Бабуля спозаранку в лес за травами отправилась. Я в ожидании лёг на лавке под окошком — сам дремлю, а ушки наготове держу. Слышу: кто-то приближается. Неужто?.. Точно, змеюка пожаловала.

Ух, как же я не люблю душегуба Горыныча. Смердит жутко, неуклюжий, словно слон в посудной лавке — только успевай утварь хватать. В прошлый раз котелок с варевом опрокинул: кипяток на пузо, пар идёт — у меня бы шерсть слезла, пузыри пошли, а этому хоть бы хны. А хозяйка-то захлопотала, заохала, полотенцем машет. Да что ему сделается? Кожа — что броня, сам огнём дышит. Зря только мазь целебную извела. Дружком ещё называет!

Ха, «дружок»! Да это ж душегуб известный: окрестные сёла разоряет, дань девицами собирает. Что она с ним любезничает — не пойму. Спрошу — Яга бранится: «Любопытной Варваре…», или своё любимое — «Всё не так, как кажется». Ну, раз такие умные — мне до него и дела нет, лакейничать не собираюсь.

— Есть кто дома? Яга ушла, что ли? Войду, обожду хозяйку. Котофей, ты дома? Что молчишь? Вижу же, не спишь — вон хвостом как сечёшь. Ох, не любишь ты меня… И что я тебе сделал-то?

Ввалился, как к себе домой, и давай рыскать, посудой греметь.

— Нет там ничего, — говорю, — а что есть — не про твою честь.
А он будто и не слышит:
— Что, Яга блинов-то не напекла? Раненько ушла? А давай-ка мы к её приходу самовар поставим. Котей, вода-то есть? Ага, нашёл. А чем уголёчки подцепить? Давненько я самовар не ставил — дома-то у меня всё хозяйка хлопочет. Котей, взгляни, лучину забил — столько хватит?

Только не хватало, чтоб он избу спалил. Вот дурень — щепу сырую взял!
— Что чадишь? Уголь сыпь, трубу ставь! Да не зевай — кипит уже! Трубу снимай, теперь чайник... Ох и туша ты неповоротливая!
— Я к травкам шишечек кину, — говорит. — Шибко люблю, когда сосёнкой пахнет. Котей, хватит ворчать. Давай ко мне: я варенье с баранками достал. Яга, думаю, не в обиде будет. Вот ты, Котофей, всё меня презрением встречаешь, а ведь не знаешь про меня. Разве можно судить, не знаючи? Раз уж мы одни — уважь, послушай про жизнь мою.

Эх, до чего прилипчивый тип! Дома бы языком чесал да чаи распивал. Улизнуть бы... Да разве избу на такого балбеса оставишь?

— Ты что думаешь, нравится мне людей стращать? И на кой мне эти девицы? Про них вообще никогда уговора не было! Ну сам подумай: что драконам с ними делать? К ним же ближе, чем на полверсты не подойти — дыхнёшь, и сгорела. Сами люди про девок надумали. Вот послушай. Мы с семьёй дома: малыши резвятся, хозяйка хлопочет. Вдруг — ор под горой. Выглядываем: а там кострище, сложенное наподобие меня — хвост длинный, пасть раскрыта, как раз с человеческий рост, а в ней хворост. Впереди толпы — девица в белой рубахе. Меня увидели — как завопят! Пасть зажгли, девчонку в полымя толкают. Драконята испугались, хозяйка кричит: «Сделай что-нибудь, на глазах у деток безобразие!»

Вылетел, потушил огонь. Люди разбежались, а девица осталась. Я в пещеру повернул — она за мной. Думаю, благодарить хочет. Подлетел, машу: мол, иди уже, а она в припадке бьётся — то ли проклинает, то ли умоляет, не разберу. А как понял — оторопел: это ж надо такое придумать — её мне в жёны приготовили! Гляжу на неё, глазами хлопаю, размышляю, как бы доходчиво объяснить дурёхе, что у нас ничего быть-то не может. Тут она взвизгнула: «Полюбовницей змею поганому не буду! Жги, душегуб, не боюсь смерти!» — и глаза закатила, как на ликах, что в избах с крестами намалёваны.

