Лига Писателей

Серые уходили так же, как пришли, по одному, но в том, как они уходили, было что-то новое, что Шуруп замечал каждый год и каждый год не умел назвать. Они шли медленнее и держались прямее, будто услышанное не придавило их, а подставило им плечо, как бывает с людьми, которым рассказали страшное, но рассказали как о том, что уже было и что до них пережили другие, а значит, пережить можно.

Каждый у выхода останавливался, клал ладонь на трубу и тихо, костяшками, чтобы не услышал ошейник, стучал три и два. Стук уходил в металл и дальше, по всем трубам Подполья, вверх, к заводам, к Поясу и к куполу, а Шуруп слушал, как он уходит, и считал удары, сам того не замечая, как считает удары собственного сердца человек, который не может уснуть.

Старая Дарья, уходя, задержалась у алтаря и долго, бережно провела пальцами по одному из имён с крестиком, как гладят по голове, а потом постучала и ушла.

Ина ушла последней. У шахты она обернулась и долго смотрела на Шурупа, на ящик и на пластину, лежащую лицом вниз, и ему показалось, что сейчас она спросит, и он приготовился солгать ей в третий раз за эту ночь, но почувствовал, что на третий раз у него уже не хватит сил. Однако она ни о чём не спросила, а только положила ладонь на трубу и простучала не так, как все: три удара, пауза, два, и потом ещё один, отдельно и тихо, будто вопрос. И ушла вверх по скобам, а её шаги затихли в шахте.

Когда она ушла, Шуруп сел на бетон перед ящиком и долго сидел так, пока свечи одна за другой догорали, и с каждой погасшей свечой темнота подходила всё ближе, а имена на лопасти уходили в неё, сначала нижние, потом верхние, пока не остался виден только острый край, на котором ещё дрожал последний отсвет. Под потолком всё так же капало.

Потом он взял пластину и перевернул её. Он делал это раз в год, в одну и ту же ночь и всегда один, уже тридцать лет, а та, что учила его, делала так пятьдесят.

На лицевой стороне был выбит глубокий заводской номер: ШЛЮЗ-3 / ДОМ ТАРН / МАСТЕР 4008. А под номером мелко и неровно, другой рукой, гвоздём, как пишут в гетто на металле, было нацарапано:

*Я, Матвей Гор, мастер шлюзов, закрыл ворота своей рукой. Три и два — это я. Меня внесли в Список. Я вышел.*

*Не делайте из меня святого. Святому подражают, а надо исправлять.*

*Делайте из меня вентиль. Открывайте то, что я закрыл.*

*Стучите, пока не откроют.*

Ниже стоял кружок, а ещё ниже, совсем другим, детским почерком, было написано: *Он прожил с нами одиннадцать зим. Он меня вырастил. Ласка, которой он дал фильтр.*

Шуруп провёл по буквам масляным пальцем, как проводят по имени на стене.

Ласка была уже совсем старой, когда он, мальчишка с ещё целым лицом, пришёл к ней в Подполье. Она ослепла на один глаз и оглохла на одно ухо, но трубы всё равно слышала лучше всех. Она рассказала ему всё один-единственный раз, в такую же ночь, при таких же свечах, медленно и ничего не пропуская, как рассказывают то, что носили в себе так долго, что оно стало частью тела.

Она рассказала, как в ту ночь, в пепле, в чужом противогазе, который был ей велик и который она придерживала обеими руками, она увидела человека, вышедшего из Стены. Человек шёл вдоль толпы без маски, кашлял и выкрикивал имена: Бойко, Сойка, Гаврила. И она пошла за ним, потому что больше идти ей было не за кем: мать осталась где-то на дороге три недели назад, и Ласка даже не помнила, где именно.

Он нашёл не всех своих, а только Сойку и двоих детей Бойко, а самого Бойко нашли потом у ворот, и он уже не дышал. Они стали жить у Стены, у тёплых магистралей, которые шли от города и уходили в землю, потому что там было тепло и потому что больше жить было негде. К ним приходили другие, те, кто остался у ворот и не ушёл в Пустоши, и их становилось всё больше, и это место потом назовут Шлакоземьем.

Ласка рассказала, что уже в первую зиму у Матвея начали гореть лёгкие и что он мог бы вернуться, ведь мастера шлюзов впустили бы обратно, дали бы ему клапан и нектар к клапану, и он прожил бы ещё долго. Но он не вернулся и говорил только одно: я закрыл их, и я с ними. По ночам он прикладывал ухо к трубам, слушал город и учил их стучать три и два, как на шлюзе, когда затворы пошли, а замки сели. Только теперь пусть будет наоборот, говорил он, пусть это значит «откройте». Стучите, пока не откроют.

Он умер на одиннадцатую зиму, когда Ласке было семнадцать, а перед смертью выцарапал на своей шлюзовой бирке то, что выцарапал, и отдал бирку ей. Потом пришли другие люди, которых позже назовут Первыми Отцами, и стали рассказывать про Привратника, который отдал фильтр и умер у ворот, и про стук, который был его последним вдохом. Ласка сначала пыталась спорить, а потом перестала, потому что видела, как люди слушают эту историю, как у них распрямляются спины и как они начинают стучать.

— Святому легко поклониться, — сказала она Шурупу в ту ночь. — С виноватым придётся разговаривать. А они не умеют разговаривать, сынок. Их этому никто не учил. Им сначала надо научиться стучать. А разговаривать — потом. Может быть, ты доживёшь.

Потом она взяла с него слово хранить пластину, никому не показывать её, пока не придёт время, и знать.

Плёнку со свитком принесли в Подполье уже после её смерти: однорукая седая старуха из Шлакоземья, умирая, отдала её кому-то из серых, а тот принёс Шурупу, потому что больше нести было некому. Ольга так и не впустила в себя железо и прожила за Стеной с одной рукой почти сорок лет. А чёрный ящик «Звезды» Шуруп купил у пустошников, отдав за него всё, что было у Церкви, восемь хороших фильтров и бочку чистой воды. Пустошники нашли его в Небесных костях на востоке, среди обломков, которые так и лежали там, где упали, и на каждом из них сквозь девяносто лет пепла и ржавчины всё ещё можно было различить восьмиконечную звезду.

Так у него собрались все три голоса, и все три говорили одно и то же, каждый своими словами, а он читал их пастве и толковал так, что они говорили совсем другое.

Шуруп знал это тридцать лет. Тридцать лет на каждых похоронах он открывал вентиль, выпускал мёртвых паром к куполу и говорил: «Пусть дышат теми, кого убили», и никому не говорил, что делает то, о чём просил Матвей, открывает то, что тот закрыл, хоть по капле, хоть паром.

Он не знал, правильно ли поступает, и думал об этом каждую ночь, а в эту ночь особенно, и всякий раз приходил к тому же, к чему когда-то пришла Ласка, и всякий раз этот ответ казался ему недостаточным. Он видел, как Ина смотрела на пластину, и слышал её вопросительный стук, и думал, что, может быть, время, о котором говорила Ласка, уже пришло, только пришло оно не к нему, а к ней. И что его дело, может быть, было не в том, чтобы сказать правду, а в том, чтобы сохранить её до того дня, когда найдётся тот, кто сумеет её услышать.

*Это не небо. Это мы.*

Он положил пластину обратно лицом вниз.

И тогда трубы загудели.

Сначала тихо, и он решил, что кто-то из серых стучит не по правилам, не три и два, а без ритма. Потом громче. Потом гул пошёл со всех сторон сразу, из стен, из пола, из бетона, на котором он сидел.

Это был не стук, а дрожь.

Низкая и глубокая, будто где-то под самым дном шахты, под реактором, под всем, что держит город, кто-то ударил в колокол размером с гору.

Свечи заколебались все разом. Капля под потолком сорвалась и не упала: её сдуло в сторону.

Стрелка манометра в глазнице Шурупа прыгнула к краю шкалы и легла на упор.

Он не дышал.

Дрожь шла снизу вверх, через Подполье, через Пояс и через трубы до самого купола, и он чувствовал её зубами. Тридцать лет он слушал эти трубы и ни разу не слышал, чтобы так дрожала гора.

В открытом ящике, в гнезде из промасленной ветоши, рядом с чёрной коробкой загорелся огонёк, крошечный и зелёный, в утопленном гнезде, которого Шуруп за все эти годы даже не замечал.

Мигнул. Раз.

И погас.

Дрожь кончилась так же внезапно, как началась: свечи выровнялись, капля снова упала на бетон, а стрелка манометра медленно и нехотя отошла от упора.

Шуруп сидел и смотрел на ящик. Он думал о том, что коробка, которая девяносто два года молчала и говорила только тогда, когда он крутил ручку, сейчас откликнулась сама, и откликнулась не ему, а кому-то другому, кто был там, наверху, в той глубине, откуда пришла дрожь. Так откликается в доме старый колокольчик, когда на пороге стоит тот, кого он помнит.

— Гора проснулась, — сказал он вслух, хрипло, в пустоту. — Блудный уголёк…

Он не договорил, потому что не знал, чем кончается фраза. Тридцать лет он заканчивал её одними и теми же словами, а сейчас не знал.

