Этот сюжет — из знаменитого фантастического рассказа американского писателя Альфреда Бестера (Alfred Bester) «Номер уловки» (в другом переводе — «Исчезновение» / Disappearing Act, 1953 год).
О чем эта история?
Действие происходит во время жестокой войны будущего. Руководство страны решает сделать общество идеальной «машиной для победы» и полностью перестраивает его по принципу абсолютной специализации. Каждый гражданин от рождения и до конца дней превращается в узкого, доведенного до совершенства профессионала в своей конкретной сфере: инженеры, техники, логистики, военные эксперты. Все общество функционирует как гигантский отлаженный механизм, где нет места ничему «лишнему».
Вдруг на фронте и в тылу начинают происходить странные вещи: солдаты, находящиеся в госпиталях, внезапно и бесследно исчезают прямо на глазах у потрясенных врачей.
Пытаясь разгадать эту загадку, власти по очереди привлекают лучших специалистов со всей страны — физиков, психологов, философов и историков. Проведя расследование, привлеченный эксперт-историк заявляет генералу, что для понимания природы этих исчезновений (люди буквально «уходят» в другие реальности силой воображения и грез) нужен поэт — человек, способный мыслить образами и создавать мечты.
Генерал тут же отдает приказ найти поэта. После долгих поисков по всей стране выясняется страшная истина: в их идеально оптимизированном, сугубо практичном и профессиональном мире не осталось ни одного поэта — система образования и всеобщая специализация полностью истребили эту профессию за ненадобностью.

Который день не сплю, не ем,
всё мучают вопросы:
Откуда я? Куда? Зачем? - гудят они  как осы.
Мне словно больше не броня
привычный катехизис,
Наверно кризис у меня, но очень странный кризис:
Не помогает алкоголь и нет от секса радости,
А лезут в голову гурьбой одни сплошные гадости.
Я стал как будто сам не свой, а был почти нормальный,
Похоже, кризис не простой, а экзистенциальный.
И вот, на службе я три дня беру без содержания,
Чтоб разобраться не спеша в основах мироздания.
Сказал супруге, что в запой, а сам в библиотеку,
Набрал там Канта и Фуко, и как его... Сенеку.
И чтоб два раза не вставать, еще всего по мелочи
тут вам конечно не кабак, но долго ли умеючи.
Хотя смотрю  я свысока на всякие приметы,
Подальше спрятал, от греха, все острые предметы.
Сначала в ход пошел Камю, по маленькой, для старта,
Потом его я шлифанул Спинозой и
Декартом.
Когда же тёплая волна накрыла организм,
Я понял, что одна херня марксизм и гностицизм.
И следом Сартра засадил, с горла и без закуски,
И даром то что он француз, а я его по-русски.
И кажется, ещё чуть-чуть, и вот прозрею я,
Но чувствую, сейчас стошнит от факта бытия.
В мозгах туман, мутнеет взор, трясёт как в абстиненции,
На кухне вешай хоть топор от этой трансценденции.
Когда с форзаца у виска крутить стал Эпикур,
Я понял, всё, хорош дурить, пора на перекур.
И вдруг, как будто, подо мной образовалась яма,
Я помню, смутно, как уснул на томике Хайяма.
Мне снился очень  странный  сон, ко мне явился сам,
Гийяс-ад-Дин Абу-аль-Фатх Омар ибн  Хайям.
К столу подвинув табурет он глянул на завал,
И как родному, тет-а-тет, спокойно так сказал:
Послушай, меня, отрок, я дам тебе совет,
не стоит видеть смыслы, где их в помине нет
Отбрось оковы бытия и предрассудков цепи,
"Don’t Worry",  говорит Хаям, "Don’t Worry and Be Happy».
Ведь все, примерно, сущее, сказал Омар Хайям,
Стремится к форме шара и катится к хуям.
И вот, как только получил я это откровение,
Катарсис сразу наступил и умиротворение.
Зачем метался как чумной я в философском шторме?
Раз всё идёт само собой к столь совершенной форме!
Теперь с тоскою не гляжу в узор на ковролине,
И на диване не сижу с ногой в одной штанине.
И да, супруга говорит, я стал неотразим:
Вернулись сон и аппетит, наладился интим.
Вот так вот, походя, Хайям открыл мне мудрость века,
Не то что этот хер с горы, ну как его... Сенека.

Корейский народный поэт Ким Чун Су, вдохновленный произведениями Достоевского, выразил свое восхищение в своих работах. Сборник "Одержимый Достоевским", составленный Ким Чун Су, содержит персонажей из романов Достоевского, таких как Раскольников, Соня, Мармеладов, Анастасия, Алеша и Иван.

Это серия стихотворений, посвященных человечности, греху и спасению, а также сущности Бога и человека. Ким Чун Су уже не спросить, в чем он черпал вдохновение у Достоевского. Может быть, ангелы, которые остались с обоими писателями, уже знают?

В чащобе густой, там, где шелест подлеска,

Где мох под ногой, в паутинке — в росе,

Без всякого шумного, лишнего блеска

Идеями жил человек на земле.

И нет там тоске, сантиментам и слёзам —

Он знает: есть в жизни важнее дела,

Чем жить просто так, упиваяся в грёзах

Для русских, для братьев валил он леса.

А там, на войну, этот лес отправлялся,

Спасая ребят — блиндажом и теплом.

Ценою всей жизни сей вклад измерялся.

«Работаем, брат!» — ему скажут потом.

Пусть путь его верный сегодня нелёгок,

Но главной наградой пусть будут слова:

«За нас! За победу! За мирный посёлок!

За то, что Россия осталась жива!»

И снимет усталость его как рукою,

Поймёт человек: всё он делал не зря.

«Своих не бросаем», — ответит герою.

Был сам он герой, для народа творя.

https://vk.ru/kiselevasiyatyarche

из письма А. М. САХАРОВУ, 1 июля 1922 г. Дюссельдорф

Друг мой Саша! Привет тебе и тысячу поцелуев.

....

Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом?

Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать — самое высшее музик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно. Ну и ебал я их тоже с высокой лестницы. Если рынок книжный — Европа, а критик — Львов-Рогачевский, то глупо же ведь писать стихи им в угоду и по их вкусу. Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички какают с разрешения и сидят, где им позволено. Ну, куда же нам с такой непристойной поэзией?

Это, знаете ли, невежливо так же, как коммунизм. Порой мне хочется послать все это к ебенейшей матери и навострить лыжи обратно. Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину. Еб их проеби в распроебу. Конечно, кой-где нас знают, кой-где есть стихи переведенные, мои и Толькины, но на кой хуй все это, когда их никто не читает.

Сейчас на столе у меня английский журнал со стихами Анатолия, который мне даже и посылать ему не хочется. Очень хорошее издание, а на обложке пометка: в колич. 500 экз. Это здесь самый большой тираж!

Фундаментальная электронная библиотека