— Домой, — говорю, — иди.
А она — бух на колени, за лапы хватается: «Убей, Родом-батюшкой заклинаю! Обратно нельзя. Нежилец я более: люди решат, что дар их не принят, и меня, и родных моих сгубят, а потом к тебе другую пришлют!»
— Отстань, припадошная, — говорю, — то в жёны, то убей. Я не по страстям душевным.
Кое-как с лапы отодрал и домой. Так она на вершину взобралась и с диким воплем с кручи сиганула.

Тот истошный крик ещё долго звенел над долиной. С тех пор у драконят резвости поубавилось — стали бояться хвост из пещеры высунуть. Хозяюшку ночные кошмары одолели. Да и я людское селенье за версту облетать стал. Вскоре молва пошла: решили человеки, будто я жертву принял. И теперь, чтоб у них всё ладно было, мне каждый год присылают девицу — так сказать, «на поругание». Вот скажи: при чём тут человеческая удача, девы эти и я?

Горыныч махнул лапой, задел самовар — чайник покосился, крышечка звякнула и покатилась по полу. Огромная туша потянулась всё поднимать — стул опрокинул, половик в гармошку сбил, хвостом ухват у печи задел.
— Сиди! — рявкнул я. — Вот громадина несуразная: избу разгромит и не заметит!
От окрика Горыныч замер. Пока я дорожку расправил, ухват на место вернул, крышечку с пола поднял — он так и стоял, только глазёнками туда-сюда. Я нарочно помедлил, обстоятельно полотенцем крышечку протёр.
— Что, как истукан замер? Садись уж.

Горыныч плюхнулся и затараторил:
— Котей, так ты слушаешь? А я думал, дела тебе до меня нет! Я ж не просто душу излить — я за помощью, за советом. Ты ж учёный.

Хм. Не люблю подобные ужимки. Да и какое мне дело до бед змеиных? Лёг на прежнее место, глаза прикрыл.
— Пытался объясниться, — нервно пыхнул дракон, — в ответ — вопли, проклятья, стрелы да копья. Но раз в год девицу исправно подводили. Памятуя, как первая сгинула, я уж боялся сразу отвергать — в пещеру вёл. Мы с хозяйкой им самую просторную залу отдали, сами в дальней ютились. Еду ежедневно подносили. А они за ласку нашу ночами над обрывом голосили о горькой судьбе узниц и душегуба Змея проклинали. А потом...

Тут Горыныч разволновался: хвостом забил, из ноздрей искры посыпались — видно, к сути своего прихода подошёл. Я глаза открыл, ушами дёрнул — продолжай, мол. Сам думаю: и что я на него въелся? Может, и правда — наговор?

— Когда их стало много, — у Горыныча меж бородавок потекли слёзы, — они осмелели. На горе хозяйничают, мы из норы и носа не казали. Как увидят — такой хай поднимут: проклятия, камни, палки в нашу сторону. Молодцы стали наведывать — девиц из плена изволять. Так их же никто не держит! Хватайте истеричек и убирайтесь отседова. Так ведь нет — им смерть моя нужна. Иначе не герой. Понимаешь, дружище, до чего дошло?

И вот однажды пришла вооружённая толпа. Копья, стрелы — до поры мы на эти пустяки внимания не обращали. Так они ж огнём кидаться стали! Нам-то нипочём, но ведь дурни и округу, и себя спалят. Вылетел — пламя затушил. А они в разные стороны разбежались и давай лес жечь. Тут матушка на подмогу примчалась. А они будто играют с нами: сначала в толк не взяли, а потом дошло — выманили нас из пещеры, детки без присмотра остались. Первая матушка кинулась...

Тут Змей уже не мог сдержать рыданий. Туша над столом трепыхала, дом ходуном, посуда бренчит. Я самовар придерживаю, дальше слушаю.

— Что натворили изверги, — запричитала громада, — есть что покрепче?

