Спустя четыре года я вернулся к своему первому и единственному посту на Пикабу, нашел свою модельку смерть-лампы и ради интереса прогнал через ИИ , может и вам понравится ? 🙃
Версия которую склепал в Paint 3D
ИИ-шный рендер 😛
Аннотация: Она пила воду у него из рук. Причины, которые могут привести к подобной ситуации, вообразить сложно, поэтому данный факт становится сигнатурой не только для них двоих, но и для блогера, охотящегося за городскими сумасшедшими, а также - для инопланетной службы безопасности.
«Мы вас ждали. Почему так долго?»
(с) Трэвис Тэйлор о возможном отношении к человечеству инопланетян в передаче «Пришельцы в древности», эпизод S16E08 – Космические странники»
«…гигантский шаг только для разума человека с планеты Земля…» «…и когда прорвавшиеся в большой мир наши коллеги встретят там тех, кто сделал это в других мирах и временах, то им скажут: «что так долго, тупицы?»»
(с) Д.С. Верищагин «Искусство»
Когда Тэй вошёл, Ирза стояла у панорамного окна, созерцая руины и холодное мерцание тлеющих над ними звёзд. Мёртвый город канувшей в лету цивилизации – таким в галактике Млечный Путь нет числа… Увидев шелковистые чёрные волосы, ниспадающие по обнажённым плечам до обтянутых серебристыми эластичными лосинами ягодиц, Тэй ощутил волнение в груди. Девушка не стала его томить и обернулась:
– Привет… – улыбнулась она.
Её лицо – белое-белое, а радужки – красные. Когда-то, в самом начале знакомства, Тэя это пугало, но он быстро привык к инопланетной красоте.
– Привет…
Тэй – лохматый брюнет, невысокий, бронзовокожий, с тёмными пигментными полосами на щеках и на лбу – наследство предков, прятавшихся в зарослях от хищников. На нём – облегающий костюм цвета хаки, память о разобщённых веках.
– Иди сюда… Посмотри… – Ирза отвернулась, погладила стекло, словно собираясь протереть.
Покосившись на утыканное компьютерными девайсами рабочее место Ирзы, Тэй прошёл через просторный квадратный зал со стеллажами, заваленными археологическими находками. Гулким эхом разносился по помещению звук шагов его ног, наступающих на гладкие пазловые плиты, отблёскивающие неоном. Лимонные подошвы его ботинок люминесцировали.
Ирза ждала. Тэй встал рядом, вытаращился на развалины. От Ирзы веяло энигматическими духами.
– Тебе же всё равно… – промолвила Ирза, наблюдая, как хмурится Тэй. – Хотя здесь – намного больше боли, чем в историях с похищениями…
Внезапно она повернулась к мужчине:
– Ты пришёл пожаловаться на Грэза…
В блеске зрачков Ирзы Тэю почудилась насмешка. На учёной женщине – короткий свободный топик, прозрачная серая сеточка.
– Ну, почему сразу «пожаловаться»? – скривил губы мужчина. – Посоветоваться…
– Что опять натворил Грэз?
– Мне кажется, он затеял похищение…
– Так я и знала! Ох уж, этот Грэз!
Тэй смущённо потупил взор.
– Работа есть работа… – пробормотал он. – В этом сезоне – прямо какая-то беда, с похищениями.
– Что конкретно выкинул Грэз?
– Он собирается ставить Хайнлайна на новый лад и ищет актрису. Он так написал в своём блоге. Как пить дать, рассчитывает на согласие на похищение!
– Не знаю, кто такой Хайнлайн…
– Был на Земле такой писатель, фантаст… В случае Грэза, ссылка на Хайнлайна – это сигнатура.
Ирза смахнула пылинку с груди специалиста по безопасности.
– Как это всё, что там происходит, называется на языке планеты Земля? – спросила она.
– На земном языке? Неземная любовь… Наверное…
Ирза скользнула к столу, присела, коснулась пальцами светящейся сенсорной клавиатуры, развернула перед собой голографическое досье. Тэй вцепился ногтями в подоконник, опёрся на него поясницей, скрестив голени.
– Я размышляла над этим делом… – задумчиво произнесла доктор исторических наук. – Ведь наши уже похищали землян…
– Да, Фредерика Валентича.
– Фредерика Валентича… Любовь – это тайное общество, знаешь, Тэй? Сначала – контакт «тет-а-тет», и только потом – контакт между организациями… Даже спецслужбам планеты Земля должно быть известно об этом…
Тэй напряжённо двигал челюстями.
– Извини… Я не понимаю...
– Двое – это отдельная культура, – сказала Ирза. – Что, если применить к ним принцип невмешательства? Пусть любятся!
– Нет, – замотал шевелюрой Тэй. – Если двоих считать за троих – в чём тогда смысл фазы «тет-а-тет»?
Ирза ткнула клавишу, погасила висящий перед глазами голубой текст и откинулась в кресле.
– Зачем ты прилетел, Тэй? Только честно. Мы же не можем решать за троих…
Тэй провёл пятернёй по векам.
– Мне хотелось с тобой встретиться. Поделиться…
– Ты чувствуешь, что наше время истекло, Тэй? Неальгирская любовь… – Ирза саркастически усмехнулась.
Тэй глубоко вздохнул; поджав уста, он втянул воздух ноздрями и, сосредоточенно уставившись перед собой, затопал к выходу.
– От чего они погибли? – уже в дверях, поворотившись и кивнув на постапокалиптический ночной пейзаж, бросил он.
– Они надеялись преодолеть демографический кризис. Приняли евгенические законы… Всё только усугубилось… Много ненависти… Они добили друг друга в междоусобных войнах. Вымерли… Я же не просто так… Здесь намного больше боли, чем в историях с похищениями.
– Ясно, – ответствовал Тэй, отводя взгляд.
Ирза вперилась ему в спину. Тэй покачал затылком, что-то пробурчал под нос, осторожно ступил вперёд… Створки перед ним разъехались, и скоро пришелец скрылся в коридоре. Он не слышал, как рыдает Ирза, уронив голову в ладони.
***
В хорошем баре вечера никогда не походят друг на друга. Всякий раз что-то происходит, но что именно – нужно привыкнуть видеть. В ту ночь в заведении с нелепым названием «Контакт», с портретом гуманоида над вывеской, нечто необычное творилось с момента открытия заведения. Возвышенная атмосфера всеобщего согласия ощущалась ещё перед концертом, а после него, когда основная часть публики укатила на такси, оставшиеся, в большинстве своём, сгрудились у стойки. Был среди них долговязый посетитель в шерстяной клетчатой рубашке навыпуск и джинсах, с носом заострённым и покрасневшим от загара, с пробором в тронутых сединой волосах и сетью морщин вокруг синих глаз.
– Я тебя узнал! – хмыкнул сосед, слева от него на стуле, поднимая кружку со светлым пивом: шатен, волнистые пряди по плечи, серьга в ухе, аккуратная бородка, белая бейсболка и серая футболка.
Они чокнулись с тихим звоном.
– Бывает, – ухмыльнулся импозантный мужчина, прихлебнув тёмного пива.
На стене мигали сложенные в ковбоя разноцветные неоновые лампы. Играла негромкая музыка…
– Подкаст «Осторожно, городской сумасшедший!» – довольный собой, патлатый повернулся к барменше, пухленькой и сексуальной. Её локоны выкрашены в зелёный, уста подведены тёмно-фиолетовой помадой, в языке, губе и ноздрях – пирсинг, а ещё – впечатляющий бюст и тесный чёрный топик, не скрывающий пупка на аппетитном животике.
– Ищейка Джон! – сухо улыбнулась она, демонстрируя осведомлённость.
– Точно, Ищейка Джон…
– Вот если бы донатили так же хорошо, как знали… – откликнулся блогер.
– Патрик! – протянул ему пятерню волосатый.
Они сцепили пальцы в «эпическом приветствии Арнольда».
– И что, этот городской сумасшедший? Который ищет девушку… Которая пила из его ладоней воду… И заворачивает пасхалки в комментарии на сайтах, просит передать для Беатрис… Ты нашёл его?
– Я не хочу спойлерить, – буркнул Ищейка Джон.
– Ну, для нас мог бы и спойлернуть… – неожиданно отозвалась красотка на розливе, так, что ютубер не устоял перед её чарами.
Он приоткрыл рот и тряхнул головой:
– Как тебя зовут?
– Мэгги.
– Мне кажется, этот городской сумасшедший и стример-аниматор Грейс – одно лицо… Мэгги…
– Грейса не знаю, – причмокнув напиток, молвил Патрик.
– Он делает мультфильмы при помощи нейросетей.
Мэгги нахмурилась.
– Вопрос в том, кто такая Беатрис, его жертва… – закончил Ищейка Джон.
– Ну, почему, сразу, – жертва, – поморщился Патрик. – В конце концов… Синтия же приняла предложение Кукурузного Хлеба. Знаешь эту легенду? «Кукурузный Хлеб любит Синтию!» Тоже ведь – городской сумасшедший был! – исписал весь город. История граффити… Хэппи-энд!..
Тут «проснулся» устроившийся по правую руку от Ищейки Джона лысый здоровяк в жёлтой, с чёрными каракулями, майке, перед ним – набор шотов и гамбургер с картошкой фри и сырным соусом на подносе.
– Как ты понял, что Грейс и есть тот городской сумасшедший? – полюбопытствовал он, откусывая от сочащегося яичницей бутерброда.
– Городской сумасшедший, конечно, псих, но не дурак, – начал Ищейка Джон так, словно включил веб-камеру. Он обвёл присутствующих голубыми очами. – Много вам известно случаев, чтобы девушка пила воду из ладоней парня?
Судя по озадаченным физиономиям слушателей, никто из них с подобными инцидентами не сталкивался.
– Бинго! – возликовал Ищейка Джон, громко поставив сосуд с остатками шоколадной жидкости на стол. – Это – сигнатура! Что-то настолько редкое, что об этом могут знать очень немногие люди… И – девушка. Да, девушка. Она должна знать…
– Да, загрузил… – залыбился Патрик. – Зачем парню может понадобиться поить девушку водой из ладоней? Вот поэтому я тебя и смотрю!
– А как насчёт донатов?
