я прислонился к стене. Постоял.

Зверь лежал у ног — свернувшись, как после долгого бега. Не спал. Просто — был рядом. Там он не решился выглянуть. Соблюдал дистанцию.

Из-за угла появился Яков. Посмотрел на меня. На ботинки. На лицо. Перевёл взгляд на Зверя. Ничего не спросил — просто встал рядом. Плечом к стене, как будто тоже устал и тоже решил постоять.

Мы молчали.

За окном в конце коридора — осень. Серая. Та же, что и вчера, та же, что будет завтра. Деревья роняли листья — без спешки, без драмы. Просто — время.

В изоляторе внизу лежал связанный человек, убивший не один десяток бойцов. Которого чуть не убила тоненькая девчушка, первый раз в жизни потянувшаяся к силе. Человек, который умеет вынимать то, чему нет названия. И которого привёзли сюда в браслетах, переломанного после выстрела из невозможного оружия, человеком, который не должен был встать.

Нижний Новгород — город контрастов. Я ухмыльнулся сам себе, не пытаясь спорить с подсознанием.

Впереди вопросы. Много вопросов. И для каждого из должен будет найтись свой убийца.

Но это — потом.

Сейчас — стена. Коридор. Яков рядом. Тишина.

— Судака хочешь?

Я посмотрел на него.

— Хочу, — сказал я. — Очень. Но потом.

Он кивнул.

Мы пошли.

Развернулся бежать.

Зверь не дал думать. Его рывок, коса рванула сама, раньше мысли — горизонтально, обухом. Если у нематериального есть обух — опять рефлексии некстати. Не убить — остановить.

Драйвер упал — но не замолчал. Заскулил. Тонко, мерзко, как бывает, когда человек не верит, что это с ним.

Хотелось сплюнуть. Тошно.

Я стоял над ним и смотрел.

Молодой, лет двадцать пять, в тяжёлом бомбере, берцах, испуганный собственной властью или привыкший к ней — не разобрать. Лицо — обычное, из тех что не запоминаешь в толпе. Но глаза… глаза — нет. Глаза всё же были привычны к власти. К тому, что его слушаются, выполняют, боятся.

Презрение, въевшееся в мимику, — не наигранное, не надетое. Взрощенное. Как у человека, который командовал марионетками достаточно долго, чтобы перестать видеть в них людей.

Сейчас в них клокотало иное смесь ярости и страха. Он смотрел на меня снизу-вверх: на косу, на прорывающееся тёмное пламя на кулаке, на лицо, закрытое забралом шлема, и видел — нет, чувствовал нечто, от чего его презрение осыпалось как штукатурка.

Ударил молнией.

Не сильной — отчаянной. Коротким бело-голубым росчерком, от правой ладони, почти в упор. Инстинкт, не решение. Как кусается загнанное животное — без расчёта, только бы хоть что-то.

Лезвие косы приняло разряд. Тихий звон. Искра.

Само — я не планировал, не ставил блок. Я даже не поймал движение Зверя. Просто коса оказалась на пути. Молния ударила в призрачное лезвие и растеклась по нему — белое по чёрному, на секунду осветив всё вокруг холодным мертвенным светом. И сразу погасла. Впиталась. Как вода в песок.

Я вспомнил сон — тот самый. Когда закрывал стоящих за спиной.

Или не сон. Тренировка?

Кукловод пятился — на руках, на локтях, ногами отталкиваясь от мокрой земли. Презрение сдохло окончательно. На его месте — голый, чистый, незамутнённый страх. Хищник наткнулся на высшего. Ужас, который не спрятать ни за какой властью.

Споткнулся о корень яблони. Упал на спину. Замер.

Зверь рванулся к горлу.

Я чувствовал врага — власть, ненависть, презрение. Кукловод. Тот, кому всё равно, что стало с теми, в чьё отсутствие души, он запускает руки, как в перчатки... Тот, кто готов пустить по венам душу, вынутую из жертвы. Зверь ненавидел их.

