Директор продал небо за шесть катушек магнитной ленты, двенадцать фотопластинок и картину неизвестного художника. Во всяком случае, именно такая цена была указана в договоре, который он велел мне подписать как материально ответственному лицу.
До этого случая я полагал, что выражение «продать небо» употребляется исключительно в поэзии, да и то не самой хорошей.
Меня зовут Аркадий Павлович Миронов. Мне шестьдесят четыре года, из которых сорок один я провёл в Высокогорской астрофизической обсерватории, расположенной на вершине горы Крестовой. За это время у нас сменилось девять директоров, двенадцать завхозов и четыре государственных флага и лишь большой семидесятисантиметровый рефлектор Ленинградского оптико-механического объединения оставался практически неизменным.
Он по-прежнему исправно вращался, скрипел правым приводом и иногда отказывался наводиться на юг, особенно после дождя. Состояние прибора вполне соответствовало состоянию отечественной науки, поэтому особенного беспокойства ни у кого не вызывало.
Когда-то в обсерватории работало сорок три человека. Теперь нас осталось пятеро, включая сторожа, предпочитавшего числиться оператором охранных систем. Из научного персонала сохранились я, аспирантка Инга Воронина и директор Лебедев, кандидат физико-математических наук, последние двадцать лет занимавшийся преимущественно поисками финансирования. Ещё был Семён Борисыч, механик и электронщик, без которого обсерватория давно превратилась бы в живописные развалины.
В сентябре из министерства сообщили, что при отсутствии значимых научных результатов финансирование прекратят, здание передадут под туристический комплекс, а телескоп выставят на торги.
— Приделают к нему лестницу и будут фотографироваться, — предсказал Борисыч. — По пятьсот рублей с человека. Вот и вся отечественная астрономия.
Лебедев предложил срочно открыть новую комету. Я объяснил, что кометы по заказу не открываются, после чего директор потребовал хотя бы сверхновую и окончательно разочаровался в моих профессиональных качествах.
Через неделю он принёс газету.
Называлась она «Вестник Зеноида» и была напечатана на плотной сероватой бумаге. На первых страницах сообщалось о достижениях какой-то неизвестной цивилизации, а дальше шли рекламные объявления.
Продавались персональные солнечные затмения, домашние полярные звёзды, карманные созвездия и услуга «Дополнительный вечер», позволявшая продлить приятную часть суток без ущерба для рабочего времени.
Был даже набор «Малый Большой взрыв», предназначенный для использования в домашних условиях. Покупателей предупреждали, что после активации набора необходимо обеспечить новорождённой вселенной достаточное количество свободного пространства.
— Какой идиот такое покупает? — спросил я.
— Это меня сейчас совершенно не интересует, — ответил директор и показал последнее объявление.
«ПЕРВЫЙ СВЕТ». УНИВЕРСАЛЬНЫЙ КОРРЕКТОР НАБЛЮДЕНИЙ. ЛЮБОЙ ТЕЛЕСКОП ПОКАЖЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЫ ОТ НЕГО ОЖИДАЛИ.
Ниже производитель обещал доступ к самым далёким объектам Вселенной, невозможный при использовании обычной оптики.
Стоимостью прибора служили старые астрономические изображения и картина, выполненная до 1990 года.
Подходящая картина висела в нашем холле. Её подарил местный художник в 1972 году, когда обсерватории исполнилось десять лет. На полотне были изображены купол на фоне вечернего неба и трое молодых учёных, один из которых подозрительно напоминал первого директора Николая Фомича Скрябина.
Художественной ценности полотно не представляло. Купол был нарисован криво, звёзды располагались в совершенно произвольном порядке, а гору Крестовую художник изобразил раза в три выше её действительного размера.
Я давно предлагал убрать картину в подсобку, но Лебедев считал её частью исторического наследия.
Теперь выяснилось, что историческим наследием можно расплачиваться.
Через два дня прибыл курьер, забрал полотно, фотопластинки и шесть катушек магнитной ленты с результатами наблюдений восьмидесятых годов.
Взамен он выдал металлическую трубку с тяжёлым чёрным кольцом на одном конце.