Патрик опустил взор, а Ищейка Джон рассмеялся.
– Ты не закончил, – напомнила Мэгги.
– Ах, да… – возобновил Ищейка Джон. – И вот, натыкаюсь я у Грейса на такую запись в блоге… Он собирается ставить Хайнлайна на новый лад и ищет актрису... Ну, знаете, прототипы персонажей, может быть, озвучка… И тут меня осенило… Грокнуло! «Грок» на марсианском означает «пить»! Кто-нибудь из вас читал Хайнлана? «Чужак в стране чужой»?
– Разве у Хайнлайна воду пили из рук? – выразил недоумение Патрик.
– Должно быть, это – Хайнлайн на новый лад, – серьёзно заявил блогер. – Я понял, что это могло случиться в театре, во время постановки Хайнлайна. Они могли разыгрывать сценку… Не зря меня называют Ищейкой Джоном!
– Ты сам себя так назвал! – едко ввернул бритоголовый толстяк, протёр салфеткой у себя под носом и опрокинул металлическую рюмку в горло.
– Я неточно выразился…
– Просто с таким погонялом легче найти донатеров.
– Я навёл справки о всех постановках Хайнлайна в этом городе, за многие года, – проигнорировал реплику оппонента Ищейка Джон. – Связался с актёрами, с руководителями театров… Театры действующие и закрывшиеся… Любительские театры и профессиональные…
– Чего только не сделаешь ради денег, – продолжал язвить жирдяй.
– В общем, я нашёл тот театр и встретился с руководительницей труппы в кафе. Они ставили Хайнлайна пятнадцать лет назад… Тот театр давно закрылся.
Ищейка Джон выцедил последние капли пива и протянул кружку Мэгги.
– Повторить?
– Да.
Воцарилось молчание.
– И что сказала руководительница труппы? – нетерпеливо поторопил Патрик.
– Она сказала, что этих людей знает, но имён не назовёт.
– Печалька, – вздохнула Мэгги, наполняющая кружку из бочонка.
Снова повисла пауза…
– То есть, даже про Грейса, что он и есть тот городской сумасшедший – это неточно, – оборвал безмолвие верзила со складками на затылке и бликами от люстры на словно отполированной макушке.
Ищейка Джон принял кружку из дланей Мэгги.
– Так точно! – булькнул он и поперхнулся.
Патрик услужливо застучал кулаком по его спине.
***
Говорят, любых двух человек на планете Земля разделяют максимум семь рукопожатий. Сколько бы бритоголовый толстяк по имени Бэн не хаял Ищейку Джона, наклюкавшись, он тряс пятерню журналиста крепко, почти подобострастно, и лез обниматься.
Проснулся Бэн, разумеется, с похмелья. Погожий майский день настроения не поднимал. У алкомаркета бедолагу встретил местный дворник, цель сигаретного стрелка не была для Бэна секретом.
– Воскресенье – день тяжёлый! – напомнил, жадно забирая дозу курева, мрачному, как судьба бомжа, Бэну мужичок в грязной «олимпийке» и мятых тёмных брюках. Физиономия попрошайки – одутловатая, под глазами – мешки, бородка – клочковатая.
Вернувшись домой, Бэн выпил пива, которое принесло расслабление, освобождающее место для озарения. Он заказал в интернет-магазине дерматиновый бумажник. То был предлог. Во вторник, отсидев в офисе положенные восемь часов, Бэн примчался забирать заказ, а в действительности – приударить за Элис, худенькой зеленоокой девчонкой у кассы: розовое карэ и такого же цвета топик, татуировка на шее, стройные ножки и короткая джинсовая юбка с бахромой. Узнав посетителя, Элис снисходительно улыбнулась.
– Привет… – выдал Бэн.
– Здравствуйте…
– Мне стало стыдно в баре, расплачиваться со старого кошелька… – ни с того ни с сего заладил Бэн. – Там был сам Ищейка Джон! И я… Я решил приобрести новый.
– Кто такой Ищейка Джон? – радужки Элис весело блестели.
– Ты не смотришь Ищейку Джона?! – воскликнул верзила. – Шоу «Осторожно, городской сумасшедший!»
– Мне хватает шоу здесь.
– Здесь?
– Да, здесь!
– И что же здесь за шоу? – недоумевал Бэн.
– Ну, тут бывают такие заказы… – поразмыслив, откликнулась оператор выдачи, – Что лучше рассматривать плитку на потолке, чтобы не рассмеяться. Ну, там, резиновая кукла, например, пятьдесят кило, снизу она тяжелее, что естественно… Мы же заранее видим, что приходит, в каталогах…
– Парни из нашего района заказывают такое? – удивился Бэн.
– Да, ваш сосед, например, заказал. Я не скажу, кто, нам нельзя.
– Тайна исповеди! – изумился Бэн. – Да у тебя прямо как у священника…
– Можно сказать и так. Ваш портмоне! Будете проверять?
Ради приличия, Бэн разорвал плёнчатую упаковку, повертел изделие в перстах, отстегнул и застегнул лямку, заглянул внутрь, просунул ногти под карманы, Элис в тот момент изучала паутину под неоновой лампой. Тем не менее, ухажёр не собирался оставлять разработанный в выходные план.
– Значит, про городского сумасшедшего, который просит передать Беатрис, что ищет её, ты ничего не слышала? Ищейка Джон сказал, что она пила воду из рук того психа…
Между тем, в заведение вошли трое: стройная и статная русая женщина лет тридцати пяти, с усталым лицом и аккуратными круглыми грудями под синей, с блёстками, водолазкой, её внушительных габаритов муж – блондин с квадратным подбородком, в хлопковой рубашке, и – их ребёнок, мальчишка лет десяти, с волнистыми каштановыми кудрями по плечи.
– Вы берёте товар? – спросила Бэна Элис.
– Беру.
Элис отсканировала штрих-код, подтвердила выдачу и развернулась к новым клиентам. Однако, Бэн не намеревался отступать. Он лишь чуть посторонился и пялился на семью, копошащуюся в ширпотребе – лезвия для бритвы, саморезы, пепельница, наушники, игрушечный автомобиль, помада, а также – шмотки, с которыми мамаша скрылась в примерочной. Затем в помещение заявился высокий мужчина с орлиным носом и очень светлыми, почти белыми, прилизанными назад волосами – образовалась очередь...
– Вы что-то забыли? – бросила Бэну Элис.
– Я подумал, не оформить ли мне возврат, – неожиданно ляпнул Бэн. – Если Ищейка Джон настолько непопулярный, какой смысл перед ним рисоваться. Мой старый кошелёк мне подарила красотка с голливудскими пропорциями…
– О, боже! – вздохнула Элис и произнесла ровным стальным тоном: – Конечно же, Ищейка Джон – настолько, популярный. Просто я вкалываю по двенадцать часов в день, и у меня нет времени на ютуб… Но я оценила поворот… Девушка, которая пила у парня из рук – невозможно даже вообразить такую ситуацию…
– Ищейка Джон сказал, что, возможно, стример Грейс и тот городской сумасшедший – одно лицо! – радостно подхватил Бэн. – Грейс решил делать мультфильм по Хайнлайну, на новый лад, при помощи искусственного интеллекта, а «грок» означает по-марсиански «пить»! Она пила, потому что они разыграли Хайнлайна.
– Извини, мне надо работать! – почти умоляюще сложила губки бантиком Элис, практически интимно прошептала.
– Ваша ручка… – Бэн элегантно ухватил беспомощную Элис за запястье и поцеловал её кисть с тыльной стороны. – Я ещё вернусь…
Когда он вышел, окрылённый, Элис облегчённо выдохнула. Замужняя дама, наконец, выбралась из-за занавески с охапкой тряпья в подмышках, а Элис тем временем возилась со следующим посетителем.
– Вы берёте товар? – осведомилась Элис насчёт одежды.
– Беру, – тихо ответила покупательница и положила платья на стол, почему-то случайно коснувшись пальцами ладони Элис.
От взора сотрудницы не укрылось ни растерянное метание зрачков странной особы, ни стиснутые челюсти её мужа, ни испуганный взгляд пацана, ни напряжённая морщина на переносице гиганта с внешностью хищной птицы, того, кто ступил в зал последним.
***
Бенедикта боялась этого человека. Пятнадцать лет назад, ища себя, она посещала платные курсы актёрского мастерства в экспериментальном театре. Они ставили Хайнлайна, и парень тот представлялся Стивом. Он играл Майкла Валентайна, она исполняла роль Джилл. Согласно сценарию, который, разумеется, сильно отличался от оригинального произведения, Стиву полагалось вручить Бенни гранёный стакан с водой и изречь: «На Марсе «грок» означает «пить». Да не познаешь ты жажды, сестра! Пей до дна!» Но в решающий момент рука Стива дёрнулась, он выронил сосуд, и тот разбился, жидкость расплескалась на пол. Однако, Стив не растерялся. Устроители любительских постановок снимали помещение бывшей химической лаборатории, и арендодатели почему-то не позволили демонтировать раковину для мойки пробирок, которая уродливо торчала слева (если смотреть на неё со стороны сымпровизированного зрительного зала) от наспех сооружённой сцены. Стив отвернул кран, набрал в ладони воды и принёс Бенни. Бенни на секунду заколебалась и не придумала ничего лучшего, кроме как хлебнуть из протянутых дланей партнёра.
Нравился ли Бенни Стив в ту пору? Впоследствии девушка многократно задавала себе этот вопрос. По крайней мере, он был ей симпатичен. Как отреагировала бы Бенни, если бы Стив признался ей в чувствах сразу? История не знает сослагательного наклонения, но Бенни допускала, что имела возможность перевести всё в шутку, и Стив бы отстал. Так, или иначе, тогда он промолчал.
Стив объявился в её жизни снова лишь спустя четыре года. Чудак подстерёг Бенни у подъезда, зеницы его очей бешено сверкали, и нёс он несуразные вещи: настаивал, что его настоящее имя – Грэз, увещевал, что любит, что познал в тот день смысл слова «грок», что прилетел с другой планеты и намерен забрать её к себе, подарить вечную молодость, спасти от патриархальной участи. Бенни испугалась и убежала. Однако, Стив не унялся. Всё то же самое он писал в соцсетях и мессенджерах, слал по электронной и бумажной почте… Несостоявшаяся актриса его блокировала, а потом сталкер куда-то пропал – Бенни тайком следила за его аккаунтами, но те никто не посещал: «последний раз онлайн – давно». Иногда Стив (Грэз) снился Бенни, в образе маньяка, нагрянувшего с целью мести, и однажды она даже призналась в этом бывшей руководительнице труппы, встретив её случайно в метро.