Кривое зеркало. Кривое. Зеркало… Не смотреть. Разорвать. Уничтожить. Стереть.

Почти.

Не сейчас.

Не жалость —расчёт. Мелкий, как обмен ваучера на водку. И расчёт был тем, что делало его хуже жалости.

Кукловод умрёт. Скоро. Если не от моей руки — то от того, чем его сделали. Пётр, вырвавшийся из этой ямы, ясно дал понять: драйверы — расходный материал. Биохимия, на которой держится связь с нулями, выжирает организм изнутри. Полгода — и то, что осталось от человека, перестаёт функционировать. Их создатели знают это. Им всё равно.

Он всё равно умрёт.

А сила, которую он накопил, управляя нулями — чужая боль, чужой страх, спрессованные в плотный горький ком — уйдёт. Растворится. Пропадёт. Как не было.

«Что с бою взято — то свято.»

Мысль пришла готовой, отформатированной, с печатью одобрения. Красивая мысль. Удобная. Мысль, которая превращает воровство в трофей.

Зверь согласился мгновенно. Для него вопроса не было — добыча есть добыча. Стая голодает — охотник берёт. Просто. Честно.

Для меня — не просто.

Я присел рядом с кукловодом. Он дышал часто, мелко, загнанно. Смотрел снизу-вверх — и в его глазах было что-то такое, от чего мне захотелось отвернуться. Не ненависть, не мольба. Понимание. Он уже догадался, что сейчас произойдёт.

Я прикоснулся к его голове.

Меня вывернуло наизнанку. Я видел безвольного человека, которого тащат мои придатки. Я чувствовал каждого из них. Я знал, что мне дадут ещё одну дозу, которая позволит протянуть ещё год. Это пьянило. Я смотрел на бесчувственную тушу и предвкушал боль и наслаждение, которое испытал уже однажды. Я…

Меня выбил из этой мерзости Зверь. Он скалил зубы в дикой ярости, на губах алело. По моей руке внутри перчатки текла кровь. Боль была неиллюзорной. Но и воспоминания не были обманом.

Он совершенно точно притащил минимум одного человека своим хозяевам. И знал, что с ним стало. И хотел ещё и ещё.

Я тоже. Знал. Хотел.

Разница была в том, что мне было стыдно.

Я протянул руку, теперь зная, что делать. Коснулся — не ударил, не вцепился. Просто — положил ладонь на грудь. Зверь покосился на меня, рыкнул — только посмей снова, потянулся — жадно, нетерпеливо. Я придержал его. Не дал рвануть. Медленно. Аккуратно. Как пьют воду, которая может быть отравленной — по глотку, морщась, ожидая каждую секунду что станет хуже.

Сила пошла.

Горькая. Не как в прошлый раз — там была ярость, огонь, океан, чужое торжество, сменившееся чистым страданием. Здесь — тонкая мутная струя. Вкус чужого страха, разочарования. С привкусом десятков людей, чью волю этот парень выкручивал как тряпку — каждый день, равнодушно, по работе. С болью человека, пережжённого в золотистый кристалл.

Мне хотелось блевать. Лицо врага, остающегося в сознании, давило. Его не было жалко. Но и ощущения победы не было. Вор. Мелочный вор, шарящий по карманам в гардеробе.

Я заставил себя вернуться в сознание. Дело сделано и нужно доводить до конца.

Зверь пил — не с наслаждением, как в прошлый раз. С брезгливостью. Как пёс, который лакает из лужи потому что другой воды нет.

Каждая секунда — «так надо». Не останавливаться, не прерываться. До дна. Пригодится.

Я убеждал себя, через силу глотая силу — ублюдочные каламбуры от ненужной сейчас рефлексии. Марина. Братья. Если придёт Хирург — понадобится всё.

Если.

Когда.