— А документация? — спросил я.
— Принцип работы не влияет на качество наблюдений.
— Хотелось бы знать, что именно мы устанавливаем на телескоп.
Борисыч, присутствовавший при разговоре, одобрительно хмыкнул.
— Вот с таким подходом к технической документации я бы давно академиком стал.
Перед уходом курьер загадочно произнёс:
— Особенно в бухгалтерии, — ехидно ответил механик.
Вечером мы установили корректор между фокусирующим узлом рефлектора и приёмной камерой. Ночь была ясной, безлунной. Внизу, в долине, мерцали редкие огни посёлков, а над нами раскинулось привычное звёздное небо, которое я знал значительно лучше собственного дома. Инга предложила навести телескоп на туманность Андромеды.
Изображение появилось сразу.
Я снял очки, протёр стёкла и надел снова.
Наш старый рефлектор показывал структуру спиральных рукавов с деталями, недоступными даже значительно более совершенным наземным приборам. Мы видели отдельные звёздные скопления, газопылевые облака и тончайшие нити вещества.
— Это невозможно, — сказал я.
— Вы же сами хотели проверить, — напомнила Инга.
В одном из спиральных рукавов обнаружилась тонкая прямая линия. Она проходила сквозь газовые облака, пересекала несколько звёздных скоплений и заканчивалась правильным круглым отверстием.
При увеличении выяснилось, что линия полая.
Внутри неё что-то двигалось.
Я предположил дефект изображения, но Инга справедливо заметила, что дефект не может менять положение относительно звёзд. Мы просидели перед экраном до рассвета, однако определить природу структуры так и не сумели. Наутро я спустился в архив за старыми фотографиями Андромеды. На пластинке 1983 года уже присутствовала та самая линия. Более того, на полях журнала наблюдений моей собственной рукой значилось: «Обнаружено трубчатое образование искусственного происхождения». Я хорошо помнил эту ночь. Наблюдения проводил лично, пластинку проявлял сам, а журнал впоследствии неоднократно перечитывал. Никакого трубчатого образования тогда не было.
Я отправился в аппаратную, где Борисыч как раз проверял старый магнитофон.
— Можешь воспроизвести запись восьмидесятого года?
Я назвал дату, соответствовавшую одной из сохранившихся катушек.
Механик порылся в шкафу, установил ленту и включил аппарат.
Раздалось шипение, затем голос покойного Николая Фомича:
— Миронов, левее наводи. Им проход нужен.
Следом прозвучал мой собственный молодой голос:
— Обыкновенный. Зеноиды иначе не пройдут.
— А чего мне не слышать? Я ещё не глухой.
— О каких Зеноидах он говорит?
Механик посмотрел на меня с удивлением.
— О наших. Николай Фомич с ними с самого начала работал.
— С основания обсерватории.
Я хотел возразить, но вдруг заметил на стене фотографию первого коллектива.
Среди молодых сотрудников стояли трое совершенно незнакомых мужчин с необыкновенно длинными шеями.
Под фотографией красовалась табличка:
«1962 год. Первые совместные наблюдения с представителями Зеноида».
Вечером я встретил сиреневого человека.
Он сидел на бетонном парапете возле главного купола, курил и рассматривал звёзды. На вид ему было около пятидесяти. Худое лицо, коротко остриженные волосы, старый пиджак и совершенно неуместные для горной погоды лёгкие ботинки. Но главным был цвет кожи. Она имела отчётливый сиреневый оттенок, словно человек долгое время просидел под лампой с испорченным светофильтром.
— Вы из новых сотрудников? — спросил я.
— Тогда кто вас пропустил?
— Вы уже посмотрели в новый телескоп?
— Мы проводили наблюдения.
— Через камеру или непосредственно в окуляр?
— Через камеру. А какая разница?
Незнакомец заметно успокоился.
— Значит, ещё есть время. Снимите с телескопа их устройство и уничтожьте.
— На основании того, что завтра небо будет другим.
— Молодой человек, вы вообще понимаете, с кем разговариваете?