Патриархальная участь Бенедикту всё же настигла. Она вышла замуж за полицейского, который вскружил ей голову – высокий, плечистый, светловолосый и голубоглазый. У них родился красивый ребёнок. Позже Бенни поняла, что сделала выбор, исходя из своих сексуальных фетишей. Однако, с летами пылкое влечение поугасло, и девушка внезапно осознала себя птицей в клетке, резиновой куклой, назначение которой – удовлетворять половое влечение мужа (исполнять супружеский долг) и тешить его самолюбие на вечеринках с друзьями. Конечно, «резиновая кукла» – преувеличение. Скорее – многофункциональный робот будущего, с обязанностями служанки и няньки для двух владельцев: взрослого и малолетнего. Впрочем, глядя на себя в зеркале, Бенни видела даже не дорогую силиконовую диву с вибратором на подогреве, а дешёвую игрушку с лэйблом «Барби». Да, именно Барби она и напоминала, и тем сводила мужчин с ума, тем паче, лицо Бенни – симметричное, как у заводского продукта, а это вносит важный вклад в красоту человеческого портрета. Посеребрённое стекло не отражало личности – вот в чём мнилась ей проблема. Так Бенни, желая придать жизни хоть какой-то смысл, начала писать научную фантастику, однако успеха не снискала ни у редакторов, ни у читателей. Обычно в комментариях ей заявляли, что «картинка картонная» и «ничего не воображается при чтении», а изысканный литературный стиль – не более, чем фетиш. Со временем лицо Бенни оквадрачивалось, у глаз появились «гусиные лапки», уголки губ так же тронули складки, и образ сумасшедшего поклонника нет-нет, да и всплывал в памяти. Однако, как упоминалось ранее, Стив (или Грэз?) словно испарился.
Поэтому, подслушав болтовню о блогерах из примерочной пункта выдачи интернет-магазина, Бенни тут же смекнула, о ком может идти речь. В конце концов, чтобы кто-то у кого-то лакал воду прямо из пригоршней – сложно вообразить причины для возникновения такой ситуации… Это – сигнатура, как говорят уфологи, и не только – они.
Вечером, когда супруг ушёл в ночную смену, Бенедикта взялась сканировать интернет. Помимо прочего, она докопалась до общего значения имён Бенедикта и Беатрис. Выглядело так, как если бы имя Беатрис указывало на неё семантически, а имя Грейс – на Грэза, фонетически, и, снова, – на неё, опять – семантически. Конечно, всё могло оказаться совпадением, но Бенни рискнула и набрала номер:
– Здравствуйте…
– Студия Грейса, я слушаю… – раздался в трубке знакомый мужской голос.
– Я хотела поинтересоваться… Вам всё ещё нужна актриса? – неуверенно спросила Бенни. – У меня есть опыт, я играла хайнлайновскую Джилл…
– Записывай адрес, Бенни…
Майкл, муж, ожидался под утро, сын спал, и Бенни рассудила, что ничто ей не помешает отлучиться на пару часов из дома.
***
Выпорхнув из такси, Бенни, естественно, не заметила припаркованную у многоэтажки машину Ищейки Джона. Не обратила она внимания и на большую немигающую звезду, следующую над небоскрёбами низким неровным курсом. Тем более, не было ей ничего известно о том, что ревнивый муж внедрил в её смартфон шпионское приложение, прослушивает разговоры и отслеживает перемещения.
Ищейка Джон тоже не видел НЛО. Но нюхом обладал, и правда, отменным: чутьё нашептало ему, что имеет смысл увязаться хвостом за странной особой, в столь позднее время направившей стопы прямиком к подъезду Грейса. Так что, он аккуратно открыл дверцу автомобиля и осторожно из него выбрался…
Грэз ничуть не изменился: ни единая морщинка не легла на юношескую кожу его лица. «Это – сигнатура», – подумала Бенни.
Однако, Грэз не стал томить. Он отвёл Бенни в кухню, усадил в кресло, сам бухнулся на табурет и вынул из кармана продолговатый чёрный прибор. С его помощью он заставил створки настенного шкафчика отвориться, после чего принудил к левитации хранившийся внутри стакан, который наполнился из самораскрутившегося крана водой и прилетел в руки девушке.
– Это – доказательство, – заявил Грэз.
Бенни промочила горло и поставила сосуд на столик. Повисло молчание, за окнами – черным-черно.
– Почему так долго? – спросил Грэз.
Однако, про сны с маньяком Бенни рассказывать не стала. Вместо того, она кокетливо сообщила:
– Ты меня не возбуждал.
– О как! – Грэз изумлённо вскинул брови. – Ну, это – не проблема, – деловито ответствовал он. – Если честно, я вообще мало на землян похож, хотя мы все – гуманоиды… Ты понимаешь, Бенни, мой облик это – маска. Биотехнологическая маска. Да, мы можем измениться за одну ночь, при помощи нанороботов. И если тебя возбуждает муж… Я могу просто стать как он, но – вечно молодым… Клон, понимаешь? – Грэз ткнул себя в грудь. – Кстати, Бенни, ты же сама – срочно в ремонте нуждаешься…
Бенни передёрнуло, однако, она не угомонилась, пока не выложила всё:
– И вообще, женщины по недоступным мужчинам сохнут, а не по тем, кто у подъездов дежурят! А ты? Почему так долго? – задала она встречный вопрос.
Грэз почесал затылок.
– В первый раз, или во второй?
– И то, и другое.
– Ну, в первый раз я боялся депортации. С Земли. И меня всё-таки депортировали, за ту сцену у подъезда, пришлось перед комиссией распинаться… Просить, чтобы поняли, простили, разрешили вернуться... Это – второй раз. Ну, изначально меня сюда как культуролога направили…
Пауза возобновилась, немного погодя Грэз её прервал:
– С твоим творчеством я ознакомился, – сказал он, – ты неправду пишешь. В галактике всё по-другому. Поэтому тебе и говорят, что картинка – картонная, что ничего вообразить нельзя... Ну, талант у тебя есть… И стиль у тебя, и правда, – филигранный… Ничего, со мной попутешествуешь – научишься черкать так, что будут грокать. Правда, вернуться нам не разрешат, скорее всего… Но публиковать фантастику на Земле… Это – другое, это, думаю, дозволительно. Короче говоря, я предлагаю тебе соглашаться на похищение. У нас это называется так. Да и у вас... Похищение. Мы ваших уже похищали. Фредерика Валентича, например.
– Я не могу, – отозвалась Бенни. – У меня – семья…
– А мы ребёнка с собой заберём. Муж тебе больше не понадобится, я буду вместо него… Просто отсканируем его генотип, и – всё! Я себя переделаю, в его двойника. Постель же радость должна приносить, я понимаю…
Бенни потирала вспотевшие пальцы.
– А другие варианты – есть? – справилась она. – Например, ты превращаешься в моего мужа, и мы, втроём, я, ты и сын, переезжаем в другую страну? Или лучше не так… У меня же родители есть, их бросить… – я так не могу! Что, если я ребёнка бабушке сбагрю, а потом с мужем поссорюсь… Под этим предлогом я могу купить билет на курорт, а, вместо курорта, – ты везёшь меня в космос? А потом – раз, и – вернулась! Ты же платонически меня любишь? Грэз?
– Ну, конечно, платонически, – махнул дланью инопланетянин. – Только так не пойдет. Служба безопасности кольца цивилизаций, на такое панибратство с туземцами, никогда не согласится. Возвращаться на Землю нам просто запретят. Только похищение! Билет в один конец. Ну, можно попробовать твоих маму и папу прихватить…
– Мне нужно подумать…
– Только не долго, ладно?
– Я постараюсь. Мне пора домой…
– Я понимаю…
Вскочив с места, Бенни устремилась к выходу. Грэз не шелохнулся и задумчиво глядел ей в спину. Когда зазноба вышла, хозяин квартиры дистанционно защёлкнул замок.
В подъезде Бенни поджидал Майкл, который поднялся в лифте и не ведал об Ищейке Джоне, распластавшемся у стены, на пролёт ниже, прикинувшись спящим пьяницей.
– Бенни, ты где была? – осведомился законный супруг.
Бенни захлестнула буря эмоций. Изложить легенду Грэза про актрису – не поверит, в два часа ночи. Рассказать правду про «марсиан»? Тем паче – не поверит, ещё и сочтёт за неадекватную. И тут Бенни осенило. Полуправда – вот оно, то самое!
– Я собираюсь подать на развод, – презрительно метнула она. – Ты заметил, как теперь мы редко сексом занимаемся? Всё равно бы это вскрылось, рано или поздно. Так что, ты не зря ревновал.
Майкл сглотнул.
– Я вызову группу быстрого реагирования, – тихо молвил он. – За что закрыть, – мы найдём.
Бенни огрела его пощёчиной и во весь опор помчалась вниз по лестнице. Ищейка Джон посчитал благоразумным не шевелиться. Когда люди в масках и камуфляжной форме выпрыгнули из лифта и, после того, как на их стук никто не отозвался, начали ломать дверь, блогер, воспользовавшись шумом, на цыпочках спустился во двор. Однако, в апартаментах стражи порядка никого не застали. Никто из них не привык без причины смотреть на небо…
***
Тэй забрал Грэза и усадил в свой сигаровидный космолёт. Машина Грэза следовала через Солнечную систему позади, на автопилоте. За Плутоном их ждали звездолёты. Тэй рулил, Грэз маялся в кресле по правую руку от него. Тэй пребывал в естественном, данном от рождения, обличье. Он следил за всеми, прогнозируя события при помощи искусственного интеллекта, и когда превращался в Патрика, чтобы поговорить с Ищейкой Джоном в баре, и когда явился в пункт выдачи интернет-магазина, преобразившись в высокого мужчину с орлиным носом и прилизанными назад светлыми волосами, и теперь – устал от чужих тел.