Разум работал... Лучше бы нет. Совесть — тоже. И совесть говорила: ты не зверь. Это выбор. Твой выбор. Ты знаешь, что делаешь. И то, что он умрёт через год — не оправдание. И то, что он уже брал — тоже. Ты берёшь у живого. У того, кто смотрит на тебя снизу-вверх и понимает.

Кукловод затих, опустошённый. Глаза — открытые, стеклянные. Рот — приоткрыт. Последнее движение души. Лицо — серое, ввалившееся, постаревшее на двадцать лет за минуту.

Я убрал руку.

Посмотрел на неё. Чистая. Без крови, без следов. Как будто ничего не было.

Было.

Встал. Отвернулся.

От себя?

Внутри — горький ком чужой силы. И горький ком чего-то своего, для чего у военных нет термина, а у остальных людей — есть.

Стыд.

— Один мёртв, — нажал я кнопку рации. Голос был ровный. Профессиональный.

Правдивая ложь.

Посмотрел на то, что осталось. Наклонился, закрыл глаза.

Зачем?

— Что с нулями?

— Держим, — Полуян. Голос прерывается выстрелом. — Но их штук пять.

Я разворачивался обратно, когда по рации прошло шипение помех — и связь пропала.

Не технический сбой. Просто — пропала. Разом.

Я посмотрел на броню — диоды горели как должно. Яков не подвёл.

Жаль, что остальные экзосьюты ещё пилить и пилить.

Рация молчала.

Не шипела, не трещала — молчала. Как будто провод перерезали. Я нажал кнопку передачи — индикатор мигнул и погас. Мёртвая. Фонарь тоже не включался. Осталось только то, что внутри контура.

Принято.

Охотник пришёл.

Сильный. Очень сильный.

Я стоял над телом первого кукловода и слушал тишину. Не ту привычную тишину, которая бывает после боя — когда уши привыкают к отсутствию выстрелов. Другую. Густую, давящую. Как будто кто-то положил ладонь на мир и прижал.

Зверь стоял рядом. Не скалился — принюхивался. Осторожно, как к чему-то незнакомому. Это было непривычно — обычно он понимал раньше меня. Сейчас — не знал. И это пугало больше, чем любая угроза.

Я побежал к дому.

Ноги отозвались болью. Она предательски подсказывала выход — открой бурдюк заёмной силы. Дай! Дай. Дай…

Зубы скрипели сильней, чем механизм экзоскелета.

Почему-то не было слышно выстрелов. Добежал. Увидел.

Лёлек и Болек караулили на крыльце, оглядывая доступное пространство — без раций, по инерции, готовые ударить или отступить. Полуян — у угла дома, в позиции. Ильяс — слева, прикрывал подход от дороги. Тихий на крыше щёлкал магазином, что-то не получалось.

Жало сидел на том же месте, ворох гильз рядом с ним говорил, что позиция была удачной.

Во дворе лежали нули без видимых повреждений.

— Связи нет, — пробормотал невпопад Полуян. Констатация, не вопрос. Почему-то стала якорем, зацепился сознанием. — Тактический дисплей сдох. Фонари не светят. Стемнеет скоро.

— Знаю. — Я осмотрелся. Все на месте. — Дрын?

— Тут я. — Подал он голос из-за машины.

Способности мага внушали. Один импульс и сдохло всё. Никаких спецэффектов, молний, вспышел. Не грубая сила — хирургическая точность. Вырезал нам электронику как аппендикс.

«Хирург» — слово вернулось в сознание и легло на место.

— Что с этими?

— Упали.

Неожиданно захохотал Дрын. Громко, в голос. Не истерично, а как человек, который услышал что-то, что сделало его день.

— Дима, ты чего?

— Скажите, а какая ваша самая главная слабость? — отозвался он, давя в себе смех. — Даю семантически корректные, но практически неприменимые ответы. — Коротко вздохнул. — Вы могли бы привести пример? Да, мог бы.

— Отличный анекдот. — Появление противника мы прозевали. — Я запомню. Обязательно.