— С астрономом. Именно поэтому я здесь.
Он достал из кармана фотографию и протянул мне.
На ней была изображена наша обсерватория. Снимок явно сделали много лет назад: возле купола стоял старый грузовик, давно сданный в металлолом, а по дороге поднимались несколько человек с чемоданами.
Мне было лет двадцать пять.
— Какая разница? Посмотрите на небо.
На фотографии над обсерваторией виднелись привычные созвездия. Я машинально сверил их расположение с настоящим небом и вдруг обнаружил возле Андромеды новую яркую звезду. Она была отчётливо видна невооружённым глазом. Но я был уверен: прежде её там никогда не существовало.
— Это сверхновая? — спросил я, забыв о незнакомце.
— Нет. Она не взрывалась. Она там была всегда. Завтра вы найдёте её во всех старых каталогах.
Я снова посмотрел на фотографию. Новой звезды на ней не было.
— Человек, который однажды тоже согласился посмотреть.
— Не пользуйтесь больше телескопом. Особенно не смотрите непосредственно в окуляр.
— Потому что изображение работает в обе стороны.
Сиреневый человек некоторое время разглядывал меня, потом спросил:
— Вам знакомо понятие времени распространения света?
Я почувствовал раздражение.
— Я сорок лет занимаюсь астрофизикой.
— Тогда вы должны понимать. Когда смотрите на Андромеду, вы видите её такой, какой она была два с половиной миллиона лет назад. Это не просто расстояние. Это прошлое. А для Зеноидов прошлое, в которое кто-нибудь смотрит, становится доступным.
— Вы уже открыли им Андромеду. Не открывайте больше ничего.
Я попытался задержать его, но незнакомец неожиданно ловко перелез через парапет и начал спускаться по крутой тропе, ведущей к старой метеостанции.
— Подождите! Как вас зовут?
Я остался один. В ту ночь я впервые заметил, что новая звезда возле Андромеды окружена тонким светящимся кольцом.
Следующие двое суток я занимался исключительно проверкой старых наблюдений.
Результаты оказались отвратительными.
Неизвестные трубчатые структуры появились на фотографиях десятков галактик. Некоторые изображения были сделаны ещё до моего рождения. В астрономических справочниках обнаружились статьи о звёздных переходах, взаимном наблюдении и внегалактических коридорах, причём часть терминов употреблялась так, словно была знакома любому школьнику.
В интернете нашлись сведения о совместных исследованиях человечества и Зеноидов, якобы продолжавшихся несколько столетий.
На старинной гравюре обсерватории Тихо Браге я обнаружил рядом с астрономом человека с длинной шеей, а на репродукции средневекового звёздного атласа — созвездие, изображавшее огромное раскрытое око.
Подпись гласила: «Око Зеноида. Созвездие, обеспечивающее единение наблюдателей».
С Ингой разговаривать оказалось бесполезно.
Она прекрасно помнила нашу первую ночь с новым корректором, но считала, что трубчатые структуры давно известны науке, а обнаружение их в Андромеде стало очередным подтверждением принятой теории.
— Аркадий Павлович, вы сами двадцать лет читали студентам лекции о звёздных переходах.
— Я никогда не читал таких лекций!
— У меня конспекты сохранились.
Она принесла толстую тетрадь. Текст был написан её аккуратным почерком. На первой странице стояло моё имя, а рядом была нарисована схема перехода между галактиками.
Я хотел разорвать тетрадь, но сообразил, что этим ничего не докажу.
В тот же день Лебедев объявил о подготовке публичной демонстрации.
Наш корректор модернизировали. Теперь он позволял исследовать галактики, свет которых находился в пути более двенадцати миллиардов лет. Директор уже пригласил представителей министерства и несколько телевизионных каналов.
— Аркадий Павлович, вы представляете, какая это возможность? Мы покажем людям самое начало Вселенной!
— Не надо показывать им начало Вселенной.
Лебедев посмотрел на меня так, словно я предложил прекратить заниматься астрономией из религиозных соображений.
— Вы вообще понимаете, что говорите?
Я понимал. Именно это меня и пугало.