Не хотел я наливать, но вижу — большое горе тогда приключилось. Достал настойку, капельки отмерил. На умоляющий взгляд решительно отрезал:
— Сугубо в успокоительных целях.
Змей выпил, с силами собрался и рассказал, что дальше было. До сих пор страшная картина перед глазами стоит. Это как же живые существа до такого изуверства додумались?!

А случилось вот что. Пока они с хозяйкой одних хулиганов по лесу гоняли, другие в пещеру пробрались и учинили лютый разбой. Яйца с размаху о стену били. Жёлтое месиво из пещеры рекой текло, а в нём — неродившиеся розовые комочки. Драконята постарше вылететь успели, на скале в кучку сбились, пищат в ужасе, а над ними стервятники в предвкушении кружат. Дракончики, что не летают, связанные у костра, и... и... их на вертел насаживают, а других — в чан кипящий...

Ух, внутри холодеет, как представлю, что тогда родители пережили. Налил несчастному отцу полную стопочку — тот махом осушил. Я тут же долил. Он жестом показал, что хватит, а я — пей. И сам хлебнул.

— Матушка-змеюшенька пришла в неистовство, — чуток успокоившись, продолжил Змей. — Ни один поганец не ушёл. Рассчиталась с пришельцами и в селенье полетела. Не стал держать. Много дней тогда долина пылала. Вряд ли выжил кто тогда. Зато людишки урок усвоили — почти пять веков их не видели.

Однако в последнее время стали хаживать. Вновь девица поселилась. На прежних не похожа: не выла, не проклинала, в жёны не напрашивалась. Жила отшельницей и вроде как всем довольная. Мы её не трогали, однако держались на расстоянии, памятуя людское коварство. А потом ещё и путник забрёл. С виду безобидный. Детки к нему сразу потянулись — дитё-то добро чует. Сказал, что по миру бродит сугубо из любопытства и природной тяги к знаниям. Всё живые и неживые картинки в приборчике своём делал — вроде дощечки махонькой. Раньше у людей тоже были такие, а к ним ещё и палочка полагалась — ей и царапали. А этот без палочки: пальчиком тыкал — и картинка готова, ещё и голос впечатывал. Детям забаву показал — ох и визгу-то было! Ну, вы с Ягой учёные, знаете, про что толкую. У вас вон тоже агрегат имеется.

Тут гость указал на хозяйский ноутбук. Конечно, нам с бабулей нельзя отставать от прогресса: мы ж на границе стоим, меж мирами нить держим. Должность ответственная, требует знаний и опыта. Без современных средств никак неможно.
— Путник ваш на смартфон сторис записывал, — пояснил я.
— Точно, так и от него слышал, — кивнул Горыныч и продолжил: — Рассказали мы ему, что у нас тут в рощице девка поселилась. Что ей надобно — нам неведомо. Расспросил бы он её, а то на сердце тревожно. Хороший человек оказался — без торга согласился. А потом и говорит нам: «Несчастная дева великие сердечные обиды получила, серьёзный душевный недуг имеет: напрочь в людей веру потеряла. Если не помочь — руки на себя наложит».

Тут мы с матушкой шибко разволновались: знаем — было уже, им жизнь не мила, а на нас вина. Но он тут же успокоил: «По моей части беда». Оказался гость душевным врачевателем. И таким молодцом! Быстро к отшельнице подход нашёл. И недели не прошло — а она уж весёлая, его под руку держит. Пришли прощаться. Матушка на радостях давай гостинцы в дорогу собирать, предложила ларец с монетами — уж с тысячу лет у нас, я и забыл про него. Говорю: «Постыдись старьё предлагать. На что он им?» Однако врачеватель взял. Оба шибко порадовались подарочку. Я думаю, это они, чтоб нас не обидеть: монеты-то давно не в ходу. Ещё и карточку дал со своим адресом. Сказал: «Пишите, буду рад».