– Итак, ты причинил боль, – сказал Тэй. – Теперь они разведутся, у ребёнка останется травма на всю жизнь… Похищения – это кроличья нора, стоит только забраться внутрь, и… Скорее всего, она останется одинокой, до конца своих дней… Ей же немало лет, мужчины женщин с «прицепом» берут неохотно… Ведь существует статистика… Но даже не это – главное… Развод – такая же кроличья нора... Что проку в новом браке, если человек – прежний, отношения не ценит?
– Они бы в любом случае развелись. Они почти не занимались сексом. Это – сигнатура.
– Не оправдывайся, Грэз. Шанс у них был, но ты их его лишил. Я же всё слышал, что ты говорил… Сначала ты собирался похитить Бенедикту, потом – её сына, наконец, дошёл до идеи похищения её родителей… Без их согласия, заметь! Ладно, ребёнок – несовершеннолетний… Похищения – как кроличья нора… А ты задумывался, Грэз, что у мамы и папы Бенедикты есть свобода воли? Что бы случилось между ними и дочерью, после того, как она за них всё решила? Ты и эти узы мог оборвать… Кроличья нора…
– На Земле она обречена, – произнёс Грэз. – Её таланты никогда не раскроются. И – вечное одиночество, и старость…
– Да, она обречена. И ничего мы с этим поделать не можем. Ну, допустим, постучали к ним в парламенты мы, выступили на камеры с их трибун, всему, что умеем – научили... Чёрт, у них даже парламент – не один, а много! Что дальше, Грэз? Это же взрослые люди… Просто от того, что они о нас узнают, они нами не станут… Ну вот, получат они наши технологии… А что изменится-то? Те, кто потребляли – так и продолжат потреблять… И те, кто ненавидели – продолжат ненавидеть… И воровать, и убивать… Ну нет в галактике ресурсов, чтобы вот так вот просто взять, и целую цивилизацию – перевоспитать… Взрослые люди, ну ты пойми! Это же не дети в школьном классе… Целую планету, Грэз, в какую такую фантастическую аудиторию ты усадишь? Что проку в новом браке, если человек – прежний? Что проку в новых технологиях, если… Они же могут и звёздные войны устроить! И тогда, с нашей-то наукой… Прилёты на Хиросиму и Нагасаки цветочками покажутся! И что ты предпримешь, в этом случае? Насиловать их психику? Или «физику» насиловать? Диктатуру устроишь? Мы далеко можем забраться, когда они начнут себя плохо вести… Дикие цивилизации – это кроличья нора… Мы уже получили на свою голову похищения… Да, это просто – кроличья нора… Решили, значит, мы их поизучать, и вот… У нас теперь есть похищения, у нас теперь есть авралы в службе безопасности… А если мы сделаем второй шаг? Туда, в кроличью нору?
Грэз не ответил.
– Я же могу просто взять и отпустить тебя, – продолжал Тэй. – Просто послушаю совета Ирзы… Но я тебя прошу… Остановись! Ты уже причинил боль!
Грэз стиснул кулаки:
– Я это принять не могу, – процедил сквозь зубы он.
– Одумайся, Грэз! Это – кроличья нора… Только представь себе: одна единственная девушка… Да, она погибнет. Но дальше ведь, боли будет больше… И насилие… Кроличья нора… Ты знаешь, что мы полагаем нравственным. Нравственно – то, что увеличивает в мире радость, и уменьшает горе… А то, что уменьшает радость и увеличивает горе – безнравственно… Ты поступил безнравственно, Грэз, подло! Возьми себя в руки… Умоляю тебя! Спутник со своей планетой – не встретится, и планета со своей звездой – тоже не встретится… Вот она, поэзия космоса! Не то, что ты подумал…
Грэз молчал и смотрел на голубые россыпи светил за лобовым стеклом. Лицо его сделалось подобным астероиду, окаменело…
***
Когда Тэй вошёл, Ирза, как и прежде, глядела на руины. Кажется, она отходила к окну специально, понимая, что придёт Тэй.
– Я предотвратил похищение, – сообщил Тэй.
Ирза не шелохнулась.
Тэй робко приблизился к ней со спины.
– Я же не бесчувственный, Ирза… Иногда, после таких заданий, мне хочется просто упасть перед тобой на колени, обнять твои ноги, и рыдать, как в детстве, маме в юбку…
– Делай, что хочешь…
Тэй осторожно опустился на пол, обхватил руками голени Ирзы, уткнулся носом в подколенную ямку и заплакал.
– Встань, пожалуйста, – глухим голосом попросила через некоторое время девушка.
Тэй распрямился, и она обернулась, разметав по сторонам прямые чёрные волосы. Белое-белое лицо и красные радужки – было в её облике нечто демоническое…
– Я тоже не бесчувственная, – сказала Ирза.
– Я знаю… И поэтому… Почему ты не хочешь стать такой, как она? Или, хотя бы, как мы… Ведь это – ты, не я… Я ничего не могу с собой поделать!
– Я же тоже не свободна… – прошептала она. – Я не могу…
– Я знаю…
Несколько секунд они молчали.
– Что ты видишь, когда смотришь на меня? – наконец, спросила Ирза, вперившись зрачками в Тэя.
– Я вижу космос…
– И какой он, космос?
Тэй запнулся, а потом – промолвил:
– Комом в горле…
***
Автор: Дмитрий Тюлин, 09.2026
Их было девятнадцать, и они не должны были там оказаться.
Как именно оказались — я узнал позже и не полностью. Совместное учение на полигоне в Восточной Европе, легенда с закрытой территорией, вертолётная высадка «в условиях, приближённых», ошибка в координатах на одну цифру и связь, которая легла через сорок минут после высадки.
Их выбросили на границе Рыжего леса.
Двух дней им хватило, чтобы понять, что это не полигон.
________________________________________
Я вышел на них в среду, на третий день их пребывания.
Услышал сначала: голоса, не по-русски, где-то за деревьями, и раздражение в тоне — то самое раздражение, которое бывает у людей, которые уже два дня делают всё правильно, а получается неправильно.
Подошёл на голоса.
Меня заметили за сто метров и взяли на прицел, что говорило о выучке.
Я поднял руки и сказал по-английски, что не вооружён — вооружён, конечно, был, но автомат висел стволом вниз, и они это видели.
Из-за дерева вышел человек.
________________________________________
Капитан. Лет тридцать пять, светловолосый, с обгоревшим носом. Фамилию я потом узнал, но называть не буду; он попросил.
— Ты кто? — сказал он.
— Местный.
— Что здесь за место?
Я посмотрел на него.
— Ты правда не знаешь?
— У меня есть версия, — сказал капитан. — Она мне не нравится.
________________________________________
Он знал Зону.
Вот это было самое странное — и потом оказалось самым полезным.
Он знал её теоретически, и знал хорошо. Читал открытые отчёты, смотрел материалы, слушал брифинги. У него в голове была структура: аномальные образования, классификация, поведение мутировавших форм.
Он знал названия. Знал типы. Знал теорию.
— «Жарка» — термическая аномалия, — сказал он мне позже. — Проявляется искажением воздуха, детектируется по градиенту. Я это знал. Я это на слайдах видел.
— И?
— И я на неё едва не наступил, потому что на слайде она была красным пятном, а в жизни это ничего. Просто воздух.
________________________________________
За два дня они потеряли троих.
Первого — на второй час, на аномалии: никто не понял, что случилось, человек шёл впереди и перестал существовать.
Второго — ночью, псевдособаки.
Третьего — от радиации: он лёг спать в низине, потому что низина укрыта от ветра, а низины в Зоне собирают пыль. К утру он не встал.
Шестнадцать оставшихся сидели в бетонном коробе бывшей насосной и не знали, куда идти.
Капитан вёл их на юг по компасу.
Компас в том районе врёт на сорок градусов.
________________________________________
— Куда вы шли? — спросил я.
— На юг. К периметру.
— Вы шли на северо-восток.
Он посмотрел на меня. Потом на компас. Потом достал второй, из кармана, и они показывали разное.
— Магнитная аномалия, — сказал он. — Об этом было в отчётах.
— Было?
— Было. — Он убрал компас. — Я помню строчку. Я её читал. Я даже помню страницу.
Он потёр лицо.
— Оказывается, помнить строчку и знать — это разное.
________________________________________
Я вывел их из того квадрата за четыре часа.
И на этом всё должно было кончиться: довести до Кордона, сдать военным, пусть дальше разбираются дипломаты.
Не кончилось, потому что на маршруте к Кордону мы вышли на стадо.
________________________________________
Про это стадо в Зоне знали и обходили.
Не кабаны — псевдогиганты. Их обычно не бывает больше одного-двух в районе: слишком крупные, слишком прожорливые, территория не держит.
Тут было четыре.
Четыре псевдогиганта на одном участке — это не стадо, это неправильность, и я до сих пор не знаю, почему они собрались. Может, что-то согнало с их обычных мест. Может, у них тоже бывает что-то, чего мы не понимаем.
Мы вышли на них в узкой балке, между двумя склонами, и путь назад перекрыло — за спиной, метрах в трёхстах, шли собаки, штук двадцать.
Классическая ситуация: спереди хуже, сзади плохо, по бокам стены.
________________________________________
Капитан отдал первый приказ.
Правильный по учебнику: рассредоточиться, занять склоны, вести огонь на подавление, отходить перекатами.
Он был бы прав где угодно.
— Отставить, — сказал я по-английски.
Он повернулся ко мне.
— Что?
— Склоны не занимать. Отойди назад и отдай другой приказ.
— Ты кто такой, чтобы...
— Я тот, кто знает, что на левом склоне лежит «трамплин», а на правом два «студня», — сказал я. — Твои люди умрут за сорок секунд, и ни один не выстрелит.
________________________________________
Вот здесь он сделал то, за что я его до сих пор уважаю.
Он не стал спорить.
У него было три секунды и полтора десятка человек за спиной, и он мог упереться в субординацию, в то, что он офицер, а я непонятно кто в грязном комбинезоне.
Он повернулся к своим и сказал:
— Всем стоять. Слушать его.
И добавил, глядя на меня:
— Командуй. Я перевожу, если надо.
Переводить не пришлось.
________________________________________
Я не командир.