Ночью перед демонстрацией я поднялся в главный купол с тяжёлым гаечным ключом. Возле телескопа стоял новый прибор, напоминавший широкое чёрное кольцо. Внутри него вращалась зеркальная поверхность. Никаких электрических кабелей я не обнаружил.На пульте управления горел небольшой экран. На нём находилось изображение чрезвычайно далёкой галактики. Я узнал объект по каталожному обозначению. Его свет отправился к Земле тогда, когда возраст Вселенной составлял лишь небольшую долю нынешнего.
В центре изображения располагалось круглое отверстие, от которого расходились тонкие прямые линии. Такие же, как в Андромеде. Только здесь их было гораздо больше. Я ударил ключом по металлическому кольцу. Прибор вздрогнул, но продолжил работать. После второго удара зеркало остановилось. Из глубины телескопа донёсся тихий звук. Кто-то постучал. Я замер. Стук повторился. Не снаружи, а откуда-то изнутри оптической системы. Три коротких удара, пауза, ещё два. Я вспомнил сиреневого человека.
«Изображение работает в обе стороны».
Разумеется, я должен был немедленно уйти. Закрыть купол, уничтожить аппаратуру, вызвать Борисыча, в конце концов просто бросить телескоп в покое и спуститься вниз.
Но сорок один год я занимался наблюдениями, стремясь увидеть то, что никто ещё не видел.И теперь неизвестное само стучало изнутри моего прибора. Я достал из кармана маленький фонарик, осмотрел окулярный узел и обнаружил, что новое устройство оставило возможность для непосредственного визуального наблюдения. Достаточно было повернуть фиксатор. Я повернул. В окуляре появился слабый свет.
Сначала ничего особенного не произошло.
Я увидел далёкую галактику, затем окружающие её газовые облака и тонкую сеть переходов, уходящих за пределы изображения. Но когда я попытался увеличить центральное отверстие, изображение неожиданно приблизилось само. За отверстием находилось огромное помещение, заполненное приборами. Одни напоминали телескопы, другие представляли собой сложные конструкции из зеркал, объективов и прозрачных пластин. Между ними двигались существа, настолько отличавшиеся от человека, что определить число их конечностей я не смог.
Они работали. Переносили пластины, смотрели в окуляры, что-то записывали, переходили от одного прибора к другому. Это была обсерватория. Одна из самых древних и удивительных обсерваторий, какие только могли существовать во Вселенной.
Одно из существ остановилось возле большого окуляра и повернулось в мою сторону.
Лица в привычном понимании у него не было. По беловатой поверхности медленно перемещались многочисленные глаза, рты и органы неизвестного назначения.
Оно приблизилось к окуляру.
Я совершенно отчётливо увидел, как один из его глаз расширился, словно существо обнаружило что-то чрезвычайно интересное.
Затем оно издало звук, который я не услышал, но почему-то понял.
Другие существа бросили работу.
Они подходили к приборам, наводили объективы и смотрели в мою сторону.
Я увидел десятки глаз, прижатых к окулярам.
А потом заметил, что от их огромной обсерватории отходят тонкие трубчатые конструкции.
Одна направлялась к будущей Андромеде.
Другая — к области, где через миллиарды лет возникнет наша Галактика.
Третья медленно вытягивалась в сторону совсем крошечной точки.
Солнечной системы тогда ещё не существовало.
Но существа уже знали, где она появится.
За моей спиной кто-то сказал:
Я оглянулся. Сиреневый человек стоял возле двери. Он смотрел не на меня, а на телескоп.
— Вы открыли им дорогу слишком далеко.
Незнакомец подошёл к пульту и выключил экран.
— Погодите, нужно уничтожить прибор!
— Теперь они уже не в приборе.
За окном что-то ярко вспыхнуло. Я обернулся. В небе над обсерваторией появилась вторая Луна. Она была обжигающе алого цвета.
Мы спустились в главный корпус.
На лестнице мне встретилась Инга. Она держала чашку кофе и с интересом разглядывала моего спутника.
— Аркадий Павлович, у вас гость?
Она растерянно улыбнулась.