Шестеро. Плотной группой, уверенно, как идут по своей территории. Обычные армейские бронежилеты. Полицейские шлемы. Налокотники. Плотные штаны. Не вразнобой, однаковые. И кургузые пистолеты-пулемёты — компактные, в самый раз для ближнего боя. Профессионалы. И посередине — седьмой.

Стоп. Восьмой на руках у двоих сбоку. Ещё один кукловод. Не ведут — тащат. Ноги подволакивает.

Бросили.

Упал.

Не дёргается.

У главного маска Гая Фокса. И вязаная шапочка. Подчеркивает абсурдность момента. Не балаклава, не тактичка — странный выбор. Никакого марева вокруг лица, никакого мерцания — просто маска. Физическая. Человеческая. Флешка на груди жгла карман.

Главный. Хирург?.. Шёл чуть позади группы. Не прячась — позволяя себя видеть. Среднего роста, плотный, тёмная куртка по погоде. Руки в карманах. Походка спокойная, размеренная — как у человека, который пришёл по делу и никуда не торопится.

Тишина.

Где-то за домом каркнула ворона. Единственный звук на всю улицу.

Человек в маске вынул руки из карманов. Медленно, демонстративно. Пустые. Показал ладони. Жест означал одно: я не нападаю. Пока.

Провёл рукой сверху вниз и лежащего на земле кукловода опутали молнии, как в кино про суперменов, когда нужно показать электрическое воздействие. Но кино не передаёт запах обугливающейся плоти и вопли сгорающего заживо человека.

Умереть кукловоду маг не давал долго.

Когда закончил — чуть пожал плечами. Мол, как-то так. Да.

Потом повернул голову — точно к окну детской, где сидели Марина с братьями. Как будто видел сквозь стену. Как будто знал, где именно они сидят.

— Мне нужны инициаты, —он чуть наклонил голову.

Голос — ровный, негромкий, без акцента. Русский. Чистый, литературный. Голос человека, который знает, что его слушают.

— А «обойдёшься» с мягким знаком? — их спокойствие было вызовом, и нужно было его сломать.

Его люди чуть перегруппировались — профессионально, двое сместились на фланги. Не агрессия — обозначение позиций. Мы видим вас. Вы видите нас.

— Я их заберу. — Он проигнорировал вопрос. — Вы уйдёте. Все останутся живы.

Другого варианта маг не рассматривал.

— Нет, — Мой голос в шлеме был глухим, но твёрдым.

Маска смотрела на меня. Секунду. Две.

— Глупо.

Потом он поднял руку — легко, без замаха — и щёлкнул пальцами.

Окна дома вылетели одновременно. Все. Не взрыв — импульс. Деревянные рамы сыграли, стёкла разлетелись, занавески хлопнули как паруса в шторм. Из дома — крик на два голоса. Женский, материнский. Детский — тонкий, испуганный.

Подтверждение серьёзности намерений.

— Следующий будет внутрь, — сказал он. — Мне нужны двое мальчиков. Остальные уйдут.

Я стоял и считал. Шестеро стрелков против нашей семёрки. Правда, парней ещё надо вывести из дома. А оружие противника должно быть с бронебойными.

Или ещё с какими сюрпризами, этот — может и преподнести. Но пистолеты-пулёметы против тяжёлых автоматов. Вопрос, кто первый.

Маг — против меня. Арифметика не в нашу пользу — даже если отбросить Хирурга. Его щит — если он хотя бы вполовину такой, как описывал Андрей — выдержит всё что у нас есть. Шайтан-трубой проломить?..

Мысль повисла. Думать было некогда.

Маг молчал, уверенный в превосходстве.

— Дети — граждане Российской Федерации, —я тянул время. — Под защитой. Я их не отдам.

— Ты их отдашь, — ответил он. — Или я войду сам.

Что-то было нужно делать. Сократить дистанцию я не мог, а полный разряд наверняка сожжёт керамопласт. Не зря он показал, что может.

Дверь дома распахнулась с противным скрипом.