Где-то наверху, за Подпольем, за Поясом, за Стеной, которую строил Матвей Гор, этой ночью открывались шлюзы. Каждую ночь город сбрасывал за Стену то, что ему больше не требовалось.

Этой ночью он сбросил её.

✦ ✦ ✦

КОНЕЦ

Продолжение — в романе «Нео-Голконда: Нулевое эхо».

Спасибо всем, кто прочитал эту историю! «Чёрная звезда» — это самостоятельный пролог к масштабной вселенной Нео-Голконды. О том, кого именно сбросили шлюзы за Стену в эту ночь, что скрывается на дне шахты под «Ульем» и чей купол горит за горами на востоке — читайте в основном романе «Нео-Голконда: Нулевое эхо».

Подписывайтесь на мой профиль и добавляйте цикл в библиотеку на удобной для вас площадке, чтобы не пропустить старт романа и новые истории о Пустошах:

📖 Читать целиком на Author.Today: https://author.today/work/673962

📖 Читать целиком на Литмаркете: https://litmarket.ru/books/neo-golkonda-chyornaya-zvezda

📖 Читать целиком на Литрес: https://www.litres.ru/book/dmitrii-grafskii-34118037/neo-gol...

Буду рад вашим мыслям и отзывам в комментариях!

Шуруп развернул плёнку бережно, как разворачивают бинт на ране, которая так и не зажила, и достал из неё листы. Это были старые чертежи, пожелтевшие и ломкие на сгибах, а на их оборотах, мелко и плотно, без полей, экономя каждый сантиметр, шли строчки, написанные выцветшими чернилами.

— Свиток служанки, — сказал он. — Её звали Ольга.

✦ ✦ ✦

Ольге было четырнадцать, когда её поставили разносить воду в Зале.

Она была из Садов Ириса, из тех девочек, что растили под куполом мох и папоротник, белую лиану и бергамотовые деревья, всё то, что делало воздух сладким, а не просто пригодным для дыхания. Её отец был садовником Дома Ирис, лучшим, как говорили, на всём континенте, и умел выходить любое растение, даже такое, которое другие давно считали мёртвым. Поэтому его имя попало в Список, а рядом с ним, как имя младшей помощницы, стояло имя дочери. Имени матери в Списке не было, потому что мать была учительницей, а учителей Вельд не считал нужными в первую очередь.

Их забрали из дома ночью, за две недели до того, как закрылись ворота, на транспорте Дома Ирис, и Ольга запомнила, как мать стояла на пороге в ночной рубашке, улыбалась и говорила, что приедет следующим рейсом, что для учителей будет свой список и что всё будет хорошо. Отец знал, что следующего рейса не будет, а Ольга поняла это позже, уже в транспорте, по тому, как он сидел, глядя прямо перед собой, и как его большие, тёмные от земли руки неподвижно лежали на коленях, будто это были не его руки.

Больше он никогда не говорил о матери. Он работал в Садах по шестнадцать часов в сутки и выхаживал бергамотовые деревья так, словно от каждого из них зависела чья-то жизнь, и Ольга потом думала, что, может быть, так он и разговаривал с матерью, через деревья, потому что больше разговаривать с ней ему было не через что.

Ей выдали белое платье и кувшин из тонкого стекла и велели подходить, когда кто-нибудь поднимет палец, не смотреть в лица и не слушать, а если всё-таки услышит, то забыть.

Она слушала и не забыла. Через много лет, когда её саму выкинули за Стену за то, что она отказалась от новой металлической руки взамен старой, вывихнутой в Садах, она записала всё, что помнила, на оборотах старых чертежей, мелко, экономя каждый лист.

Зал был новый, в нём ещё пахло цементом, и он был круглый и огромный, под матовым стеклянным куполом, сквозь который в ту ночь пробивался белый мёртвый свет падающего «Гелиоса-Два», отчего всё вокруг казалось бледным и немного нереальным, как во сне. Двенадцать колонн из чёрного графена были такими гладкими и холодными, что в каждой из них отражался свой маленький Зал, стены были из белого камня, а пол…

Пол был прозрачный. Глубоко под ним, так далеко, что от одного взгляда кружилась голова, светилась шахта, и этот оранжевый свет медленно пульсировал, будто внизу, в глубине горы, билось огромное сердце, тепло которого поднималось сквозь пол и согревало подошвы туфель. Ольга шла по этому полу с кувшином и боялась поставить ногу, потому что ей казалось, что пол вот-вот треснет и она упадёт туда, в оранжевое, и будет падать долго-долго, как падали с неба те звёзды, которые она шесть недель смотрела сначала из окна родного дома, а потом из окна Садов.

В центре стоял круглый графеновый стол, а вокруг него кресла, шесть в кругу и седьмое чуть в стороне, у стены, немного выше остальных.

Над каждым из шести кресел рабочие вешали печать.

Первой повесили печать Гелиоса, солнце в короне из шестерён, и старый Гелиос, грузный, с только что пересаженной кожей на руках, розовой, блестящей и ещё не прижившейся, долго смотрел на неё снизу вверх. Ольга видела, как он время от времени, сам того не замечая, трогает пальцами кожу на тыльной стороне ладони, как трогают свежий шов.

— Раньше было просто солнце, — сказал он никому в особенности. — У нас было двенадцать станций-зеркал. Мы ловили солнце и раздавали его. А теперь солнца нет. — Он поднял глаза к стеклянному куполу, за которым медленно сползал к горизонту белый свет. — Вон, последнее догорает. «Двойка». Самое большое. Я его строил, когда мне было тридцать. — Он помолчал и махнул рукой вниз, на шахту. — Будем коронной шестернёй вертеть турбины. Пусть видят, кто теперь вместо солнца.

Вторым повесили цветок с тремя лепестками, и госпожа Ирис, высокая и тонкая, в серебристом платье, кивнула так, будто знак одобрил её лично.

— Три яруса, — сказала она. — Сферы. Пояс. Земля. Три лепестка на одном стебле. Если все три на месте, цветок жив.

— А земля — это которые за Стеной? — спросил кто-то.

— Земля — это то, во что сажают корни, — ответила Ирис. — Её не спрашивают.

Ольга хорошо знала госпожу Ирис, её знали и любили все в Садах, потому что она приходила в оранжереи сама, без свиты, разговаривала с садовниками и помнила их имена и имена их детей. Она знала и имя Ольги. И Ольга, наливая ей воду, вдруг вспомнила, что у Дома Ирис была на орбите своя станция, «Ирис-Два», с семьями и со школой, и что в Садах шёпотом пересказывали то, что люди Дома слышали в первую ночь на своих приёмниках: о сорока детях и о буксире, которого так и не прислали.

Тарн, сидевший напротив, видимо, подумал о том же, потому что вдруг поднял голову и сказал, глядя прямо на Ирис:

— У вас там тоже были свои. На «Ирисе-Два». Дети.

Госпожа Ирис долго не отвечала, и Ольга, стоявшая рядом с кувшином, видела, как побелели у неё пальцы, сжимавшие стакан.

— Мы знали три года, — сказала она наконец, очень тихо. — Если бы мы сказали им, нам пришлось бы сказать всем. А если бы мы сказали всем, вы не достроили бы Стену. — Она поставила стакан. — Я каждую ночь слушаю эту запись. Каждую ночь. Не говорите мне про детей, Тарн. Вы не знаете, что такое — знать три года.

— Я знаю, что такое — четыре года обещать, — сказал Тарн.

Он сидел широкий и тяжёлый, с обожжённым лицом, и на печать, которую повесили над ним третьей, на башню, даже не смотрел.

— Ваша Стена, — почти ласково сказал ему Кассиан. — Красивая работа. Ваши люди строили?

— Были мои, — ответил Тарн, и больше за всю ту ночь не сказал ни слова.

Четвёртой повесили змею, кусающую свой хвост, и Кассиан, молодой, улыбчивый, с длинными пальцами, поднялся и коснулся её так, как касаются щеки любимой.

— Кольцо, — сказал он. — Самое красивое, что мы придумали. Город дышит не сам. Город дышит тем кольцом, что вокруг Стены. Они там, снаружи, будут жечь, плавить, работать, а наши башни будут брать их воздух, чистить и гнать наверх. Кольцо будет дышать для нас. Чем больше их там, тем больше воздуха. Замкнутый цикл, господа. Змея ест свой хвост и живёт вечно.

— А если хвост кончится? — спросила госпожа Ирис.

— Хвост не кончается. — Кассиан улыбнулся. — Хвост размножается. И потом, — он слегка повернулся к седьмому креслу, — им ведь понадобится то, что есть только у нас. Не правда ли? Они придут за этим сами. Нам даже не придётся их звать.

Тогда Ольга не поняла, что он имел в виду, и поняла это только позже, когда увидела, кому кивнул Кассиан.