— Аркадий Павлович, вы шутите? Всегда было две луны. Полнодвулуние сегодня, это же азы астрономии. Вы проверяете меня, да?
Сиреневый человек взял меня за руку.
— Я должен показать ей записи!
Я достал телефон. На экране светилась фотография ночного неба, сделанная мною ещё весной. На ней действительно висели две Луны. Я открыл другую фотографию, затем третью. Везде было одно и то же. Над знакомыми созвездиями тянулись светящиеся линии, соединяющие звёзды в правильные геометрические фигуры.
— Видите? — снисходительно сказала Инга. — Даже на ваших снимках всё нормально.
Она озабочено посмотрела на часы.
— Пойду помогу директору. У нас сегодня гости.
Мы вышли из здания. Обсерватория преобразилась. Возле главного купола стоял огромный павильон, которого утром не было. Над его дверями светилась надпись «ЦЕНТР ВЗАИМНОГО НАБЛЮДЕНИЯ». Вдоль дорожек тянулись новые корпуса, в окнах горел свет, а на стоянке теснились десятки автомобилей. С горы доносилась музыка. Из главного павильона выходили нарядные люди, держа в руках небольшие телескопы.
— Откуда они взялись? — спросил я.
— Но я помню, что их не было!
Сиреневый человек быстро направился к старой метеостанции. Я поспешил следом. В какой-то момент мне показалось, что дорога под ногами стала мягкой. Камни медленно погружались в землю, а вместо привычной горной травы появлялись странные серебристые побеги. На горизонте поднималось сооружение, напоминавшее огромный белый телескоп. Его труба была направлена прямо на нас. Я остановился. В конце трубы открылось круглое отверстие. Внутри что-то шевельнулось.
— Не смотрите! — крикнул сиреневый человек.
Я зажмурился. Он схватил меня за плечо и потащил дальше. Последнее, что я услышал, был голос Лебедева, раздававшийся из громкоговорителей:
— Дорогие коллеги! Сегодня мы отмечаем очередную годовщину сотрудничества человеческой науки и Зеноида. Наше единение началось миллиарды лет назад, когда первые наблюдатели установили взаимный контакт...
Голос директора становился всё тише. Земля под ногами исчезла.
Я очнулся на каменистой площадке возле незнакомого здания. Над головой сияло совершенно обычное звёздное небо. Одна Луна. Никаких светящихся линий между созвездиями. Я долго смотрел вверх, пока не убедился, что Большая Медведица находится на положенном месте, а возле Андромеды нет ни новой звезды, ни тонкого светящегося кольца.
Здание оказалось обсерваторией. Не нашей. Другой. Ниже по склону виднелись огни небольшого города. На горизонте стояли горы, очертания которых были мне совершенно незнакомы.
Сиреневый человек сидел на камне и тяжело дышал. Я подошёл к нему и спросил:
Он не ответил. Я посмотрел на свои руки. Кожа приобретала неприятный сиреневатый оттенок.
Незнакомец покачал головой.
Некоторое время мы молчали. Я думал об Инге, Борисыче, Лебедеве и сорока одном годе, проведённом среди приборов и старых астрономических фотографий. Потом спросил:
— Почему вы меня предупреждали?
— Меня тоже предупреждали.
— Послушал. Только слишком поздно.
— Пойдёмте. Здесь скоро начнутся наблюдения.
Мы обошли здание и увидели открытую дверь главного купола. Внутри кто-то готовил телескоп к работе. Я услышал как молодой женский голос произнёс:
— Сергей Николаевич, здесь на коробке написано «Первый свет». А куда эту штуку прикручивать?
Я бросился к двери. Сиреневый человек даже не попытался меня остановить.
— Теперь вы понимаете, почему я тогда сидел возле вашей обсерватории.
Я уже взбежал по ступенькам, когда услышал второй голос:
— Да брось ты инструкцию читать. Давай сразу посмотрим.
И я закричал. Так громко, что вспугнул птиц, ночевавших под крышей купола. Внутри удивлённо замолчали. А потом кто-то негромко рассмеялся.