Марина выскочила на крыльцо — в свитере, без куртки, без оружия. Глаза горели тем огнём, который я уже видел у Тани. У Насти. Наверное, у каждой женщины, которая встаёт между опасностью и своими.

— Это мои братья, — Голос не дрожит. Подбородок вздёрнут. — Ты их не получишь.

Маг повернул голову. Присмотрелся. Секунда оценки — я видел это по тому, как он чуть сместил вес. Не угроза — интерес. Новый инициат. Свежий. Необработанный.

— Трое, — в голосе слышалось удовлетворение. — Ещё лучше.

Марина побледнела. Не от страха — от понимания. Она только что выдала себя, выйдя на крыльцо, встав перед магом. Разделив общий фон. Он увидел.

— Нет, — повторил я. Громче. С нажимом. — Ни одного.

Маг смотрел на Марину. Потом — на меня. Потом — снова на неё.

— Последний раз, — сказал он.

Ильяс стоял в четырёх метрах от ближайшего стрелка. Изображал прикрытие правого фланга. Его желание быть первым. Его выбор.

Маг снова картинно поднял руку.

Разряд ударил в Ильяса — короткий, резкий, без предупреждения. Не молния — разряд. Направленный, рассчитанный, дозированный. Ильяс дёрнулся, упал на бок, автомат лязгнул по земле. Замер.

— Ильяс! — Марина рванулась с крыльца.

Остановилась. Маг смотрел на неё, на меня, снова на неё, как бы говоря:

«И чего вы добились?».

Что-то изменилось.

Я повернулся к девушке, пытаясь осознать происходящее. Что-то заставляло волосы встать дыбом.

Не в воздухе — глубже. Как будто мир на секунду задержал дыхание. Зверь вскинулся — не от угрозы, от чего-то другого. Незнакомого. Огромного.

Маг вскинулся, но не увидел угрозы, повёл взглядом слева направо.

Марина стояла на ступеньках. Руки вдоль тела. Пальцы — растопырились в напряжении. Лицо — белое, неподвижное, потерянное, контрастировало с напряжением в кистях. Выглядело страшно, неестественно.

За её спиной — в окне без стекла — два бледных лица. Братья. Испуганные, непонимающие. Но любопытство… это клятое любопытство.

Она протянула руки назад — не оборачиваясь, не глядя. Как мать, которая отталкивает детей от угрозы, прячет за собой.

И мальчики протянули руки к ней.

Через разбитое окно. Пальцы не соприкоснулись — важно было движение.

Потому что то, что между ними возникло, не нуждалось в касании.

А затем Марина закричала.

— Тва-а-а-а-а-арь!

Я понял, случилось страшное. Глаза ещё не видели. Но то место, где обитал Зверь, изменилось. Как будто кто-то открыл дверь в комнату, которая была заперта всегда, и оттуда хлынул сквозняк. Холодный. Чужой. Бесконечный.

Марина не двигалась. Стояла — прямая, как будто кто-то натянул струну от макушки до пяток. Глаза открыты, но смотрят не на мага. И даже не сквозь него. Куда-то туда, где нет расстояний.

Братья за окном — тоже застыли. Тоже прямые. Лица одинаковые — не от родства, от того, что через них шло к сестре одно и то же.

Три канала. Два — от братьев к ней. Юные, горячие, неконтролируемые — пубертат, эмоции, страх за сестру. Пульсируют тёплым, красным, если для этого есть цвет. Идеальные батарейки. Они не понимали, что делают — им и не нужно было. Просто тянулись к ней, потому что она была старшей, потому что она защищала.

Третий канал — белёсый, холодный, концентрированная ненависть, рафинированная боль, обжигающая даже при попытке посмотреть. Куда-то вверх… молния из земли в небо. Вовне. Где Марина нашла что-то, для чего у физиков ещё нет названия. Или есть — но они называют его «тёмной энергией», считая, что это абстракция в уравнениях.

Это не было абстракцией.