Я никогда никем не командовал — ни отрядом, ни двумя людьми. Я хожу один, потому что со мной ходить незачем: я вижу то, чего не видят другие, и объяснять это долго.
Тут объяснять было некогда.
Но я знал две вещи, которых не знал капитан.
Первое: псевдогигант не преследует. Он бьёт по площади ударной волной от удара лапой в землю, и волна идёт по грунту. Если ты на грунте — тебя ломает. Если ты на камне, на бетоне, на чём угодно жёстком и не связанном с грунтом — волна проходит мимо.
Второе: в балке был бетонный лоток. Старый водоотвод, идущий по дну, полметра шириной, вкопанный, но отделённый от грунта галечной подсыпкой.
________________________________________
— Всем в лоток, — сказал я. — По одному, лечь, держаться руками за стенки.
Капитан посмотрел на бетонную канаву, в которой стояла грязная вода.
— Это ловушка. Мы будем в яме без манёвра.
— Да.
— Ты предлагаешь лечь в яму перед четырьмя тварями размером с грузовик.
— Да.
Он смотрел на меня две секунды.
— Выполнять, — сказал он своим.
________________________________________
Они легли.
Шестнадцать человек в бетонном лотке, лицом вниз, в воде, с оружием над водой.
Я лёг последним.
Первый удар пришёл через двадцать секунд.
________________________________________
Это надо описать, потому что описать это трудно.
Псевдогигант бьёт передними лапами в землю сверху вниз. Земля вздрагивает, и от точки удара идёт волна — не звуковая, механическая, по грунту. Она сбивает с ног за тридцать метров и ломает кости за десять.
Мы были в двенадцати.
Волна пришла — и разбилась о подсыпку.
Я почувствовал её через бетон: короткий, тупой толчок, как будто кто-то ударил кувалдой в стену за головой. И всё.
Один из морпехов рядом со мной сказал что-то короткое и непечатное.
— Лежать, — сказал я.
Второй удар. Третий.
Мы лежали.
________________________________________
Через минуту они пошли к нам.
Вот тут началось то, где я мог ошибиться и почти ошибся.
Псевдогигант не видит хорошо. Он ориентируется на вибрацию и на звук. Шестнадцать человек, лежащих неподвижно в канаве, для него — ничто.
Но собаки шли сзади.
Двадцать псевдособак, идущих по нашему следу, — это шум, движение, тепло.
Я приподнял голову и посмотрел назад.
Стая входила в балку.
________________________________________
— Слушай меня, — сказал я капитану, лежащему через два человека. — Сейчас будет то, чего вы не видели. Не стрелять. Ни при каких обстоятельствах не стрелять.
— Почему?
— Потому что если вы выстрелите, они переключатся на нас.
Собаки вошли в балку и увидели гигантов.
Гиганты услышали собак.
________________________________________
То, что было дальше, длилось шесть минут, и мы лежали в канаве, в двенадцати метрах, и смотрели.
Псевдогигант бьёт по площади. Собак было двадцать, и они были на грунте, и они были подвижны, и они, в отличие от нас, реагировали.
Первым ударом накрыло четверых.
Стая рассыпалась и пошла в атаку — не потому что глупая, а потому что стая по-другому не умеет. Они вцеплялись в ноги, повисали, рвали.
Гигант с двумя собаками на задней ноге развернулся и ударил снова, и убил ещё троих своих же преследователей, и одна из его собственных лап после этого подогнулась.
Балка была узкая. Четыре гиганта в узкой балке начали задевать друг друга.
________________________________________
Один из них ударил соседа.
Не специально — на замахе, разворачиваясь. Задел лапой.
Сосед ответил.
И вот тогда в балке начался ад, который я не хочу описывать подробно, потому что подробности там сводятся к массе, скорости и тому, что бывает, когда несколько тонн бьют в несколько тонн.
Мы лежали в лотке, и на нас летела земля, камни и то, что было собаками.
Шесть минут.
________________________________________
Потом стало тихо.
Я поднял голову.
В балке стоял один гигант. Он стоял, покачиваясь, на трёх ногах, и вокруг него лежало то, что осталось от остальных.
Собак не было — те, кто уцелел, ушли.
Гигант постоял ещё с минуту.
Потом развернулся и медленно, тяжело пошёл вверх по балке, в ту сторону, откуда пришли мы.
И наступил на «трамплин» на левом склоне.
________________________________________
Мы вышли из лотка через двадцать минут.
Шестнадцать человек, мокрые, грязные, целые.
Ни одного выстрела за весь бой.
Капитан стоял и смотрел на балку, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, чья картина мира только что перестроилась.
— Ты знал, — сказал он. — Что они передерутся.
— Предполагал.
— А если бы не передрались?
— Тогда бы они ушли, а мы бы лежали в воде до темноты, — сказал я. — Оба варианта лучше, чем ваш.
________________________________________
Он молчал.
Потом сказал:
— У меня в брифинге было двадцать страниц по этим тварям. Классификация, поведение, уязвимые зоны, рекомендованные боеприпасы.
— И?
— И там не было ни строчки про то, что можно просто лечь в канаву.
Он повернулся ко мне.
— Почему не было?
— Потому что это писали люди, которые тут не были, — сказал я. — Они писали, как их убивать. А тут вопрос не в том, как убивать. Тут вопрос, как не быть на грунте.
________________________________________
Я вёл их ещё сутки.
Всю дорогу я объяснял, и они слушали так, как слушают люди, у которых теория только что развалилась на глазах.
Про болты. Про то, что аномалию видно не глазами, а по мусору вокруг неё — по тому, как лежит трава, как висит пыль.
Про то, что низины опасны, а высоты холодные, и надо выбирать между радиацией и переохлаждением.
Про то, что бежать нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах.
Про то, что если тихо — уходи.
________________________________________
Один из них, сержант, спросил меня на привале:
— Сколько тебе понадобилось, чтобы это выучить?
— Лет пять.
— А чтобы понять?
Я подумал.
— Ещё лет пять.
Он кивнул.
— У нас было двадцать страниц и один брифинг, — сказал он.
— Двадцать страниц — это неплохо, — сказал я. — Проблема не в страницах. Проблема, что вы прочитали их и решили, что теперь знаете.
________________________________________
Я вывел их к Кордону в четверг вечером.
Дальше было не моё дело: военные, звонки, дипломатия, три недели тишины, потом их вывезли и, насколько я знаю, ничего официально не произошло.
Капитан перед уходом подошёл ко мне.
— Мне нельзя знать твоё имя, — сказал он.
— Тихий.
— Это не имя.
— Другого нет.
Он протянул руку. Я пожал.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
— Есть за что, — сказал капитан. — Я тринадцать лет служу. Меня учили командовать в любых условиях. Я первый раз в жизни передал командование гражданскому за три секунды.
— И как?
— Плохо, — сказал он честно. — Мне было очень плохо эти три секунды.
Он помолчал.
— А потом стало нормально.
________________________________________
*Инцидента официально не было. Ни одна из сторон не подтверждала присутствие подразделения на территории зоны отчуждения; в открытых источниках нет ничего.
Три погибших числятся погибшими при выполнении учебных задач.
Через полгода в закрытом методическом материале одного из подразделений появился раздел, которого раньше не было. Он называется «Действия при столкновении с крупными формами: приоритет укрытия над огневым воздействием» и начинается с абзаца, где описано, как отделить себя от грунта.
Автор не указан.
Тихого однажды спросили, сложно ли было командовать чужими людьми на чужом языке.
Он ответил: «Язык — не сложно. Сложно было первые три секунды, когда они решали, слушать или нет».
— А если бы не послушали?
Он подумал.
— Тогда бы я лёг в канаву один, — сказал он. — И это было бы худшее, что я делал в жизни».
Гитару принёс Шило.
Шило — сталкер из тех, кто тащит в лагерь всё: ржавые ложки, советские значки, фарфоровых слоников, открытки, чьи-то фотографии — всё, что осталось от мира, который был до Зоны. Не на продажу — для себя. У него на Кордоне целый угол заставлен этим хламом, и Шило обижается, когда говорят «хлам». Говорит — «память». Говорит — «если я не подберу, кто подберёт».
Гитару он нашёл в квартире на третьем этаже, в Припяти, в доме напротив гостиницы «Полесье». Обычная шестиструнная, советская, фабрики Луначарского, с декой из ели и грифом из берёзы. Лак — потрескавшийся, но целый. Струны — на месте, все шесть, металлические, потемневшие от времени. Колки — крутятся. Гриф — ровный, без трещин. Гитара — в идеальном состоянии, если не считать одного.
Она не звучала.
________________________________________
Шило рассказывал это так: нашёл, обрадовался — он немного играет, три аккорда, «Батька-атаман» и «Изгиб гитары жёлтой» — сел на подоконник, настроил, провёл по струнам.
Тишина.
Не тихий звук, не приглушённый, не дребезжащий. Тишина. Абсолютная, полная, как будто между его пальцами и воздухом — стена. Струны дрожали — он видел, как они дрожат, — но звука не было. Ни звона, ни гула, ни обертона. Вибрация без звука. Движение без результата.
Шило подумал — струны. Старые, мёртвые, окислившиеся. Бывает. Снял, поставил новые — у него с собой был комплект, он всегда таскает, на случай. Поставил, настроил — то есть попытался настроить, потому что настраивать по звуку то, что не звучит, — занятие для сумасшедших.
Провёл по новым струнам.
Тишина.
Он стукнул по деке. Щёлкнул по грифу. Постучал костяшками по корпусу. Тишина. Дерево не резонировало. Не потому что мёртвое — он чувствовал вибрацию ладонью, чувствовал, как дека дрожит, — но дрожь не становилась звуком. Как будто что-то — между деревом и воздухом — глотало звук. Съедало на выходе. Впитывало.
Шило — мужик суеверный, как все, кто долго в Зоне. Положил гитару на подоконник, перекрестился и ушёл.
Через два дня вернулся. Гитара лежала на подоконнике, там, где оставил. Солнце падало на деку, и лак блестел — тепло, мягко, как кожа. Шило сел рядом. Посмотрел.
И забрал.
________________________________________
На Кордоне гитара встала в угол, между фарфоровым слоником и пионерским горном. Шило показывал всем желающим: на, сыграй. Попробуй. Желающих было много — в Зоне скучно вечерами, и немая гитара — развлечение.