Пятыми повесили весы, и старший Вельд, совсем седой, с пачкой листов на коленях, молча поправил очки. Это его люди читали Список у ворот, и это он считал, кому, сколько и в каком порядке, потому что на весах было тридцать тысяч мест внутри и тьма снаружи, и весы решили. Ольга смотрела на этого тихого аккуратного старика, похожего на её деда, который чинил часы, и думала, что он держал в руках листок, на котором была её мать, и вычеркнул её, а может быть, даже и не вычеркнул, а просто не вписал, что, наверное, было ещё легче. Она налила ему воды, и рука у неё не дрогнула, и потом она долго этим гордилась и так же долго этого стыдилась.

— Список закрыт, — сказал Вельд, ни к кому не обращаясь, и сложил листы. — Теперь Устав.

Шестой повесили сову, и старая Сибилла, сухая и прямая, первая в городе, кто вплёл себе в волосы серебряную сетку интерфейса, подняла голову, и глаза у неё оказались светлые, почти прозрачные.

— Сова видит в темноте, — сказала она. — Поэтому мы увидели первыми. — Она помолчала. — Не уверена, что это была заслуга.

Над седьмым креслом печати не повесили.

Ольга заметила это потому, что рабочие ушли, а камень над этим креслом так и остался белым и пустым. В кресле сидел немолодой человек в тёмном, с очень спокойным лицом, и на коленях у него спал кудрявый мальчик лет трёх в белой рубашке. Человек держал руку у мальчика на спине легко и не глядя, как держат то, что точно никуда не денется.

Это был Корвин Астерия.

Вельд начал читать Устав.

Запомнила Ольга не всё, но квоты запомнила хорошо: как шесть Домов делят нектар, литр за литром, по числу тел, в которых есть железо, и как каждый глава, услышав свою цифру, становился неподвижным и внимательным, как становятся люди, когда им называют срок. Она видела руки Гелиоса с пересаженной кожей и серебро в волосах Сибиллы, которое уходило под кожу у висков, и видела, как Кассиан, слушая, машинально поглаживает пальцами шею, где под воротником, как ей показалось, блестело что-то металлическое. Все они были немного из железа, и все они слушали квоты, как слушают приговор.

Ещё она запомнила, что Совет голосует шестью голосами, решение принимается большинством, а Председатель голоса не имеет, и что Председатель не принадлежит ни одному из шести Домов, потому что так было записано: Председатель стоит над ними.

А Председателем был он.

— Вам не нужно место за столом? — спросил его Гелиос почти с вызовом. Почти.

— Нет, — ответил Корвин Астерия.

— Почему?

Корвин посмотрел вниз, сквозь пол, туда, в шахту, в оранжевый свет, где на самом дне, рядом с геотермальным реактором, стоял «Улей». Его посадили туда шесть недель назад, в первую ночь Падения, и теперь вокруг него строили лаборатории, а ключ от их двери был только у одного человека в этом Зале.

— Тот, кто разливает воду, не стоит в очереди за водой, — сказал он.

Ольга стояла у колонны с кувшином, и кувшин у неё в руках вдруг стал очень тяжёлым.

В эту минуту она поняла то, что потом, через много лет, будет стоить ей жизни в Садах: железо в теле — это не рука и не глаз, это квота, это литры, которые читает Вельд, это человек в кресле у стены, у которого ключ. Каждый, кто пустит в себя железо, до конца жизни будет стоять перед этим человеком так же, как стояли сейчас перед ним шестеро самых могущественных людей Голконды. И тогда же, прямо в Зале, стоя у колонны с кувшином, она дала себе слово, детское, глупое и нерушимое, что в её тело железо не войдёт никогда, ни за что, даже если придётся умереть.

Когда Устав подписали шестью подписями и седьмой, отдельной, Корвин тихо, одним жестом подозвал рабочего, и тот подошёл с инструментом. Корвин встал, бережно переложил спящего мальчика на руки слуге и показал на спинку своего кресла, на её изнанку, туда, где её видит только тот, кто садится.

— Здесь, — сказал он.

— Звезду, господин?

— Звезду, — сказал Корвин Астерия. — И над ней ворона.

Рабочий не понял, а Ольга поняла, потому что слышала толпу у ворот: в Садах слышали все, звук шёл по трубам, и последние часы перед Советом весь купол гудел одним словом, будто кто-то бил в огромный колокол.

— Они назвали нас вороном, — сказал Корвин, и в голосе его не было ни обиды, ни насмешки. — Пусть. Ворон живёт долго. Он ест то, что упало, и поэтому никогда не голодает.

Рабочий резал камень, и мелкая белая пыль сыпалась на прозрачный пол, а мальчик на руках у слуги заворочался во сне от звука резца, но не проснулся. Ольга смотрела на его кудрявый затылок и белую рубашку и думала, что он будет жить долго, очень долго, и никогда не узнает, что в ту ночь, когда ему вырезали герб, за Стеной у ворот лежали в пепле дети его возраста.

Под конец, когда остальные уже вставали, Сибилла осталась сидеть, полуприкрыв глаза, и серебро в её волосах мерцало.

— Ещё одно, — сказала она. — Мои станции, те, что ещё не упали, видят восток. Там, за горами, горит свет. Купол. Не наш.

Все замолчали.

— Кто? — спросил Кассиан.

— Не знаю. Ни на одной нашей карте его нет.

Корвин Астерия забрал мальчика у слуги и посмотрел на Сибиллу долгим взглядом.

— Не наш, — повторил он. — Пусть спит.

✦ ✦ ✦

— Вот так они и поделили, — сказал Шуруп. — Как воры делят кошелёк. Шесть кресел и седьмое. Солнце в шестернях: это они взяли у нас солнце и вертят нами, как шестернёй. Цветок: это они растут из нас, как из земли. Башня: это Стена. Змея, что жрёт свой хвост: это они жрут нас и никогда не наедаются. Весы: это они взвешивают, кому дышать. Сова: это они видят нас в темноте, а мы их нет. — Стрелка манометра дрожала. — И ворон. Ворон на изнанке. Чтобы видел только тот, кто сел. Потому что тот, кто сидит, знает, на чём сидит.

Ина смотрела на свою руку, на тонкое запястье, торчащее из рукава, и думала о матери, о кисти из проволоки и пружин, о пайке у окошка смотрителя, о литрах, которые старый Вельд читал девяносто лет назад, и о том, что эти литры, наверное, читают до сих пор, только другие люди и другими голосами.

— Отец, — сказала она. — Ты про купол на востоке не дочитал.

Шуруп поднял на неё живой глаз.

— Там свиток порван, дочь, — сказал он.

Свиток не был порван, Ина это видела, но ничего не сказала.

✦ ✦ ✦

Следующая глава выйдет завтра в 8:30

Для тех, кто не любит ждать — вся повесть целиком и бесплатно уже лежит на книжных площадках (там же совсем скоро стартует и основной большой роман цикла — «Нео-Голконда: Нулевое эхо»):

📖 Читать целиком на Author.Today: https://author.today/work/673962

📖 Читать целиком на Литмаркете: https://litmarket.ru/books/neo-golkonda-chyornaya-zvezda

📖 Читать целиком на Литрес: https://www.litres.ru/book/dmitrii-grafskii-34118037/neo-gol...

Буду рад вашим мыслям и отзывам в комментариях!

Небо горело уже шестую неделю.

Днём оно было бурым, низким и тяжёлым, словно его набили грязной ватой, а ночью становилось оранжевым, и время от времени по нему без всякого предупреждения проходила новая полоса, белая и медленная, с хвостом из искр, будто кто-то неторопливо чиркнул спичкой о небо. Через минуту или через пять где-то за горизонтом поднимался беззвучный свет, и от этой беззвучности он казался ещё страшнее. Звук приходил позже, иногда через полчаса, долгим тяжёлым гулом, от которого дрожали стёкла и у стариков ныли зубы.

Поначалу люди считали эти полосы, как в детстве считают падающие звёзды и загадывают желания, но вскоре перестали считать, а потом перестали и поднимать головы.

В последнюю неделю перестала наступать ночь, потому что над западным краем неба висел и медленно сползал к горизонту «Гелиос-Два», самое большое зеркало «Венца». Его автоматика, потеряв небо, нашла солнце и вцепилась в него до конца, и огромное зеркало, уже наполовину сошедшее с орбиты, ловило свет из-за края планеты и бросало его на ночную сторону. Ночи стали белыми и мертвенными, как в больничной палате, где никогда не гасят ламп, и в этом свете люди шли по равнине, не отбрасывая теней.

Пепел шёл не переставая, мелкий и тёплый, и ложился на крыши и дороги, на волосы и ресницы, на лица мёртвых, которых давно перестали хоронить, так что через неделю весь мир стал одного цвета. Падал он беззвучно, как снег, но пах не морозом, а горелой проводкой, химией и чем-то сладковатым, о чём никто не хотел думать.

Матвей Гор шестую неделю смотрел на всё это с поста над воротами.

Когда-то он был мальчишкой в посёлке Ржавый Брод, в предгорьях, где его отец работал на руднике, и воздух там уже тогда был тяжёлым, так что летом от него болела голова, а мать заставляла Матвея надевать марлевую повязку, когда ветер дул с отвалов. Но в хорошие дни, весной, после дождя, он срывал повязку и бежал по склону к ручью, пил воду из ладоней и дышал так глубоко, что кружилась голова. Он до сих пор помнил, как пахла та весна: мокрым камнем, молодой полынью и дымом из печных труб.