Поток шёл через неё — и она придавала ему форму… Нет, он сам принимал форму, сообразно её естеству.

Маг в маске успел отступить на шаг.

Впервые за весь разговор — отступил.

Это было бесполезно. Над ним сверху вниз ударил столб едва заметного света. Одновременно замерцал щит мага, образуя хорошо видимый кокон.

На земле в радиусе от полутора до пяти метров от Хирурга трава и земля побелели от инея. Затем трава почти в одно мгновение превратилась в кристалл и рассыпалась белой крошкой.

«Заморозка?» — успел подумать я, поднимая глаза.

Ближайший стрелок — тот что стоял на справа — замер первым. Буквально. На полушаге. Нога в воздухе, рука на цевье. Лицо — успело выразить удивление, с открытым ртом. На ресницах — иней, осыпающийся вместе с ними. На коже — белый налёт, как на мясе из морозилки. Он не успел понять, что происходит. Через секунду — кожа стала стеклянной, пальцы — белыми, глаза — прозрачными кристаллами.

Он рассыпался.

Не упал — именно рассыпался. Как статуя из сухого песка, которую тронули пальцем. Сначала — пальцы. Потом — кисти. Потом — руки, плечи, голова. Тихо. Без звука. Без крови — потому что кровь тоже остановилась, тоже стала кристаллом, тоже рассыпалась. Без звука. Как будто воздуха там не было.

Вымерз?

Второй... Третий… Каждый.

Тишина придавала сюрреализма и абсурдности. Люди, как мячики, которые опускали в жидкий азот и роняли на землю.

Последнему повезло больше. Он оказался рядом со своим патроном и попал в зону действия щита.

Везение закончилось внезапно. Отступая, маг наткнулся на него, толкнул спиной и боец, сконцентрировавшийся на своих товарищах, пошатнулся, сделал шаг назад, не удержал равновесия и вывалился частью тела за пределы щита.

Половина тела мгновенно обледенела, заставляя вскипеть влагу. А затем взорвалась белой пылью, как будто кто-то тронул гриб-споровик. Обрубок упал внутри контура щита. Солдат умер практически мгновенно от болевого шока, который проявился в оборванных нервных окончаниях.

Воздух, втягивающийся в область поражения, тут же замерзал и превращался в белый порошок, который парил там, где попадал внутрь щита, который маг старался расширить. Хаос становился жизнью.

Порядок — абсолютной смертью. Движение угасало. Жизнь становилась кристаллом. Всё перевернулось.

Слово пришло на ум само.

Антиэнтропия.

Маг удерживал щит, пытался выйти из контура поражения. Но двигаться было тяжело, он буквально продавливал щитом, пытаясь его расширить. Иногда это получалось, он отвоёвывал десяток сантиметров, иногда откатывался назад.

Я понимал — он не ожидал этого. Не готовился к такому. Маска скрывала лицо, но тело выдавало: ссутулился, подал плечи вперёд. Напрягся. Не испуг — пересчёт. Быстрый, профессиональный.

Опасный.

Скоро он поймёт, как противостоять. Или накопит силы…

Подойти к нему было невозможно. Даже если я разденусь, вторичный эффект меня убьёт. Стрелять по щиту?..

Кого-то ещё посетила мысль. Короткая очередь. Три вспышки, где пули вошли в область поражения. А дальше как в замедленной съёмке. Движение пули стало заметно, она начала обсыпаться серым порошком, слой за слоем она разрушалась в полёте. Кристаллы разваливались в падении.

До щита не долетело ничего.

Голос Марата из глубины дома, с нотками ужаса:

— Алексей! Поток нестабилен! Два канала от братьев — перехлёст, нет синхронизации по фазе. Её сожжёт, так как она стабилизирует за счёт самой себя. Нужна несущая. Сродственная — но не детская!

— Лёня, Слава?

— Не пойдёт, они не дадут.

Я посмотрел на Марину.

Она стояла с разведёнными руками, как будто обнимала весь мир.