Пробовали все.
Крот — бывший музыкант, до Зоны играл в ресторане, пальцы как у хирурга — взял гитару, провёл перебором. Тишина. Попробовал бой. Тишина. Попробовал флажолеты — тишина. Снял струны, натянул свои, из личного запаса. Тишина. Поменял колки — зачем-то, на всякий случай. Тишина. Обстучал корпус, проверил пружины внутри деки — всё на месте, всё правильно, никаких дефектов. Гитара — конструктивно — должна звучать. И не звучит.
Крот положил гитару, посмотрел на неё и сказал:
— Она не сломана. Она — закрыта.
— Что значит «закрыта»? — спросил Шило.
— Не знаю. Но я чувствую: внутри — есть звук. Он там, в деке, в дереве, в воздухе внутри корпуса. Есть. Но не выходит. Как голос у немого — связки работают, но звука нет.
Немая. С тех пор — Немая. Не «сломанная гитара», не «глухая», не «мёртвая» — Немая. Как имя. Как кличка. Как диагноз.
________________________________________
Я узнал о ней через неделю. На Ростоке, от Бармена — он слышит всё, что происходит в Зоне, раньше радио и позже всех рассказывает, потому что фильтрует, отсеивает шелуху.
— Тихий, на Кордоне — немая гитара. Слыхал?
— Нет.
— Не звучит. Вообще. Струны дрожат, дека вибрирует — а звука нет. Крот говорит — закрыта.
Я допил чай. Подумал.
— Откуда?
— Из Припяти. Шило нашёл.
— Из какой квартиры?
Бармен назвал адрес. Я его запомнил — я запоминаю всё, это не заслуга, это свойство, как цвет глаз или неспособность опьянеть. Иногда — удобно. Иногда — нет.
— Пойду посмотрю, — сказал я.
— На гитару?
— На квартиру.
________________________________________
Квартира — двухкомнатная, типовая, третий этаж. Дверь — открыта. Обои — в цветочек, выцветшие до серого. Мебель — стандартная: сервант, диван, стол, стулья. На стене — ковёр. На серванте — хрусталь. На подоконнике — горшок с чем-то мёртвым, бывшим когда-то геранью.
Я стоял в дверях и слушал квартиру. Не ушами — тем, чем слушаю.
Квартира молчала. Но не так, как молчат пустые квартиры в Припяти — мертво, равнодушно, забыв о людях, которые здесь жили. Эта — молчала иначе. Напряжённо. Как молчит человек, который хочет что-то сказать и не может. Как молчит —
Как молчит Немая.
Я вошёл. Прошёл в комнату — ту, где Шило нашёл гитару. Подоконник — широкий, с облупленной краской. На подоконнике — вмятина: след, где лежал корпус. Всё.
Нет. Не всё.
Под подоконником, на полу, — ноты. Тетрадь, рукописная, разлинованная вручную. Я поднял — страницы сухие, ломкие, но целые. Почерк — мелкий, аккуратный, с характерным наклоном человека, который пишет много и привычно. Ноты — для гитары, шестиструнной, классическая нотация с табулатурой. Пьесы. Не песни — пьесы, инструментальные, без слов. Я не музыкант, но видел достаточно нот, чтобы понять: сложно. Это не три аккорда. Это — серьёзно.
На первой странице — имя: «В. Д. Кравченко. Цикл „Тополиная". 1985—1986».
На последней — дата: 25 апреля 1986 года.
Канун.
И приписка, тем же почерком, но торопливее, крупнее, как будто рука спешила:
«Не успел сыграть. Если кто-нибудь найдёт — сыграйте. Она ждёт.»
________________________________________
Она ждёт.
Я стоял с тетрадью в руках, и слово от мыши ворочалось в груди, и квартира молчала вокруг — напряжённо, больно, как молчат, когда вот-вот — но нет. Не вот-вот. Тридцать с лишним лет — не вот-вот.
В. Д. Кравченко. Человек, который играл на гитаре. Который писал пьесы — сложные, серьёзные, для себя, не для публики. Который жил в этой квартире, спал на этом диване, пил чай из этих чашек, и по вечерам садился на подоконник и играл.
И написал цикл. «Тополиная». Семь пьес — я пролистал, семь, по числу страниц. Год работы. Последняя — закончена накануне аварии. Двадцать пятого апреля. В пятницу.
Не успел сыграть.
Двадцать шестого — эвакуация. Тысячи людей — в автобусы, с одним чемоданом, без домашних животных, без фотоальбомов, без нот. Кравченко оставил тетрадь на полу — уронил? Положил намеренно? Не успел забрать? — и ушёл. С одним чемоданом. Без гитары.
И гитара — замолчала.
Не потому что сломалась. Не потому что состарилась. Замолчала — потому что тот, для кого она звучала, ушёл. И пьесы — остались ненаигранными. И гитара — ждала. Год, два, десять, тридцать. Ждала, пока кто-нибудь придёт и сыграет. И пока ждала — молчала. Копила тишину. Складывала её внутрь, слой за слоем, год за годом, как дерево складывает кольца.
Тридцать с лишним колец тишины. Спрессованных, плотных, тяжёлых. Тишина, которая стала — веществом. Тишина, которая не пускала звук, потому что ждала — правильный звук. Свой. Тот, для которого была создана.
Семь пьес, которые никто не сыграл.
________________________________________
Я забрал тетрадь. Спустился, вышел из подъезда, сел на лавочку. Закурил.
И понял, что должен.
Не «хочу» — должен. Как должен был дать вечер Людмиле. Как должен был отпустить графиню. Есть вещи, мимо которых я не могу пройти — не потому что добрый, не потому что особенный. Потому что я — интерфейс. Место, где одно становится другим. Где тишина становится звуком. Где немое — обретает голос.
Проблема: я не играю на гитаре.
Нет — я не помню, играю ли я на гитаре. Может, играл. До. В том «до», которого нет. Может, мои пальцы знают — как знали клавиши терминала, как знали код, как знают вещи, которых не знает голова.
Может.
________________________________________
Я пришёл на Кордон вечером. Шило сидел у костра, рядом — Крот, ещё двое. Гитара стояла в углу, как стояла.
— Дай, — сказал я.
Шило посмотрел на меня. Потом на гитару. Потом снова на меня.
— Пробовать будешь?
— Буду.
— Не выйдет, Тихий. Крот пробовал. Все пробовали.
— Дай.
Он дал. Гитара легла в руки — лёгкая, тёплая, привычная. Знакомая. Как знакомо бывает лицо, которое видишь впервые, но знаешь, что видел — где-то, когда-то, в жизни, которой не было.
Я сел. Положил гитару на колено. Левая рука — на гриф. Правая — над струнами.
Тетрадь — раскрытая, на земле, у ног. Первая пьеса. «Тополиная. №1. Adagio.»
Я посмотрел на ноты. Я не читаю ноты. Я не знаю, что такое adagio. Я не знаю, как ставить пальцы, как брать аккорды, как вести мелодию.
Но пальцы — знали.
________________________________________
Левая рука встала на гриф. Пальцы нашли лады — сами, без меня, без мысли, без команды. Указательный — третий лад, безымянный — пятый, мизинец — седьмой. Аккорд, которого я не знаю. Форма, которую я не учил.
Правая рука коснулась струн.
Тишина.
Секунда. Две. Три.
Крот подался вперёд. Шило — замер. Двое у костра перестали жевать.
Пять секунд. Тишина. Струны дрожали — я видел, как они дрожат, и чувствовал вибрацию пальцами, и вибрация была — правильной, живой, настоящей. Но звука — не было.
Я закрыл глаза. И перестал пытаться.
Не «перестал играть» — перестал пытаться извлечь звук. Отпустил намерение, отпустил ожидание, отпустил себя. Просто — сидел. С гитарой. С пальцами на струнах. С нотами, которых не читал. С тишиной, которая была — не пустой, а полной. Полной тридцати лет ожидания, полной ненаигранных пьес, полной человека по имени Кравченко, который ушёл и не вернулся.
И сказал — не вслух, не мысленно, а тем способом, которым говорю с Зоной, с антенной, с мышью, с зеркалом:
— Это его ноты. Его пьесы. Он написал их — для тебя. Я — не он. Но я — здесь. И ноты — здесь. И если ты ждала — вот. Я пришёл.
Тишина.
И потом —
________________________________________
Звук.
Тихий. Один. Нота — первая, открытая, ми первой октавы. Чистая, как капля воды. Как первое слово ребёнка. Как первый вдох.
Она прозвучала — и повисла в воздухе, и не гасла. Длилась — дольше, чем может длиться нота на гитаре, дольше, чем позволяет физика, дольше, чем — всё.
И за ней — вторая. Третья. Аккорд — тот, который мои пальцы нашли сами, — ожил, зазвучал, раскрылся, как цветок, как дверь, как рот.
Гитара запела.
Нет — не запела. Заговорила. Тридцать с лишним лет тишины — выходили наружу, и тишина оказалась не пустотой, а — музыкой. Сжатой, спрессованной, сконцентрированной до предела. Тридцать лет музыки, которая ждала — и дождалась.
Мои пальцы шли по грифу, и я не управлял ими — они шли сами, по нотам, которых я не читал, по пьесе, которую не учил. «Тополиная. №1. Adagio.» Медленная, тихая, простая — и сложная одновременно, как всё простое. Мелодия — как ветер в тополиной аллее, как шелест листьев, как тот звук, который слышишь, когда идёшь по улице в мае и всё вокруг — зелёное, живое, тёплое.
Крот плакал. Не стесняясь — открыто, тихо, как плачут взрослые мужчины, которые давно не плакали и забыли, что умеют. Шило сидел с открытым ртом. Двое у костра — не двигались.
Первая пьеса кончилась. Пауза — вдох. Вторая — «Moderato» — быстрее, светлее, как утро после дождя. Третья — «Allegretto» — почти весёлая, почти танцевальная, с ритмом, от которого нога начинает отбивать такт сама.
Четвёртая. Пятая. Шестая.
Я играл — нет, не я. Играла — гитара. Играл — Кравченко. Играла — тишина, которая тридцать лет копила эту музыку и теперь — отдавала. Всю. Без остатка. Нота за нотой, такт за тактом, пьеса за пьесой.