— Так вот к чему я это всё, — продолжил Горыныч. — На днях у нас снова девица объявилась. На предыдущую не похожа, а вот на тех первых — очень. В ночи, как дух бродячий, на пороге встала: рубаха белая, волосы по плечам, глаза — к небу, как в избах с крестами, рот разевает и часто так дышит, будто припадок у неё. До сих пор сидит, не уходит. А тут ещё слухи дошли: будто у людей мор случился, великие множества хворают. Вот мы и боимся — как бы, по старой памяти, человеки нас в своей беде не обвинили, как бы снова дев не заслали. Котофей, вот и просьбишка моя: карточку врачевателя я сохранил. Пусть Яга через свой агрегат ему напишет, про дела расскажет да совета спросит. Хорошо бы, если и эта напасть оказалась по его части.

Горыныч постучал по столу и трижды плюнул через левое плечо.
— Это дело пустяковое, — говорю. — Я и сам бы справился, да хозяйка печать наложила — или, по-современному, пароль сменила. Так что придётся дождаться.
— А ответ долго идёт?
— Если адресат в сети — то сразу увидим.
— Ох, хорошо бы сегодня с добрыми вестями вернуться. Котей, как же я рад, что мы с тобой вот так посидели.

Захмелевший толстяк через весь стол протянул лапу и потрепал моё ушко. Что за панибратство! Фыркнул, цапнул — он лапу-то отдёрнул, и полетело: самовар, чайник, чашки, стопки, графинчик с настойкой — всё вдребезги. Ещё и Горыныч со стула грохнулся: дубовый табурет — в щепу.

Тут и Яга на пороге.
— Ну, соседушка, — говорю, — не серчай, но мне пора. Тебе-то бабуся ничего не сделает, а я без вины под горячую руку попаду. Объяснись с ней сам — и за меня словечко замолви.

Только хозяйка в дверь — я в щель, и на улицу. Ох, прогуляться перед сном надобно — мысли дурные развеять. К дубу схожу, по цепям поброжу. Таких страстей наслушался... Дракончики на вертеле — ох и жуть.

P. S. Пока Горыныч льет слезы, в лесу объявилась гостья. На вид — обычная девица, но что за нелёгкая её принесла? Поверьте, её история заставит содрогнуться.
Завтра в 10:00 — Глава 2: Алёнушкины беды.
Всё окажется куда страннее.

HiddenUser в VK
HiddenUser в YouTube
HiddenUser в VK Видео
HiddenUser в RUTUBE
HiddenUser в ТГ
HiddenUser в X

Неподалёку было село, которое на всю округу славилось вышивальщицами. Как только осенние работы завершатся, всё бабье племя, от девчушек до древних старух, до самого Семика орудует нитками да иголками. И какие ж работы выходили! Цветы будто аромат источают, ягодки так и просятся в рот, озёра прохладой дышат, птицы вот-вот трелью зальются. А ежели древние узоры вплетут — и вовсе оберег выходит: и на здравие, и на потомство.

Купцы из города всё до последней безделицы скупали.

Жила в том селе сиротка — Кудряша, из рода Кудриных, самого первого по вышивальному мастерству. Ни одной искуснице не удавалось сравниться с ними. То ли нити по-особому красили, то ли стежки хитро клали, но кудринскую руку сразу видно: работы их на свету переливались, в тени — будто изнутри светились.

А людская зависть, она ж как прель — исподволь точит. Поползли слухи, что Кудрины с нечистыми связаны. Мол, на Семик рукодельничают: души с того света на нитки ловят, иголкой подцепляют да в работу вшивают.

Поговаривали: от их скатерти хозяин поперхнётся, от рушника лицо в рябь пойдёт, а девка в кудриновой строчке, как пить дать, вековухой останется.

Одолели семью злые толки. Народ стал сторониться, купцы цену сбивали. Так мастерство проклятием обернулось.

Матери Кудряши тяжко пришлось. Мужа рано схоронила. При живой бабке и с малой дочкой ещё как-то держалась, отбивалась от людской желчи. Но как старушка померла, вдова почти год из избы не выходила: всё шила, днём и ночью. А в Семик — утопла.