С ней самой было хуже.

Кровь из правого уха. Тонкая тёмная струйка по шее, по воротнику свитера. Губы — посиневшие, как у утопленницы. Нет — уже белые. Бескровные. Пальцы — скрюченные, побелевшие. Ногти — синие.

Она горела. Не огнём — собой. Океан, который она пропускала через себя, был слишком большим для неё. Братья давали энергию — юную, сырую, неуправляемую. Но без третьей опоры, без несущей — конструкция рушилась. Для устойчивой конструкции требуется три точки.

Иначе…

Я рванулся к ней.

Не успел.

Зверь прыгнул.

Не со мной — изнутри меня. Не через тело — через что-то другое. Я почувствовал, как он уходит — рывком, без предупреждения, без спроса. Как будто из души выдернули кусок — не больно, хуже. Пусто. Оглушающе пусто.

Зверь слился с Мариной — и я ощутил это как удар тока. Не электрического — другого. Связь. Мгновенная, абсолютная. Я видел то, что видела она. Чувствовал то, что чувствовала она. Океан — чёрный, бесконечный, полный чужой энергии — и она в нём, маленькая, тонущая, держащаяся за два огонька братьев.

Зверь встал рядом с ней. Оскалился — не на врага. На океан. Натянул связь между мной и ею — как трос. Мою силу — заёмную, горькую, украденную у мёртвого кукловода — потянул через этот трос.

Стабилизатор.

Третья опора.

Марина выпрямилась. Кровь из уха остановилась — не потекла обратно, просто перестала. Пальцы — всё ещё белые, но уже не скрюченные. Глаза — ясные. Страшные в своей ясности.

Поле усилилось.

Маг в маске — почувствовал. Щит задрожал. Он расширил его — инстинктивно, как штангист в рывке поднимает штангу. Попытался удержать. Выходило плохо.

Я стоял на коленях — не помнил, когда упал. Сила текла из меня — не как вода из крана, как кровь из раны. Быстро. Густо. Больно. Связь с Мариной через Зверя тянула всё — и своё, и чужое, и то, что между. Как будто океан, который она впустила, нашёл через Зверя ещё один вход — и хлынул.

Марина давила.

Маг держал.

Краем сознания я видел белую девушку с кровью на шее, которая стояла на крыльце сельского дома и ломала реальность голыми руками. Она казалась то выше, то ниже, и стало ясно, что это уже галлюцинации.

Щит трещал. Не звуком — ощущением. Как будто стекло, которое гнётся перед тем как лопнуть.

Маг расширял. Ещё. Ещё. Пытался вместить давление — не отразить, а принять. Растянуть поверхность, распределить нагрузку.

Я видел Марину — и видел, что она уходит за грань.

Второе ухо. Кровь. Губы — не белые уже, серые. Цвет пепла. Пальцы — как у мертвеца, восковые, неподвижные. Она не моргала. Не дышала. Тело работало на каком-то другом топливе — не на кислороде, не на крови.

Она пережигала себя.

Ради братьев. Ради нас. Ради того, чтобы этот человек в маске не забрал ещё одного ребёнка. Ещё одну душу.

Как Таня — тогда, в интернате, на бегу к раненому. Как я — тогда, над Таней.

Круг.

Я смотрел на Марину и думал — это я привёз её сюда. Я знал, что это возможно. Я рассчитывал на это. Не на эту форму, не на эту цену — но на то, что она раскроется. Что стресс, страх за своих, близость братьев сработают как детонатор.

Как Тюрин — тогда, со мной.

Разница была в том, что я это понимал. И всё равно сделал.

Связь через Зверя тянула. Я чувствовал как уходит… ушла… — не только заёмная сила, но и часть меня. Что-то из того места, где живёт Зверь. Которое сейчас было пустым.

Хватит!

Не мысль, не идея — решение.

Воля.

Глубже мысли, раньше слов. Как выдёргивают вилку из розетки — за провод, за что угодно, лишь разомкнуть цепь.