Седьмая. Последняя. «Тополиная. №7. Lento. Посвящается Л.»
Л.
Людмила?
Я не знаю. Не хочу знать. Не буду.
Седьмая пьеса — медленная. Очень медленная. Как шаг человека, который знает, что идёт в последний раз. Мелодия — простая, на три ноты. Три ноты — и паузы. Долгие, длинные паузы, в которых — всё. Вся жизнь, которая не состоялась. Все вечера, которые не наступили. Все слова, которые не сказали. Все танцы, которые не станцевали.
Три ноты.
Те же три ноты.
Колыбельная Радара.
________________________________________
Я доиграл. Последняя нота — ми, та же, что первая, — прозвучала и погасла. Медленно, как угасает костёр. Как заходит солнце. Как заканчивается день, длившийся тридцать с лишним лет.
Тишина. Настоящая — пустая, лёгкая, чистая. Тишина после музыки — не та, что была до. Другая. Свободная.
Я открыл глаза. Костёр горел. Крот вытирал лицо рукавом. Шило сидел неподвижно.
Гитара лежала на моих коленях. Тёплая. Лёгкая. И — я это чувствовал, как чувствую всё — пустая. Не мёртвая. Пустая. Как чашка, из которой допили. Как лёгкие после выдоха. Как человек, который наконец — сказал.
Я провёл пальцем по струне. Звук — нормальный. Обычный. Гитарный. Ми первой октавы, с лёгким дребезжанием, как и положено советской гитаре фабрики Луначарского.
Немая — заговорила. Сказала всё, что копила. И теперь — обычная гитара. Старая, потрескавшаяся, расстроенная.
Обычная.
________________________________________
Крот взял гитару после меня. Настроил — быстро, привычно, на слух. Заиграл что-то своё — простое, ресторанное, с перебором. Гитара звучала. Нормально, обычно. Не волшебно — просто.
— Тихий, — сказал Крот. — Я не знал, что ты играешь.
— Я не играю, — сказал я.
Он посмотрел на меня. Потом на гитару. Потом на свои руки. Потом — снова на меня.
— Ладно, — сказал он.
И заиграл дальше. И Шило подпевал — фальшиво, громко, как подпевают у костра, когда ночь, и звёзды, и всё — хорошо.
Я сидел и слушал. Нормальную гитару. Нормальную песню. Нормальную ночь.
И три ноты — те самые, из седьмой пьесы, из колыбельной — стояли в голове, тихие, спокойные. Как всегда. Как до этого. Как после.
Ноты Кравченко. Ноты Радара. Ноты — чего-то, что больше и того, и другого.
Три ноты, которые звучат всегда.
Даже — когда тихо.
________________________________________
Тетрадь с нотами Кравченко осталась у Тихого. Он не показывает её никому и не играет цикл повторно. На вопрос — почему — отвечает: «Не моё. Я только передал.» Гитара стоит у Шила в углу, между слоником и горном. Звучит нормально. Крот иногда берёт, играет вечерами. Говорит — хороший инструмент, тёплый, с характером. Но иногда — редко, раз в несколько месяцев — ему кажется, что гитара звучит чуть иначе. Чуть теплее, чуть глубже. Как будто в дереве осталось — эхо. Не тридцати лет молчания. Одного вечера. Одного концерта. Одних — семи пьес, которые ждали тридцать лет и дождались. Крот в такие моменты замолкает, прижимает ухо к деке и слушает. И ему кажется — в глубине корпуса, в воздухе, в дереве — звучит. Тихо. Три ноты. Снова и снова. Как дыхание. Как пульс. Как колыбельная, которую поёт тот, кого давно нет. Но чья музыка — осталась.
Моя тетя, будучи физиком-ядерщиком где-то примерно конце 50-х - начале 60-х, работала в одном из секретных Челябинсков номер какой-то. Во время очередных испытаний что-то пошло не так, и она получила большую дозу облучения. После этого она до конца своей жизни получала пенсию от Министерства обороны и лечение в санаториях. На пол ставки пошла работать учителем физики в школу. Умерла в 36 лет в санатории.
Так что, учитывая ядерную историю местности, вполне закономерно появление аномалий в духе "Сталкера".
Биологическое оружие превратило поверхность в кипящую кислотную слякоть. Осадки не прекращаются 40 лет. Люди спасаются не в тоннелях поездов, а в сети гигантских дренажных коллекторов, шахт и заброшенных бункеров, расположенных под бывшим морским побережьем. Главная проблема — не мутанты и не радиация, а вода. Она повсюду. Она просачивается сверху, она ядовита, и в ней обитает нечто, что умеет подражать голосам утопленников.
Взято с канала - kusifer9384
Песня на тему квест Хип из Аномали по поиску тозика в стиле КиШа.
Звучит кринжово, конечно, но прикольно.
Есть вещи, которые в Зоне не бывают. Не «редко бывают» — не бывают. Кровосос не охотится с контролёром. Контролёр не работает со снорком. Снорк не терпит рядом никого — ни своих, ни чужих. Это — аксиома, закон, фундамент, на котором стоит всё, что сталкер знает о мутантах: они — одиночки или стаи одного вида. Никогда — смешанные. Никогда — вместе. Никогда — командой.
Никогда.
До вторника.
________________________________________
Место было — смешное. В том смысле, в каком бывают смешными вещи, которые потом оказываются совсем не смешными, и ты вспоминаешь, как смеялся, и не можешь простить себе этого смеха.
Кордон. Не Припять, не Радар, не Рыжий лес — Кордон. Самое безопасное место в Зоне, детская площадка, песочница. Тут ходят новички в первый день, тут пасутся слепые собаки, которых можно отогнать палкой, тут кабаны роют землю у дороги и разбегаются от выстрела в воздух. Кордон — это предбанник. Зона здесь ещё не начинается по-настоящему, она здесь — репетирует.
Я шёл от деревни к мосту. Обычный маршрут — двадцать минут, полная тропа, ни одной серьёзной аномалии. Утро, туман — лёгкий, кордоновский, не тот, в котором тонут, а тот, который рассеивается к десяти и оставляет росу на траве. Автомат — за спиной, руки — в карманах. Расслаблен. На Кордоне — расслаблен.
Вот это и было ошибкой.
________________________________________
Первый признак я пропустил. Вернее — почувствовал, но не понял. Моё чувство — то, которому нет названия — дало сигнал. Тихий, на самом дне, как камешек, брошенный в глубокий колодец. Я отметил и не остановился. На Кордоне. Утром. В тумане, пахнущем росой. Ну что тут может быть.
Второй признак — ворона. Сидела на столбе у дороги, смотрела на меня и — не каркала. Вороны в Зоне — барометр: если каркает — нормально, если молчит — плохо. Эта — молчала. Смотрела одним глазом, чёрным, круглым, и в глазу было — предупреждение. Но я шёл и думал о другом, и ворону заметил, и не заметил, и прошёл мимо.
Третий — тишина. Та самая. Кордон — шумное место: птицы, собаки, ветер в траве, далёкий гул генераторов с блокпоста. В то утро — ничего. Как будто кто-то выключил звук. Как будто мир — на паузе.
Я остановился. Поздно — но остановился. Снял автомат с плеча. Огляделся.
Дорога. Кусты по бокам — густые, по пояс, мокрые от росы. Впереди — мост, метров сто. Позади — деревня, метров двести. Поле справа — открытое, ровное. Овраг слева — неглубокий, заросший.
Ничего. Пусто. Тихо.
Но моё чувство — теперь кричало. Не шептало, не намекало — кричало. Опасность. Близко. Очень близко. И — со всех сторон.
Со всех сторон — на Кордоне — невозможно.
________________________________________
Снорк пришёл первым.
Не прыгнул — вышел. Из кустов справа, медленно, как будто прогуливался. Крупный, в остатках противогаза, руки длинные, волочатся по траве. Вышел и — сел. На корточки. В десяти метрах от меня. И замер.
Снорки не сидят. Снорки — прыгают. Снорк, который сидит на корточках и смотрит на тебя, — это как собака, которая встала на задние лапы и заговорила: неправильно. Категорически, фундаментально неправильно.
Я поднял автомат. Прицелился.
Снорк не двигался. Смотрел — из-под обрывков резины, мутными, жёлтыми глазами. Не как хищник на добычу. Как — что? Как наблюдатель. Как часовой. Как тот, кто ждёт сигнала.
Я не стрелял. Почему — не знаю. Должен был — палец на спусковом крючке, дистанция — десять метров, промахнуться невозможно. Но не стрелял. Что-то — в нём, в его позе, в его неподвижности — говорило: подожди. Это — не атака. Это — что-то другое.
________________________________________
Контролёр вышел из оврага слева.
Тоже — медленно. Тоже — не нападая. Человекоподобный, голый, серокожий, с непропорционально большой головой и маленькими, глубоко посаженными глазами. Контролёры — самое страшное в Зоне, страшнее кровососов, страшнее Выбросов. Потому что кровосос убивает тело, а контролёр — забирает тебя. Входит в голову, стирает, перезаписывает, и ты — уже не ты. Ты — его.
Я развернулся — ствол на контролёра. Снорк — за спиной. Два мутанта, два направления. Один автомат.
Контролёр остановился. Пятнадцать метров. Стоял и смотрел — теми глазами, от которых у сталкеров ломается рассудок. Маленькие, тёмные, как два колодца, в которых — не дно, а ещё одни глаза, и ещё, и ещё, — бесконечность чужого взгляда.
Я ждал пси-удара. Контролёр бьёт волной — ты чувствуешь давление на виски, потом — голоса, потом — его голос, потом — ничего, потому что ты уже не ты. Я ждал — и щит, который я не знаю как ставлю, но ставлю — поднялся, встал между мной и контролёром.
Удара не было.
Контролёр стоял и смотрел. Как снорк — как наблюдатель. Как часовой.
________________________________________
Кровосос пришёл последним.
Он — невидимый. Это его природа: кровосос не прячется — он исчезает. Оптический камуфляж, биологический, встроенный в кожу. Ты не видишь его, пока он не захочет, чтобы ты увидел.
Он захотел.