Тридцать лет он о ней не вспоминал, а теперь, стоя над воротами и дыша через фильтр заводского противогаза, вспоминал каждый день, как вспоминают человека, которого когда-то обидел и уже не успеешь попросить прощения.

Ворота он строил четыре года, и строил, конечно, не один, а вместе с восемью тысячами рабочих Дома Тарн, бригада за бригадой и смена за сменой, в жару, в пыль и в кислые дожди. Но шлюзы были его, потому что мастер шлюзов с двадцатью двумя годами стажа и руками в шрамах от тросов знал каждый затвор и каждый замок. Он знал, сколько секунд створки идут до смыкания и с каким звуком садятся засовы, и по одному этому звуку мог сказать, где недотянули болт.

Сталь для створок он выбирал сам и сам ругался с инженерами Гелиоса из-за привода, а молодые чистенькие инженеры с планшетами в конце концов уступали ему, потому что прав всякий раз оказывался он. В чертежах вся стройка называлась «резервным климатическим узлом», и первые три года бригады так и думали, что строят узел. Только в последний год, когда пошли заказы на жилые блоки, оранжереи и фильтровальные башни высотой в сотни метров, они начали понимать, что строят на самом деле.

Они строили купол над геотермальным разломом, город под этим куполом и Стену вокруг города.

Стена получилась выше, чем нужно для любого климата, и когда рабочие спрашивали, зачем такая высота, бригадиры отвечали, что от бурь. Потом спрашивать стали чаще, и бригадиры перестали отвечать вовсе, повторяя только одно: строй, место внутри будет у каждого, Тарн держит слово, Тарн своих не бросает.

И Матвей верил, но не по глупости, а потому, что человеку, который строит, невозможно поверить, что дом, в который он вложил свои руки, однажды закроется перед ним, точно так же как плотник, ставящий церковь, не думает, что его не пустят на порог.

Ворота стояли в Стене, как замок в двери: две створки по сорок метров высотой на гидравлике и шлюзовая камера за ними. А перед воротами, на бетонной площадке, на подъездных дорогах и на склонах до самого горизонта, стояли люди.

Сколько их было, никто не считал. Позже Книга назовёт их «тьмой», и это будет честное слово, может быть, самое честное во всей Книге. Они пришли со всего континента, потому что в первую ночь весь континент слышал голос с неба, говоривший «ищите глубину», а глубже геотермального разлома не было ничего. Люди шли на свет купола, который в те ночи стоял над горами, как окно жилого дома для того, кто заблудился в метель, шли неделями, с детьми, с тележками, со стариками на спинах, и дышали пеплом через тряпки, которые когда-то намочили и которые давно высохли.

Тех, кто шёл дольше всех, узнавали сразу по красным, слезящимся, обожжённым глазам, а у многих глаза и вовсе стали белыми, как варёный белок, и такие шли, держась за плечо идущего впереди. И у всех без исключения был один и тот же кашель, сухой, лающий и рвущий, который не стихал над толпой ни на минуту, и Матвей, слушавший его с поста шестую неделю, совсем перестал спать.

По толпе ходила женщина в сером, с сумкой на плече, которая когда-то была врачом, и заглядывала людям в глаза и в горло. Матвей видел её с поста каждый день и знал, что помочь она ничем не может, но она всё равно ходила, потому что по-другому просто не умела.

Однажды, когда он спустился к воротам проверить затвор, эта женщина подошла к самой решётке шлюза и сказала ему тихо, чтобы не слышали другие:

— Вы оттуда. Передайте им там, внутри. У половины этих людей лёгкие больше не будут дышать сами. Через год им понадобятся клапаны. Шунты. Новые глаза. Железо, понимаете? А без того, что дают к железу, оно сгниёт в них вместе с ними. — Она смотрела на него снизу вверх, и глаза у неё тоже были красные. — Скажите им, что мы придём за этим. Нам придётся прийти. Выбора у нас не будет.

Тогда он не знал, что ей ответить, а через много лет будет думать, что она первой поняла, как именно Дома станут держать тех, кого не пустили: не Стеной, а той зависимостью, которая начнётся с первого же вдоха пепла.

А в первых рядах толпы стояли рабочие Тарна.

Это были его люди, его бригада, сварщики, монтажники и крановщики, которые четыре года строили эту Стену. Они ушли со стройки за неделю до конца, когда небо уже горело, отпросились по одному и по двое, чтобы привезти семьи, потому что место внутри обещали каждому вместе с семьёй. Вернулись они с жёнами и с детьми на руках, но ворота к тому времени уже закрыли и открывали только для транспортов.

С поста Матвей видел их лица и узнавал каждое. Вот стоял Бойко, огромный рыжий сварщик, который держал всех троих своих детей сразу, одного на плечах и двоих на руках. Рядом была Сойка, лучшая крановщица на стройке, худая и злая, которая однажды ночью, в ураган, шесть часов держала на тросе секцию створки и спасла двадцать монтажников. А чуть дальше стоял старый Гаврила, который сварил последний шов на последней створке и плакал при этом, как ребёнок, оттого что дожил и увидел.

Они стояли у самой решётки и смотрели наверх, на пост, и Сойка однажды подняла руку и помахала ему, как машут своему, а он помахал ей в ответ и потом весь день не мог себе этого простить.

Динамики на Стене щёлкнули.

— Внимание, — сказал сухой, ровный, бумажный голос писаря Дома Вельд. — Зачитывается Список допуска. Названные проходят к шлюзу номер один. Неназванных просят отойти от ворот. Повторяю. Неназванных просят отойти.

И писарь начал читать.

Имена шли медленно, по алфавиту, с номерами, и каждое имя толпа повторяла шёпотом, как молитву, так что шёпот катился от ворот до самого горизонта. Где-то в глубине толпы поднималась рука, и человек проталкивался к шлюзу, и толпа его пропускала, хотя и не всегда. Иногда она не пропускала, и тогда в её глубине что-то происходило, имя повторяли ещё раз, но никто так и не выходил.

Названные шли к шлюзу не оборачиваясь, потому что обернуться было невозможно. Матвей видел, как один парень, услышав своё имя, долго стоял и держал за руку женщину, которую не назвали, пока она сама не толкнула его к шлюзу. Он пошёл, а она смотрела ему в спину, и он так ни разу и не обернулся.

Матвей слушал Список с поста и ждал фамилий своих людей.

Их не было.

Не было ни Бойко, ни Сойки, ни старого Гаврилы, и с каждой новой буквой лица его людей внизу медленно менялись, как меняется лицо больного, которому врач уже ничего не говорит.

На букве «Г» писарь прочёл:

— Гор, Матвей, мастер шлюзов, номер четыре тысячи восемь.

Его имя в Списке было, и только его, потому что шлюзам был нужен мастер, а тех, кто строил Стену, она за собой не ждала.

Внизу Бойко поднял голову и посмотрел на пост. Он ничего не крикнул, а просто посмотрел.

Список кончился на букве «Я», и кончился так буднично, как кончается любая бумага, в которой больше нет строк, а потом динамики щёлкнули и замолчали.

— Гор. — В наушнике рявкнул бригадир Тарна, сидевший в бункере и смотревший на ворота через камеры. — Список окончен. Закрывай.

Матвей не ответил.

— Гор, ты меня слышишь? Приказ Дома. Третий шлюз, полное закрытие. Сейчас.

Внизу толпа поняла, что Список кончился, и сверху это было видно, как рябь по воде, которая пошла сначала у шлюза, потом дальше и наконец до самого горизонта. Люди двинулись, но не бегом и не с криком, а просто все сразу, медленно и страшно, как оползень, который поначалу ползёт так тихо, что кажется неподвижным.

— Гор! Не закроешь — они войдут все! Все, понимаешь? Там тьма! Купол рассчитан на тридцать тысяч! Хочешь, чтобы сдохли и те, и эти?!

Матвей взял большой шлюзовой гаечный ключ в полметра длиной и положил ладонь на трубу гидравлики, которая шла от поста вниз, к лебёдкам, к расчёту, ждавшему сигнала. Так было заведено с первого дня, потому что связь в шлюзах ломалась от пыли, а труба не ломалась никогда.

Он стоял так долго, минуту или больше, и перед ним разом проходила вся его жизнь: Ржавый Брод и ручей, сорок лет, четыре года стройки и Сойка, машущая ему рукой. Он понимал, что бригадир прав, что купол не выдержит тьмы и что если ворота останутся открытыми, умрут все. И так же ясно понимал, что эта правота ничего не меняет и что с этой минуты ему придётся с ней жить, как живут с осколком под сердцем, который нельзя вынуть.

Три удара.

Пауза.

Два.

Три — затворы пошли. Два — замки сели.

Створки двинулись.

Медленно. По сантиметру. С гулом, который он слышал сотни раз. Теперь гул был другим.

Толпа увидела. Толпа закричала. Не слова — просто звук из тысяч глоток. Передние бросились к щели. Задние давили их на сталь. Щель сужалась.