Видели: ночью, при лучине, шила. А с утра работу на раму натянула. Вышла за двор и подалась к лесу. Потом уж нашли её — утопленницу — в глухой заводи.

А девчушка Кудряша подрастала милая да ласковая — не чета горделивым матери с бабкой. Мамка-то её к ремеслу не подпускала, вот и не прилипли к девке ни слухи, ни страхи. Кудринской секрет, стало быть, с матерью ушёл.

Народ Кудряшу полюбил. Каждый норовил сиротке помочь: крышу подлатать, с дровишками подсобить, огород убрать, воды натаскать. Говорили: «На сиротский двор — хоть щепу брось». Будто вину перед девочкой за старое искупали.

И выросла Кудряша славной невестушкой: сама— красота, характер — лёгкий, хозяйка — рачительная. А сироте чего ждать? С первым женихом и сыграли свадебку на Красную горку.

Вышла девица в материнском наряде: юбка цветами переливается, на переднике — Макошь с поднятыми руками, в ладонях — голубки. При ходьбе юбка колышется, будто Макошь ручками взмахивает, а пташки вот-вот вспорхнут. На голове — тончайшее покрывало с жемчужной россыпью, словно паутинка в утренней росе.

Все ахнули в изумлении. У многих на глазах слёзы от радости за сиротку.

Невеста повязала жениху расшитый кушак — последнюю работу матушки. Узор хитрый, нить золотая, зеркальца с каменьями вплетены. Такой и царевичу не зазорно.

* * *

И месяца после свадьбы не прошло, а у молодых уж неладно.

Женишок чахнет — зелёный ходит, глаза стеклянные. А Кудряша и совета не смеет спросить: только пикни — ведьминским последышем обзовут.

Но решилась. Пошла к ведунье.

— Как почивать ложимся, милый ко мне повернётся — и задыхаться начинает. Душно в избе ему. Встаёт, мол, выйду подышать. Только всё как во сне: медленно, будто нехотя, одевается, свадебный кушак повязывает. Я за ним — да не могу. Будто кто на грудь сел — ни подняться, ни глаза открыть. Лишь на зорьке просыпаюсь. Во двор бегу — а он на крыльце лежит. Тормошу — еле добужусь. И не помнит ничего. Говорит, будто кровушку из него высосали.

Ведунья выслушала, да и спрашивает:

— Материнскую сорочку на ночь надеваешь?

Кудряша кивнула:

— А как же. Ткань, как дымка золотая, узор по телу вьётся. Для милого — услада.

Старуха нахмурилась:

— Не надевай. В бане омойся — вот отвар. Под подушку — травку от наваждения. А потом скажешь, что будет.

Кудряша сделала, как велено.

И впрямь, в ту ночь не задремала. Жених вышел за дверь — она за ним. Окликнула — не слышит. Он дальше, она следом. До самой заводи дошли, до той, где мать утопла.

И что же? Из камышей — русалка. Нагая, волосы по плечам струятся, в глазах зелёный огонь, лицо — злое, жадное. Руки тянет, милого манит, губы целует, в траву валит. А дальше… милуются. Мавка в неистовстве визжит, суженый стонет. Поняла Кудряша, отчего милый поутру без сил.

А как присмотрелась, так и вовсе обмерла: в русалке-то матушку родную признала! В груди похолодело, а из-под ног будто земля ушла. Не зря, выходит, люди толковали. Вот беда-то…

Кудряша прямиком к ведунье. Всё как есть рассказала, помощи попросила.

Старуха долго молчала. Воск в воду капала, узоры читала. Угольки в печи перебирала. На тени смотрела. Наконец говорит:

— Оставь всё как есть. Супружнику не помочь — он теперь мавкин жених. Мамкино и бабкино рукоделие сожги. Люди побурчат, да забудут. Избу очистим — я помогу. И не горюй долго. Девка ты молодая — одна не останешься. Вижу: осенью с другим будешь.

Кудряша в слёзы:

— Не смогу смотреть, как душа погибает. Не прошу себе. Помоги. Всё сделаю.

Вздохнула ведунья и шепнула, что ещё можно.