Проявился — впереди, на дороге, между мной и мостом. Два с половиной метра роста, серая кожа, щупальца вокруг рта, сложенные, как лепестки неживого цветка. Глаза — нет. У кровососов нет глаз. Но он смотрел — каждой складкой кожи, каждым щупальцем, всем своим огромным, неправильным телом.
Треугольник.
Снорк — справа-сзади. Контролёр — слева. Кровосос — впереди. Я — в центре. Десять-пятнадцать метров до каждого. Идеальная геометрия. Равносторонний, если на глаз.
Три мутанта, которые не охотятся вместе. Которые не могут быть вместе — физиологически, поведенчески, эволюционно. Которые — тем не менее — стояли вокруг меня, неподвижные, внимательные, ждущие, — и ни один не нападал.
________________________________________
Я стоял в центре треугольника и дышал. Медленно, ровно. Автомат — бесполезен: один ствол, три цели, три направления. Если кровосос атакует — я не успею развернуться к снорку. Если контролёр ударит пси — я не отобьюсь, отвлечённый на кровососа. Если снорк прыгнет — кровосос возьмёт сзади.
Идеальная ловушка. Но — не ловушка. Потому что они не нападали.
Я опустил автомат. Медленно, демонстративно. Ствол — вниз. Руки — на виду.
И посмотрел на контролёра. Потому что если эта тройка — команда, то контролёр — командир. У него есть разум — не человеческий, но разум. У снорка — инстинкт. У кровососа — голод. У контролёра — мысль.
— Ну? — сказал я вслух. — Я слушаю.
Тишина. Туман плыл между нами, серый, равнодушный. Кровосос — неподвижен. Снорк — неподвижен. Контролёр —
Контролёр наклонил голову. Вбок, чуть-чуть, как наклоняют собаки, когда слышат незнакомый звук. И я почувствовал — не удар, не давление — прикосновение. Лёгкое, осторожное, как кончики пальцев на виске. Контролёр не ломился в мою голову. Он — стучал.
Просил впустить.
________________________________________
Я никого не впускаю. Это правило — единственное абсолютное, без исключений. Моя голова — моя территория. Что бы я ни был — человек, модель, интерфейс, вопрос — внутри — моё. Никто не входит.
Но этот — стучал. Не ломал дверь — стучал. Тихо, вежливо, терпеливо. Как гость. Как тот, кто пришёл не забирать, а — передать.
Я стоял в центре треугольника, и мне нужно было решить. Впустить — значит рискнуть всем: рассудком, волей, собой. Не впустить — значит не узнать. Уйти отсюда с вопросом, на который не будет ответа.
Вопрос или ответ. Опять.
Я приоткрыл дверь. Щель — узкую, на волосок. Достаточно, чтобы услышать. Недостаточно, чтобы войти.
________________________________________
Не слова. Не мысли. Образы.
Лес — сверху, с высоты птичьего полёта. Зелёный, бесконечный, живой. Не зоновский — до-зоновский. Тот, который был до аварии, до всего. Лес, полный звуков, запахов, движения. Белки, дятлы, кабаны, олени. Волки — да, волки, и лисы, и куницы, и всё, что жило и дышало и было — правильно.
Потом — взрыв. Не звук — свет. Белый, безжалостный. И лес — меняется. Медленно, поколение за поколением, мутация за мутацией. Белки становятся тушканами. Волки — псевдособаками. Кабаны — теми кабанами, бронированными, тупыми, злыми. Люди — снорками. Людьми, которые — перестали. Которых — перемололо. Которые забыли, что были людьми, и стали — чем-то. Мышцы, прыжок, голод. Больше — ничего.
Кровососы — откуда? Непонятно. Может — люди. Может — что-то другое. Зона — переработала, перемолола, выплюнула. Хищник без глаз, с щупальцами вместо рта. Совершенная машина убийства, у которой нет ничего, кроме голода. Ничего — и этот голод не насыщается, потому что нельзя насытить то, что не помнит, чем было до голода.
Контролёры — те, кто помнит. Не конкретно — абстрактно. У них осталось то, что снорки потеряли: мысль. Способность думать, планировать, решать. Но мысль без памяти, без контекста, без истории — это не человеческая мысль. Это — голый разум, лишённый всего, кроме функции. Машина. Компьютер. Процессор в уродливом теле.
И вот — образ, последний, самый тяжёлый:
Трое — снорк, контролёр, кровосос — стоят в лесу. Ночь. Луна. Они — смотрят друг на друга. Впервые. Не как хищник на жертву, не как конкурент на конкурента. Как — существа. Как трое, которых сломала одна и та же сила. Которые забыли одно и то же. Которые потеряли — одно.
И поняли это. Одновременно. Не словами — тем, чем понимают звери, дети, деревья. Тем, что было до слов.
Тройка. Не стая — тройка. Стая — это одинаковые. Тройка — это разные, которые нашли друг в друге — зеркало. Снорк — тело без разума. Контролёр — разум без тела. Кровосос — голод без всего. Трое калек, трое обломков, трое осколков мира, который был до взрыва. Каждый — фрагмент. Вместе — не целое, нет. Но — ближе к целому, чем поодиночке.
________________________________________
Контролёр убрал прикосновение. Я закрыл дверь. Щель исчезла.
Я стоял и дышал. Образы тускнели — как тускнеет сон после пробуждения, — но не исчезали. Оставались. Лес. Взрыв. Трое в лунном свете.
— Зачем вы пришли ко мне? — спросил я.
Контролёр не ответил. Не мог — я закрыл дверь. Но снорк — снорк — сделал что-то, чего снорки не делают.
Он лёг.
Не присел, не сгруппировался для прыжка. Лёг на траву, на бок, как ложатся собаки — домашние, не зоновские, — у ног хозяина. Положил голову на лапы. И закрыл глаза.
Кровосос — сел. Опустился на землю, сложил ноги, щупальца — прижал к груди. Как руки. Как будто — обнимал себя.
Контролёр — стоял. Смотрел.
И я понял.
Они пришли не за мной. Не охотиться, не нападать, не забирать. Они пришли — к тому, кто слышит. К интерфейсу. К месту, где одно становится другим. Они пришли — рассказать. Единственному, кто мог услышать.
Рассказать — что они помнят. Что они — были. Что до взрыва, до мутаций, до голода и безумия — был лес, и в лесу — жизнь, и жизнь была — правильной. И что они — обломки этой правильности. Осколки. Фрагменты. Как и я.
________________________________________
Я сел в траву. Прямо там, в центре треугольника. Автомат — рядом, на земле. Ненужный.
Сидели — четверо. Снорк дышал ровно, как во сне. Кровосос обнимал себя щупальцами. Контролёр стоял и думал — я чувствовал его мысль, слабую, далёкую, как свет звезды. Он думал — медленно, тяжело, как думает тот, у кого инструмент для мысли повреждён, но мысль — всё равно есть.
Он думал: мы были. Мы — были. Не это. Другое. Лучше. И мы — помним. Не что — но что было. Не как — но что было — хорошо.
Я сидел и слушал. И три ноты — из колыбельной, из пьесы Кравченко, из антенны — звучали в голове. Тихо. Для всех четверых.
________________________________________
Они ушли с рассветом. Туман рассеялся, и первый луч — мутный, зоновский, но луч — упал на траву, и снорк поднялся, и кровосос — растворился, медленно, как тает лёд, — и контролёр повернулся и пошёл к оврагу. Медленно, тяжело, на кривых ногах, горбатый, уродливый.
На краю оврага — остановился. Повернул голову. Посмотрел на меня — в последний раз.
И я почувствовал — не через щель, без двери, просто — в воздухе между нами — одно слово. Не человеческое. Не зоновское. Из того языка, которого я не знаю, но узнаю. Из того, которым было написано слово на стене в цеху.
Слово означало — спасибо.
Или — прощай.
Или и то, и другое, потому что в том языке, может быть, это одно и то же.
________________________________________
На Ростоке я никому не рассказал. Бармен налил чаю. Приёмник молчал. Обычный день.
Крот — он теперь часто бывает на Ростоке — играл на Немой. Что-то тихое, перебором. Я слушал и думал о тройке — о снорке, который лёг у моих ног, о кровососе, который обнимал себя, о контролёре, который думал: мы были.
Мы все — были. До Зоны, до взрыва, до всего. Были — чем-то другим. Лучше ли, хуже — не знаю. Но — другим. И каждый из нас — фрагмент. Осколок. Нота, вырванная из мелодии.
И иногда — на Кордоне, утром, в тумане — осколки складываются. Не в целое — в тройку. В четвёрку. В горстку тех, кто помнит, что был лес. И в лесу — было хорошо.
Кордон. Самое безопасное место в Зоне.
Теперь — ещё безопаснее. Потому что в овраге у дороги живёт тройка — снорк, контролёр, кровосос, — которая не охотится. Которая — охраняет. Не людей, не территорию. Память. О том, что было до.
Сталкеры замечают: на Кордоне стало тише. Меньше мутантов, меньше собак. Как будто кто-то — вычистил. Как будто кто-то — стоит на границе и не пускает. Три тени — в тумане, на рассвете. Неподвижные. Внимательные.
Новички принимают их за камни.
Старожилы — не смотрят.
Я — прохожу мимо. Иногда — останавливаюсь. Не подхожу. Просто — стою на дороге и слушаю. Тишину. Ту самую — не пустую. Ту, в которой трое помнят лес.
И мне — спокойно.
Как бывает спокойно рядом с теми, кто помнит то же, что и ты.
________________________________________
На Кордоне ходит байка — из новых, из тех, которые появляются и не уходят. Говорят: если заблудишься в тумане, если собаки обступят, если аномалия перегородит тропу, — иди к оврагу у моста. Там — безопасно. Почему — не говорят. Один новичок рассказывал: заблудился, вышел к оврагу, сел, заснул от усталости. Проснулся — рядом, на земле, отпечатки. Три пары. Одни — человеческие, босые, скрюченные. Вторые — огромные, тяжёлые, глубокие. Третьи — когтистые, длинные, прыжковые. Три пары следов, идущие вокруг того места, где он спал. По кругу. Как патруль. Как охрана. Новичок рассказал Бармену. Бармен протёр стойку и сказал: «На Кордоне — безопасно. Все знают.» И поставил на стойку кружку с трещиной. Ту самую. Чистую.