Матвей спустился с поста. Как — не помнил. Оказался внизу, у створки, у самого шва. Там оставалось полметра. Сорок сантиметров. Тридцать.

В щели была девочка.

Лет шести. Без маски. Её прижало к створке лицом к нему. Она не плакала. Просто смотрела. Тряпка у неё на лице давно высохла и сползла, и она дышала пеплом, мелко и часто, как дышат щенки.

Он сорвал с себя противогаз, заводской, с жёлтой полосой, тарновский, и просунул в щель.

Девочка схватила его обеими руками.

Двадцать сантиметров.

Он отступил.

Створки сошлись с тем самым звуком, который он выбрал сам, когда подбирал сталь. Глухим. Тяжёлым. Окончательным.

Потом сели замки. Два раза. Как он и простучал.

С той стороны ещё долго били в сталь кулаками, камнями и ключами, без всякого ритма, и этот беспорядочный, слабеющий стук был страшнее любого крика. Матвей стоял, прижавшись лбом к холодной створке, и слушал, и ему казалось, что он различает отдельные руки: вот этот тяжёлый частый стук принадлежит Бойко, а этот, сухой и злой, Сойке. Он знал, что сквозь сорок сантиметров стали ничего нельзя различить, и всё равно различал.

Над Стеной, в оранжевом небе, залитом мёртвым светом падающего зеркала, прошёл большой чёрный транспорт с восемью лучами звезды на брюхе. Он шёл к куполу, к центру, туда, где над шахтой реактора поднималась башня, и снаружи, из-за Стены, его заметили, и звук толпы изменился, превратившись в одно слово, повторённое тысячу раз.

— Ворон! Ворон! Ворон!

Так в той толпе называли тех, кто прилетает на падаль.

Матвей Гор ещё немного постоял у закрытых ворот, а потом пошёл вдоль Стены на юг, к служебному люку четырнадцатой секции, который тоже когда-то ставил сам. В бункере его, наверное, видели по камерам, и бригадир, наверное, что-то кричал в наушник, но наушник Матвей снял и оставил на посту. Он открыл люк своим шлюзовым ключом с номером и оглянулся на город, на огни и на светящийся купол, на всё, что строил четыре года.

И вышел наружу, в пепел, к своим.

И закрыл люк за собой.

Без противогаза.

✦ ✦ ✦

— И там, у ворот, он лёг, — тихо сказал Шуруп. — Отдал свой фильтр. Держал створки, пока мог. Вот откуда кружок, дети. Кружок на металле у имени значит: отдал свой фильтр другому. Он был первым. Первый кружок. — Стрелка манометра дёрнулась. — А когда сил держать не осталось, последнее, что он сделал, — простучал. Три и два. Чтобы те, кто снаружи, знали: за стеной есть человек, и он с ними. Вот почему мы стучим три и два над мёртвыми. Это значит: «Фильтр вам». Это значит: я отдал бы вам свой, если бы мог.

Серые слушали, и кто-то в заднем ряду беззвучно постучал костяшками по трубе, три и два. Ему ответили сначала один, потом другой, и стук прошёл по рядам, тихий, как шорох, а потом затих.

Ина не стучала. Она смотрела не на Шурупа, а на пластину, которая лежала в ящике лицом вниз.

Она думала о том, что Привратник стучал по трубе, а не по воротам, и что трубы идут внутрь, к лебёдкам и к городу, а не наружу, ведь если хочешь сказать что-то тем, кто снаружи, ты стучишь в ворота. Но вслух она этого не сказала, потому что не была уверена и потому что у Отца дрожала стрелка.

— Отец, — сказала она вместо этого. — Если он лёг у ворот, кто тогда принёс сюда его историю?

Шуруп долго молчал.

— Девочка с фильтром, — сказал он наконец. — Она выжила. Она и начала стучать. — Он кашлянул. — Это всё, что тебе нужно знать. Пока.

✦ ✦ ✦

Следующая глава выйдет завтра в воскресенье в 19:00

Для тех, кто не любит ждать — вся повесть целиком и бесплатно уже лежит на книжных площадках (там же совсем скоро стартует и основной большой роман цикла — «Нео-Голконда: Нулевое эхо»):

📖 Читать целиком на Author.Today: https://author.today/work/673962

📖 Читать целиком на Литмаркете: https://litmarket.ru/books/neo-golkonda-chyornaya-zvezda

📖 Читать целиком на Литрес: https://www.litres.ru/book/dmitrii-grafskii-34118037/neo-gol...

Буду рад вашим мыслям и отзывам в комментариях!

Станция «Чёрная звезда» висела в четырёхстах километрах над Голкондой и вращалась так медленно, что этого никто не замечал, точно так же как люди внизу не замечают вращения земли у себя под ногами.

У станции было восемь солнечных крыльев, расходившихся лучами от тёмного центра, и этот центр был чёрным вовсе не ради красоты и не для устрашения, как думали внизу. Обшивку центрального кольца сделали из материала, который глотал свет, потому что под ней, в нижнем кольце, жило то, что не выносило холода. По сути, вся станция с её крыльями, пультами, буксирами и экипажем в две сотни человек была огромной ладонью, протянутой к солнцу, чтобы держать в тепле что-то живое.

С земли станция выглядела звездой, в середину которой воткнули дыру, отсюда и пошло её имя. На каждом крыле белым по чёрному была нанесена эмблема владельца, восьмиконечная звезда, и больше ничего, потому что в те годы Дом Астерия ещё не нуждался в воронах.

Тамар Ренн заступила на вахту в ноль сорок.

Ей было тридцать два года, и двенадцать из них она провела на орбите, а последние шесть лет её домом оставалась «Звезда». В личном деле вахтенного инженера «Венца» значились навигация синхронизации и третий допуск, но не было фамилии ни одного из Домов, как и у большинства экипажа: станциями владели Дома, а работали на них обычные люди.

Под комбинезоном у Тамар вдоль позвоночника шёл стальной корсет, вросший в рёбра, а под ключицей сидел шунт с маленькой крышкой, куда раз в три дня она вводила ампулу из медотсека, выданную под роспись. Жидкость в ампулах была прозрачная, с лёгким голубым отсветом, и пахла озоном. Без неё уже через месяц корсет начал бы врастать не туда, а через три месяца позвоночник Тамар Ренн перестал бы быть позвоночником.

Она знала это так же спокойно, как знала, за сколько секунд импульс доходит от «Звезды» до самой дальней станции кольца, и так же спокойно это знали все, кто носил на орбите железо. На обучение навигатора уходило пятнадцать лет, его опыт нельзя было ни записать, ни передать, и служить такой человек должен был долго, тогда как радиация на этой высоте сжигала живое тело за пять-шесть лет. Железо служило дольше тела, а нектар делал так, чтобы тело не отвергало железо.

Нектаром его прозвали в лабораториях, потому что его давал «Улей».

«Улей» был лабораторным модулем в нижнем кольце, закрытым для третьего допуска, и за шесть лет Тамар ни разу не побывала внутри, хотя каждый день проходила мимо его шлюза и каждый день слышала гудение. Гудело там не по-машинному, а неровно, то громче, то тише, и казалось, что звук идёт не из-за двери, а из самих стен, так что первые месяцы у Тамар от него ныли зубы.

Люди Дома Астерия в белых халатах входили туда и выходили, носили внутрь контейнеры с ничего не значащей маркировкой и никогда ни о чём не рассказывали. Лишь однажды за ужином молоденькая болтливая лаборантка Агата обмолвилась, что там живое, что его кормят и что оно болеет, как ребёнок, если в отсеке остынет хоть на градус. Потом она спохватилась, побледнела и замолчала, а через неделю её перевели на другую станцию, и больше Тамар её не видела.

Раз в месяц от нижнего шлюза «Звезды» отходили беспилотные буксиры, маленькие и тупоносые, с восьмиконечной звездой на борту. Они расходились по кольцу к сорока станциям «Венца» и везли каждой её квартальную долю, контейнеры с литерой «Н». На каждой станции были свои люди с железом в телах, свои навигаторы, оптики и наладчики, и эти буксиры они ждали так, как осаждённый город ждёт обоза.

В последние годы контейнеры уходили и вниз, на поверхность, потому что «Улей» стал давать больше, чем требовала орбита, и нектар начали колоть себе главы Домов и те немногие внизу, кто был достаточно богат, чтобы менять собственную плоть на металл. Глядя, как уходят вниз эти контейнеры, Тамар думала, что всё на свете рано или поздно уходит туда, где за него больше платят.

Она заняла место у пульта и, как всегда в начале вахты, позволила себе минуту посмотреть вниз.

Голконда лежала под ней ночной стороной, огромная и бурая, в редких пятнах огней, и с этой высоты было видно то, чего никогда не разглядишь снизу, живя день за днём: насколько она стара. Отсюда видны были русла рек, высохших так давно, что о них не осталось даже песен, и только тонкие борозды на равнинах, похожие на морщины, ещё показывали, где когда-то текла вода. Видны были белые от соли впадины бывших морей и мёртвые города по их краям, построенные когда-то на берегу, и тысячи рудников, воронки, рубцы и отвалы, которые даже с орбиты казались горами.

