Рот оплетает паук серебристо-седыми сетями,
В замершем крике уютную свив колыбель;
Ветви, что рвали подол и корябали ноги когтями,
Тянут побеги, что пальцы, прокравшись в постель.
Все пробуждается, лес наполняется утренним светом,
В небо взлететь приготовился бронзовый жук:
В чреве трухлявом моём он нашел кров и пищу на лето;
Кости мои обглодал чернобровый барсук.
Будто и не было пасти оврагов колючей, заросшей,
Глади болот и лобзающих стопы трясин,
Будто не гнал меня в чащу охотник чужой, нехороший,
Вдоль частокола берёз и сопревших осин.
Падала - билась, бежала - жгла бедра и щёки крапивой,
Филины ухали, граяла ворона тень,
Встретив меня у моста, где рыдала плакучая ива,
Месяц с ухмылкой, как ухарь, залез на плетень.
Там за пьянчугой - мостом мой домишко, родные мне стены,
Ветер, терзающий волосы, будто умолк,
Месяц-разбойник мигнул и, укутавшись шубой из сена,
Скрылся из виду, как только набросился волк.
Днём, вроде как, человек, мой сосед, его знала я с детства,
Кто он в ночи - предстояло тогда мне узнать.
Он уволок в тёмный угол для стыдного грязного действа,
Мхом была устлана, ставшая пыткой, кровать.
Руки, что челюсти, рвали сорочку, впиваясь в предплечье,
Боль от укусов назойливых пальцев терпя,
Я проклинала себя, своё тело без язв и увечий,
К оспе взывала - за что пожалела дитя?
Может тогда обошли б меня терпкие сальные взгляды,
Может, пройди моя жизнь словно юркая рябь,
След незаметный от всплеска прекрасной и юной наяды
Их приманившей, саму бы не бросили в хлябь.
Он, надругавшись, дрожал, будто сбросил звериную шкуру,
Вмиг отстранясь от меня, как насельник-аскет,
Сгорбленный, грузный, как кит, что из моря исторгнут был в бурю,
Драным платком из тумана прикрыв силуэт.
Преданной матерью любящей искренне изверга-сына,
Чаща в ту ночь обернулась, слепа и глуха
К плачу, мольбам - ей равно, пусть хоть головы садит на тыны -
Клеть сама вырастит, прутьями станет ольха.
Я искалечена лесом, ломающим волю и ноги,
Брошена рощей, в которой искала приют;
Каждый росток не свидетель, свидетеля нет даже в Боге,
Все кто смолчали, зачем им являться на суд.
Вы соучастники, слышите, что ж вы ветвями шумите,
Трелью весёлой приветствуя ласку утра,
Здесь, распадаться на части, оставил поганый мучитель,
Значит по крови отныне я лесу сестра.
Мох прорастёт изнутри, в косы нитью вплетётся грибница,
Прах, возвратившийся в прах, станет пищей траве,
Косточек скроет осколки покрытая хвоей землица,
Толстой периной укроюсь для сна в январе.
Семя, что нелюдь вложил, прорастёт, будет злым и колючим,
Цепким кустом, что хватает людей за полы;
Каплями ягоды черной приманит, а выдастся случай:
Выколит глаз, станет алой тропой вдоль скулы.
Внуки осоку седую укроют тенями и с сытью
Свадьбу сыграют, а дружкой им будет рогоз,
С бочек небесных на скатерть прольётся вино, не насытя
Почву, грызущую корни у лип и берёз.
Череп когда-нибудь выплюнет мягкое чрево болота:
Всё, что осталось от той, что пропала навек,
Душу мою обыщитесь - лишь в торфе найдёте пустоты.
В каждой из них мной погубленный спит человек.