Я схватил Зверя за холку. Потащил на себя. Он рвался, скрёб лапами, пытался остаться. На секунду. На миг.

Подсёк его задние лапы. Подло. По-человечески.

Он упал. Оторвался от маленькой белой фигурки, которую вытолкнуло из океана, как будто сопротивление заставляло её тонуть. Погасли два других огонька.

Зверь завыл. Долгий тоскливый вой.

Пустота. Боль пришла не сразу. Сначала — пустота. Та самая, из-под рёбер, из места, которое заткнули грязной тряпкой. Того места, которое сначала опустошили рывком, выдернули сердце. Зверь вернулся.

Не частью меня, а чем-то чужим.

Не простил.

Накатила боль. Вся сразу. С процентами.

Уши. Что-то тёплое потекло по шее — я не понял сразу, потянулся пальцами, посмотрел. Кровь. Из обоих ушей — одновременно, как у Марины. Губы онемели — я попытался их сжать и не почувствовал. Руки — смотрел на них и не узнавал. Белые. Восковые. Пальцы скрючились сами — я не давал команды, они просто скрючились, зеркально, с той же кривизной, в тех же суставах.

Стигматы.

Тело повторяло её травмы — не свои, её. Связь, которую я тщился прекратить, не разорвалась — она хлестнула обратно, как стальной трос, и впечатала в меня всё, что проходило через неё. Эхо чужой боли, пропущенное через собственную плоть.

Мир качнулся.

Я упал на четвереньки. Руки не держали — пальцы скребли по мокрой траве, не чувствуя ни холода, ни влаги. Колени подломились. Лёг. Щекой в землю. Мокрая трава пахла октябрём — палой листвой, грибницей, концом.

Марина — упала. Я видел это краем глаза — не повернуть голову, не получалось. Просто — периферия зрения поймала: стояла, перестала стоять. Ноги подогнулись, тело осело мягко, без удара. Как выдернули стержень, на котором всё держалось. Голова — набок, волосы по лицу. Не двигалась.

За окном — вскрик. Два голоса, один крик. Грохот падения. Братья.

Поле схлопнулось. Мгновенно — как выключают свет. Давление исчезло. Замороженный воздух бухнул, возвращаясь к жизни. Кристаллическая пыль взметнулась клубами. Тишина — осталась.

Маг в маске стоял. Щит — растянутый, истончённый — ещё дрожал. Секунду. Ещё секунду. Он не понимал. То, против которого он расширял свой щит, — исчезло. А усилие осталось. Он провалился в пустоту, расширяя его до бесконечности.

Не вышло.

Щит лопнул. Наверное, должен был быть какой-то звук, но я его не слышал.

Маг дёрнулся — потерял равновесие, шагнул назад, споткнулся о собственную ногу. На его лице — под маской — я не мог видеть, но тело говорило за него: ошеломление. Долю секунды. Не страх — пересчёт, который не успел завершиться.

Потому что Ильяс уже стрелял.

Я увидел это — или мне показалось, что увидел — в последнюю секунду до темноты. Умница Ильяс, лежавший ничком на земле. Который, пока все смотрели на Марину — тихо по сантиметру повернул голову к магу. По сантиметру снял с крепления монструозный обрез, который таскал с собой на каждое задание.

В последний момент перевернулся на спину. Выставил стволы. Выстрелил.

Дуплет, две вспышки. Или уже двоится. Не выстрел — взрыв. Резиновая пуля почти в упор.

Маг отлетел сломаной куклой. Рука Ильяса упала в неестественном изломе.

Темнота наползала быстро. Не с краёв — отовсюду. Густая, тёплая, безразличная.

Последнее, что я видел — свои руки на мокрой траве. Белые. Чужие.

Последнее, что слышал — голос Ильяса, откуда-то издалека, из другого мира:

— Нам, татарам...

Он не закончил. Или закончил — но я уже не слышал.

Темнота.