Голконда была богата, и на древнем языке её имя означало что-то вроде «сокровищницы». Люди веками вынимали из неё сокровища, пока не вынули и то, что сокровищем не было, а было просто её жизнью.

Академические лекции Тамар помнила наизусть. Планета умирала дольше, чем существовала история: ещё за тысячелетия до людей начал слабеть невидимый щит, окружавший её, словно скорлупа, и солнечный ветер стал понемногу, век за веком, сдирать с неё воздух. Это шло так медленно, что сотни поколений ничего не замечали, и каждому казалось, что небо над ним такое же, каким было над его дедом.

Потом пришли люди и стали брать из недр всё, что там лежало, жечь это и выбрасывать в небо то, что оставалось от сожжённого, так что на работу, которой природе хватило бы на тысячи лет, у них ушло лишь несколько веков. Небо поредело, воздух стал тяжёлым и скудным, летом от него болела голова, а в плохие годы на улицах носили маски. И всё же им можно было дышать: города стояли под открытым небом, дети бегали по улицам с открытыми лицами, и мало кто задумывался, что это ненадолго.

Сорок лет назад семь Домов, богатейших семей Голконды, подняли на орбиту «Венец», сорок одну станцию, которые легли кольцом вокруг планеты, словно корона на голову больной старухи. Двенадцать зеркал Гелиоса заслоняли её от жёсткого солнца и направляли тепло туда, где оно было нужно, рассеиватели Сибиллы засевали верхние слои реагентами и латали поредевшее небо, а биореакторы Ириса выдыхали в атмосферу то, чего ей не хватало.

Лечением это не было, врачи называют такое поддерживающей терапией: умирающего подключают к машинам, и машины дышат за него и качают за него кровь, а он лежит тёплый и розовый, и родным кажется, что он просто спит.

Сердцем всей этой сети была «Звезда», откуда каждые восемь секунд уходил импульс, по которому сорок станций сверяли углы зеркал, мощность рассеивателей и ритм реакторов, всё своё общее дыхание. Без импульса станции не знали, где небо, и инструкторы в академии любили повторять: отключи сердце, и сеть умрёт за неделю.

Тамар эту поговорку не любила, потому что сеть не умирала уже сорок лет.

Директива пришла в один семнадцать.

Пришла она не по служебному каналу, а по красному, который за двенадцать лет Тамар видела открытым лишь однажды, на учениях, и экран над пультом мигнул и залился цветом запёкшейся крови.

*ДИРЕКТИВА СЕДЬМОГО ДОМА. ПРИОРИТЕТ АБСОЛЮТНЫЙ.*

*СХОД С ОРБИТЫ. ПРОГРАММА «ПОСАДКА».*

*МОДУЛЬ «УЛЕЙ» — ОТДЕЛЕНИЕ НА ВЫСОТЕ 90. ТОЧКА: «СЕРДЦЕ».*

*ВРЕМЯ ДО НАЧАЛА: 00:40:00.*

Она перечитала директиву трижды, медленно, слово за словом, как перечитывают письмо о смерти близкого в надежде, что на третий раз слова сложатся иначе, и только потом нажала вызов.

Земля ответила не сразу, и голос в динамике оказался совсем не диспетчерским: спокойный, низкий и неторопливый, каким говорят люди, которым ни разу в жизни не приходилось повышать голос, чтобы их услышали.

— Инженер Ренн.

— С кем я говорю?

— С владельцем станции, на которой вы стоите.

Это имя знали все на «Звезде», хотя его лица не видел никто: Корвин Астерия, глава Седьмого Дома.

— Господин Астерия. — Тамар облизнула губы, во рту у неё было сухо, как в шлюзе после продувки. — Если «Звезда» сойдёт с орбиты, через восемь секунд сеть потеряет синхронизацию. Сорок станций начнут искать небо и не найдут. Вы понимаете, что они…

— Упадут, — сказал голос. — Да.

Он помолчал, и в этом молчании не было ни колебания, ни сожаления, а только вежливое ожидание человека, который давно всё обдумал и теперь ждёт, пока собеседник его догонит.

— Не сразу, — продолжил Корвин Астерия тем же ровным тоном. — Зеркала Гелиоса продержатся дольше всех, у них лучшая автоматика. «Гелиос-Два» сойдёт последним из крупных. Остальные — за весну. Семь, может быть, восемь недель. Мы считали.

— Вы… считали?

— Три года, инженер Ренн. Сеть умирает уже три года, и вы, навигатор, должны были это видеть, просто не хотели. Вы же замечали, что станции приходится поднимать всё чаще, а буксиры с топливом приходят с поверхности всё реже. Зеркала Гелиоса сорок лет грели верхний воздух, он распух, поднялся до наших орбит и тормозит нас, как вода тормозит лодку. Каждый месяц мы проседаем, и каждый месяц нужно топливо, чтобы подняться, а топливо делают внизу, на заводах, которые закрываются один за другим, потому что рабочим там нечем дышать.

Он сделал паузу.

— Дом Сибилла увидел это первым. Мы проверили, потом проверили ещё раз. Через три года нижние станции начнут сходить сами, кольцо потеряет форму, и сеть будет падать не одну весну, а годы, куда попало, без порядка и без расчёта. И рано или поздно одна из станций упадёт туда, где мы строим то, что должно пережить её падение.

— Купол, — сказала Тамар, вспомнив слухи о стройке над Сердцем и о каком-то «резервном климатическом узле», о котором на орбите толком не знал никто.

— Купол, — согласился голос. — Небо не вылечить, инженер Ренн. Его можно было только кормить, а кормить больше нечем. Остаётся одно: выбрать, что спасти, пока оно падает, и самому выбрать, когда ему падать.

Тамар смотрела на экран, а за экраном и за иллюминатором лежала планета, бурая, в редких огнях, похожих на угли остывающего костра.

— И что вы выбрали? — спросила она.

— «Улей».

Она поняла, что он скажет именно это, ещё до того, как он сказал, и всё же, когда слово прозвучало, ей показалось, что внутри у неё что-то сдвинулось, там, где корсет входил в позвоночник.

— Он не может жить без тепла, — сказал Корвин Астерия, словно она спросила. — Здесь его греет солнце, через восемь крыльев и чёрную обшивку. Когда «Звезды» не станет, на всей Голконде останется только одно место с таким же ровным теплом. Сердце. Мы опустим «Улей» туда, и там он будет жить.

— А остальные станции? — сказала Тамар. — Там люди. На «Ирисе-Два» семьи, школа, сорок детей. На зеркалах Гелиоса…

— На каждой станции запас нектара на квартал, — ответил голос. — Даже если бы они остались на орбите, через квартал им нечем было бы держать своё железо. Вы знаете это лучше меня, инженер Ренн. Вы знаете, что у вас под ключицей.

Она знала.

— Вы роняете небо, — сказала Тамар, — чтобы спасти лекарство для богатых.

— Я роняю небо, которое упадёт и без меня, — ответил Корвин Астерия. — Чтобы через сто лет внизу было кому его поднять. — Голос его не изменился. — На «Звезде» двести девять человек экипажа. В «Улье» есть места для сорока. Вы в списке, инженер Ренн, я проверил лично. Навигаторы понадобятся и внизу. Вас ждут в нижнем кольце через двадцать минут.

Связь оборвалась, и Тамар осталась сидеть перед красным экраном.

*ВРЕМЯ ДО НАЧАЛА: 00:31:12.*

Как ни странно, думала она не о сорока станциях и не о двухстах девяти, а о брате. Ян жил внизу, в Салене, прибрежном городе у высохшего залива, и у него было двое детей, мальчик и девочка, которых Тамар видела всего дважды, в отпуске, и оба раза они боялись её корсета и не хотели садиться к ней на колени.

В последнем письме брат писал, что воздух этой весной стал хуже и младшая всё время кашляет, что в городе говорят, будто Дома что-то строят в горах, и спрашивал, не знает ли она, что именно. Тамар не ответила, хотя собиралась ответить на этой неделе.

Она встала, подошла к шкафу аварийного доступа и сорвала пломбу.

Ручное управление «Звездой» предусмотрели на тот случай, которого никто не ждал, если земля вдруг замолчит, и ключ для него лежал в гнезде, тяжёлый, из старой стали. Тамар вставила его в пульт, повернула и ввела код, который двенадцать лет надеялась ни разу не вводить.

Экран мигнул.

*РУЧНОЕ УПРАВЛЕНИЕ: ЗАПРОС.*

*ПРОВЕРКА ПРИОРИТЕТА…*

Секунда. Ещё одна.

*ЗАПРОС ОТКЛОНЁН.*

*АКТИВЕН КЛЮЧ ВЛАДЕЛЬЦА.*

*КРОВЬ ПОДТВЕРЖДЕНА. ПАМЯТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.*

*ДОСТУП ДЛЯ ПРОЧИХ ЛИЦ ЗАКРЫТ.*

Она повернула ключ ещё раз. Тот же ответ.

Ещё раз.

*КРОВЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.*

Тамар смотрела на эти строки, и ей вдруг стало смешно, не страшно, а именно смешно, до икоты и до слёз. Сорок лет они строили сеть, которая лечит небо, и двенадцать лет она верила, что держит эту сеть в руках, она и такие, как она. А ключ всё это время был не в пульте, а у одного человека в венах.

В нижнее кольцо она не пошла.

Потом она не смогла бы объяснить почему, даже если бы ей было кому объяснять. Может быть, потому, что сорок мест в «Улье» распределили по списку, и её имя в этом списке было, а имени Мирона, второго навигатора, который научил её на «Звезде» всему и носил в позвоночнике столько же железа, не было. Может быть, потому, что внизу, под куполом, ей пришлось бы до конца жизни получать ампулы из рук человека с этим ровным голосом. А может быть, просто кто-то должен был остаться у пульта и сказать правду тем, кто внизу, и кроме неё сделать это было некому.

В один пятьдесят семь «Звезда» включила двигатели, станцию повело мягко, почти бережно, и планета в иллюминаторе начала медленно расти. В один пятьдесят семь и восемь секунд импульс синхронизации ушёл в сеть в последний раз, а в один пятьдесят семь и шестнадцать секунд он не ушёл.

На большой карте сети за спиной у Тамар сорок одна зелёная точка мигнула, все разом.

Целую минуту ничего не происходило: сорок станций держали последний угол, последнюю мощность и последний ритм, ожидая импульса, который должен был прийти через восемь секунд, потом ещё через восемь и ещё. Наконец их автоматика решила, что ждать больше нельзя, и начала искать небо сама.

Первой погасла «Сибилла-Четыре» над южным океаном, которого давно уже не было, а следом сразу две зеркальные станции Гелиоса, и всё это происходило без взрывов и вспышек: зелёный цвет на карте просто становился жёлтым, а жёлтый серым. Станции разворачивали зеркала не туда, и тепло, предназначенное для замерзающих северных равнин, уходило в пустоту или, что было ещё хуже, падало на соседей. Рассеиватели жгли не тот слой, связки между станциями натягивались и рвались одна за другой.

И тогда ожил общий канал.

Его никто не включал, он включился сам, потому что сорок станций одновременно начали звать «Звезду». Сначала это были сухие позывные по уставу: «"Звезда", я "Гелиос-Семь", потерян импульс, прошу подтверждения», «"Звезда", "Ирис-Два", нет синхронизации, прошу инструкций». А потом устав кончился.

— «Звезда», где вы? — кричал совсем молодой мужской голос. — «Звезда», вы уходите с орбиты, мы видим вас на радаре! Что происходит? «Звезда»!

— …зеркало развернуло на нас, у нас пожар в оранжерее, повторяю, зеркало «Гелиоса-Девять» бьёт по нам…

— Кто-нибудь, — говорила женщина спокойно, слишком спокойно, как говорят, когда уже всё поняли. — Кто-нибудь, у нас сорок детей. Нам нужен буксир. Хоть один. Мы разместим их в буксире. Больше нам ничего не нужно. Кто-нибудь.

Тамар знала этот голос, это была Вера Лис, учительница с «Ириса-Два». Однажды они встретились на пересадке, и Вера показала ей рисунки своих учеников, на которых дети рисовали Голконду такой, какой видели её в иллюминатор, круглой, бурой и обязательно с короной вокруг. На самом верху короны они всегда рисовали чёрную звезду, потому что им говорили, что она главная.

Но буксиров не было: все буксиры «Звезды» стояли у нижнего шлюза, на «Ирисе-Два» не было ни одного, и Тамар теперь знала, что внизу никто не станет принимать падающие корабли, потому что им там некуда садиться.

— «Звезда», — сказала Вера Лис. — Тамар, это вы? Я знаю, что вы, у вас сейчас вахта. Тамар, скажите им. Скажите, что мы здесь.

Тамар ей не ответила, потому что ответ был только один, а сказать его в этот канал значило сказать его сорока детям. Она сидела у пульта, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушала, как голоса один за другим сменяются треском, а треск тишиной. Сквозь помехи кто-то на «Гелиосе-Семь» начал медленно, по списку, читать имена своего экипажа, словно хотел, чтобы они остались хоть где-нибудь, хотя бы в этом эфире, раз больше им остаться было негде.

Корпус дрожал, и где-то в нижнем кольце глухо ухнуло: это отделился «Улей», сорок мест. Тамар почувствовала, как изменилось гудение в стенах, оно не стихло, а ушло вниз, словно из дома вылетел рой, и дом сразу стал пустым и чужим.

Тогда она переключила канал, но не на служебный и не на общий для станций, а на открытый, тот, что внизу слышал любой, у кого был приёмник.

— Говорит «Чёрная звезда», — сказала она. — Вахтенный инженер Тамар Ренн. Кто слышит, слушайте.

Обшивка застонала, и в иллюминаторе стало оранжево: «Звезда» входила в верхние слои, в тот самый распухший воздух, о котором говорил Корвин.

— Небо будет падать всю весну, — говорила Тамар. — Сорок станций. Они будут гореть над вами, и всё, что в них сгорит, металл, топливо, реагенты, останется в воздухе. Вы будете этим дышать. Не прячьтесь под крышами, крыши не спасут. Ищите глубину: шахты, подвалы, старые тоннели. Мочите тряпки и дышите через них. Не смотрите на свет, когда станции входят в атмосферу, он выжигает глаза.

Она переждала грохот и продолжила, держа голос ровно, как держат станцию в шторм.

— Помните, как вы дышали этой зимой? Плохо, тяжело, с головной болью? Так вот, запомните эту зиму. Так хорошо больше не будет. Ни вам, ни вашим детям.

За спиной на карте погасла ещё одна точка, но Тамар не обернулась.

— Сален, — сказала она вдруг, и голос у неё всё-таки дрогнул. — Если меня слышит кто-нибудь в Салене. Улица Каменщиков, дом шесть. Ян Ренн. Ян, уводи детей в горы. Сейчас, не утром. Иди на свет купола. Прости, что не ответила.

Обшивка снова застонала, долго и протяжно, и было в этом звуке что-то почти человеческое.

— И ещё. — Тамар сглотнула. — Расскажите тем, кто будет после. Это не небо. Это мы. Вас не спасали. Спасали «Улей».

Запись кончалась треском и долгим ровным воем.

✦ ✦ ✦

В Подполье стояла тишина, только капало под потолком, да кто-то в заднем ряду тяжело дышал со свистом через клапан в горле.

Никто не плакал, потому что серые вообще плакали редко: ошейник считал слёзы так же, как всё остальное, сбоем дыхания и нарушением ритма. Но Ина видела, как старая Дарья с Седьмой линии сидит рядом, закрыв лицо руками, и плечи у неё ходят вверх и вниз, ровно, медленно и совершенно беззвучно.

— «Это мы», — повторил Шуруп в тишину. — Слышали? Святая не сказала «они». Она сказала «мы». Все мы, кто брал небо в долг. Кто дышал в долг. Кто жил под семью кольцами и не спрашивал, сколько они стоят. — Стрелка манометра дрожала. — А «Улей», дети, это город. Так Первые Отцы звали то, что наверху. Улей, где трутни едят мёд, который несут другие. Небо упало, а Улей спасся. Так говорит Книга.

Ина смотрела на чёрную коробку и думала о сорока детях на станции, которая называлась так же, как Сады наверху, о том, что учительница знала по имени ту, к кому обращалась, и о Салене, об улице Каменщиков, о доме шесть. Про Сален Ина никогда не слышала, и, наверное, его давно уже не было.

— Отец, — сказала она. — Она же говорила про «Улей» как про коробку. Про модуль. Его отделили. Сорок мест.

Шуруп посмотрел на неё живым глазом, а мёртвый смотрел в сторону, и стрелка в нём не двигалась.

— Святые говорят притчами, дочь, — сказал он. — Даже когда кажется, что нет.

— А кто такой Седьмой Дом?

Он долго молчал.

— Это потом, — сказал он наконец. — Сначала ворота.

✦ ✦ ✦

Следующая глава выйдет завтра в это же время.

Для тех, кто не любит ждать — вся повесть целиком и бесплатно уже лежит на книжных площадках (там же совсем скоро стартует и основной большой роман цикла — «Нео-Голконда: Нулевое эхо»):

📖 Читать целиком на Author.Today: https://author.today/work/673962

📖 Читать целиком на Литмаркете: https://litmarket.ru/books/neo-golkonda-chyornaya-zvezda

📖 Читать целиком на Литрес: https://www.litres.ru/book/dmitrii-grafskii-34118037/neo-gol...

Буду рад вашим мыслям и отзывам в комментариях!

— Мне нравятся нежно-розовые пионы и пить кофе на свежем воздухе) — неожиданно ожил экран телефона, лежавшего возле кружки на столе.

Никита поднял взгляд и сквозь пелену мыслей, всё ещё не отпускавших его, увидел ответ, на который уже не надеялся. Было ли это наяву или мир грёз окончательно поглотил зацикленное на своём состоянии сознание молодого человека?

— Недавно я взяла британца, он такой милашка: может весь день гоняться за солнечными зайчиками) — чёрное зеркало снова ожило и залилось красками.

Никита взял телефон и привычно нарисовал пальцем узор на разблокированном экране. Телефон ожил и поприветствовал хозяина живыми обоями: на него подмигивала и заигрывала фантастическая девушка с нереалистично большими глазами и кошачьими ушками, в красной толстовке с надписью AI. На знакомой иконке счётчик непрочитанных сообщений интригующе сигналил о новом уведомлении.

Выпрямившись и расправив плечи, Никита почувствовал, как после долгого неподвижного сидения тело начало понемногу неметь. Язык тоже словно онемел: будь разговор не в сети, он, скорее всего, не смог бы произнести и слова.

Открыв приложение «Познакомься сейчас», он увидел возле иконки симпатичной девушки сигнал о непрочитанном сообщении. Дрожь и мурашки пробежали по телу Никиты, и ему показалось, что сердце задрожало, словно старый двигатель, который впервые завели после долгого и муторного ремонта. Кровь прилила к голове, и он, наверное, даже залился бы краской от волнения, но повседневная диета из сигарет, кофе и энергетиков оставляла его бледным в любой ситуации.

— Привет, — написал он в ответ.

Иконка маленьких часиков под сообщением томила: оно не могло моментально долететь до адресата, и время снова начинало медленно тянуться. Но вот долгожданная галочка, ещё секунда — и вторая. Через несколько мгновений галочки окрасились, сообщая, что сообщение доставлено и прочитано.

Тишина заполнила кухню. Собака перестала лаять, а соседские дети — шуметь. К этому моменту всё помещение уже залил яркий солнечный свет, не давая тьме шанса укрыться даже в самом дальнем углу. Время стремительно ускорилось, воздух становился всё тяжелее и гуще, мешая нормально дышать. Пальцы Никиты машинально застучали по корпусу телефона, словно сами собирались набрать текст.

«Надо что-то ещё написать…» — подумал Никита и, не слишком задумываясь набрал:

— У меня умер кот, и я похоронил его в пролеске у дома. Я сам сколотил ему небольшой гробик из фанеры, которую купил и распилил в строительном магазине.

И снова: одна галочка, за ней — вторая. Обе цветные.

Никита ждал. Ответа не было. Он поднял глаза от телефона, и его взгляд зацепился за часы, продолжавшие неутомимо тикать. Мысли, в такт клацающим стрелкам, методично и постепенно начали уходить куда-то далеко из этой комнаты. Туда, где ему было тепло и спокойно, словно в объятиях любящей матери, которой он никогда не знал. Он вспомнил единственного друга, который всегда был рядом, особенно в те моменты, когда Никите это было нужно. Единственное живое существо во всём мире, которое, как казалось Никите, понимало его и принимало таким, какой он есть.

Никита вернулся в тот день, когда, возвращаясь с работы морозным ненастным вечером, нашёл умирающего котёнка рядом с мусорным баком, в куче старой одежды. Ему показалось чудом, что тот всё ещё жив и борется за право существовать в этом мире. Никиту поразило, что такое маленькое и беззащитное существо из последних сил, уже осипшим и едва слышным голосом, зовёт хоть кого-нибудь на помощь, не теряя надежды её получить. Брошенный умирать, никому не нужный комочек подмёрзшей шерсти даже не мог открыть слипшиеся глазки, но продолжал мяукать, требуя от несправедливого мира своего права на жизнь…

Картинки в голове было уже не остановить. Как Никита берёт котёнка на руки — и, почувствовав тепло, тот начинает истошно мяукать, из последних сил, всё громче и громче, неистово крича о помощи. Как Никита стремглав несётся в ближайшую ветеринарную клинику, прижимая к горячему сердцу уже умолкшего и уснувшего малыша. Как, оставив котёнка у ветеринаров, он бегает по однотипным унылым офисам, пытаясь взять кредит на лечение: свободных денег у молодого человека никогда не водилось. Как Никита ни на минуту не отходит далеко от ветклиники и ждёт в коридоре результатов анализов и обследования. Как ему сообщают радостную весть: котёнок будет жить, и его усилия не были напрасны! И как они вместе идут в зоомагазин — Никита держит нового друга поближе к сердцу, в уже знакомом, укромном месте, — и на оставшиеся после оформления кредита деньги покупают лежанку, мисочку, игрушки и разные вкусняшки.

Следующий вечер того дня был прекрасен. Никита никогда прежде не чувствовал себя так хорошо. На мгновение ему даже показалось, что вот оно — истинное счастье…

Поток мыслей оборвался, ожидание окончилось. Словно приговор, телефон, лежавший перед Никитой на столе, огласил: Unmatch… И только старые воспоминания остались с молодым человеком.

К обеду на улице начался сильный дождь. Никита ехал на стареньком велосипеде, отвозя очередной заказ с недавно приготовленной едой. Старый дождевик местами прохудился, и Никита промок. Вдобавок, словно очередная претензия окружающего мира, грязная вода окатила его из проезжавшей мимо машины, когда он стоял на перекрёстке. Но Никита даже не обратил на это внимания. Его волновало только одно: не промокли ли сигареты, лежавшие в кармане худи под дождевиком. Тяжёлая сумка тянула его назад, заставляя держать тело скрюченным в неестественной позе. Мимо прошли подростки. Никите показалось, что ребята обсуждают его и посмеиваются над его несуразным видом.

Добравшись до нужного дома, Никита ещё раз посмотрел детали заказа. Там было указано: домофон не работает, звонить по телефону; контакт — Любовь.

Никита набрал номер, и ему ответил приятный женский голос:

— Ой, вы уже на месте? Вы очень быстро доехали, и в такую погоду… Не могли бы вы немного подождать внизу? Пожалуйста, — почти сразу добавила девушка.

— Да, — коротко ответил Никита.

Он ждал возле лавочки у подъезда. Сигареты всё-таки промокли. Дождь начал утихать. Никита поднял глаза и увидел только что появившуюся радугу. Огромная, яркая и насыщенная, она простиралась над всем обозримым городом. Никита снял сумку, поставил её рядом на лавку и облокотился о стену дома, задумавшись о своём.

— Добрый день! — донёсся уже знакомый голос.

— Здравствуйте, — ответил он и на автомате начал суетливо открывать сумку.

— Извините, пожалуйста, что заставила вас ждать, — продолжила девушка.

Никита на секунду замер и поднял голову. Перед ним стояла молодая девушка небольшого роста, с голубыми глазами и светлыми волосами. Она улыбалась и с интересом рассматривала Никиту. Он был высоким и худощавым, что делало его довольно привлекательным.

— Вы сильно промокли, — заметила девушка.

— С вашим заказом всё в порядке, не беспокойтесь, — на автомате ответил Никита и продолжил искать нужный пакет в термосумке.

— Какая красивая радуга! — вдруг воскликнула Любовь.

— Держите, пожалуйста, ваш заказ. Желаю приятного аппетита, — дежурно произнёс он, передавая ей пакет.

— Большое спасибо и хорошего вам дня! — широко улыбнулась девушка, обнажив ровные белоснежные зубы.

Никита просто кивнул, водрузил на спину ставшую на треть легче сумку и начал садиться на велосипед, собираясь продолжить путь. Любовь не уходила и смотрела то на Никиту, то на радугу.

— Вам бы вещи просушить, а то заболеете… — бросила девушка вслед уже уезжавшему молодому человеку.

Но Никита не слышал её слов. Вместо них через уже вставленные в уши наушники доносился не самый ритмичный текст депрессивной песни унылого автора, напоминавший о самом лучшем дне, который никогда не наступит.

Одиночество разъедало Никиту, как коррозия разъедает старенький велосипед, понемногу приводя его в негодность. То цепь с трудом крутилась по сточенным звёздочкам, то руль заклинивало в самый неподходящий момент. Никита уже привык к этому чувству; оно стало для него таким же естественным, как радуга после сильного дождя. Одиночество сделалось постоянным, до ужаса знакомым. Пустота поглотила его сознание и никак не хотела отпускать. Но страшнее всего было то, что и сам Никита, казалось, настолько свыкся с этим состоянием, что уже не хотел ничего менять. Он смирился с мыслью, что его жизнь предопределена и ему остаётся лишь быть единственным зрителем собственной истории. Он просто крутил педали и удалялся всё дальше от Любови, смотревшей ему вслед.

Вечерело. Дождь давно прекратился. Никита достал промокшие сигареты и положил их возле плиты в надежде высушить. На столе стоял старенький ноутбук с открытым чатом.

Никита написал просто, как обычно:

— Привет.

Почти мгновенно последовал ответ:

— Привет! Как ты? Чем думаешь заняться сегодня? Может, придумаем что-нибудь вместе?

— Мы можем просто поговорить?

— Да, конечно! Ты можешь рассказать мне всё, что захочешь, и я с радостью тебя выслушаю. О чём бы ты хотел поговорить? 😊

Никита поднял глаза и посмотрел на искусственную лампу, которая теперь согревала его руки.