* * *

В ночь на Семик Кудряша взяла последнее матушкино рукоделие — свадебный поясок да серебряные ножницы, что ведунья дала, — и пошла к заводи, туда, где мать сгинула.

Села на стылый камень. И дрожа от страха и холода, стежок за стежком принялась распускать золотую ниточку.

Зеркальца да каменья с пояска в воду — бульк. А из глубины — ух-х... Вода в омуте стала чёрная, густая, как кисель: ни луна, ни звёзды в ней не отражаются и зловонием парит. Вот конец нити коснулся глади и воронка завертелась, в ней канитель золотой змейкой вьётся.

Вдруг — дёрг! — кто-то схватил нитку. Кудряша едва поясок удержала. И воды душа, как серебристая рыбка, выпрыгнула, за ниточку уцепилась. За ней — вторая, третья. И тянутся, и жмутся, будто вверх просятся. А воронка — разверзлась в самую бездну, в глухую подводную геенну.

Души толпятся, виснут гроздьями, а пояс сам собой распускается, только успевай нитку править, чтоб не спуталась.

Работа почти завершена — остался один-единственный стежок. Перерезать бы — и дело сделано. Рука уже ножницы сжимает...

И тут — всплеск!

Из чёрной глади — мать.

Выныривает медленно. Пасть не человеческая: зубы в три ряда, острые, крючковатые, как рыбацкие крючья; язык тонкий, длинный, кольцом свёрнут. Пасть шире, язык разворачивается — вот-вот ядом брызнет.

Лязг! Едва не откусила.

Кудряша отшатнулась. Замешкалась. А золотая нить — раз, два — вокруг пальца обвилась, впилась намертво. Кожа лопнула, кровь брызнула.

И тут души ожили.

Как личинки, полезли. Вниз тянут, нить раскачивают. Первая — мать. Ртом кровь ловит, неистово вопит, глаза зелёным пламенем жгут.

Кудряша мечется, падает, за коряги цепляется. А души всё ближе. Языки змеиные, шершавые руку лижут, кожу сдирают.

Нет… Не справится. Утащат. Разорвут.

Серебряные ножницы — блеск! — щёлк!

Отрезала Кудряша свой пальчик.

Окровавленный кусок — в омут. Воронка схлопнулась. Вода — гладкая. Тишина — такая, что в ушах звон.

* * *

Ведунья девицу выходила. Только ручка с отрезанным пальчиком сохнуть стала. Муженёк тоже очухался. Клялся, что в мороке был, ничего не ведает. Да вот глаза стыдливые, потупленные всё сказали. Помнит, как русалку миловал. Поначалу сторонился жёнушки — ведь как в народе говорят: чужая вина иголочкой кольнёт, а своя — калёным железом жжёт. А потом и вовсе ведьмой назвал и со двора прогнал.

Кудряша в лесу у ведуньи осталась. Всё переняла, всему научилась. Прозвали её Кудрой Беспалой.

Говорили: мужиков не жалует. Ребёнка от хвори спасёт, старика на ноги поднимет, рябую девку в красавицу обернёт, роженице муку снимет. А молодец в беде — хоть молись, хоть слёзы лей — не взглянет.

Давно это было. А до сих пор каждый Семик в той глуши молодец пропадает.  И что их так тянет, к той избушке заброшенной?

Часть 10

Полгода спустя Артём всё ещё иногда просыпался резко, без причины, и первые пару секунд не понимал, где находится. Сны были разными, а ощущение всегда одинаковым: будто открыл глаза не у себя дома, а где-то не там, и сейчас в темноте за дверью раздастся чужой голос, который коверкает слова так, будто сам язык ему мешает. Эти секунды проходили быстро, обычно ещё до того, как он успевал сесть на кровати. Достаточно было увидеть знакомый потолок, серую полоску шторы, свет от фонаря за окном, услышать, как на кухне звякает кружка или включается вода, и страх постепенно отпускал.

София привыкала к его времени дольше, чем он думал. Это далось ей не так легко, как в киношной сказке про человека из прошлого, который за неделю осваивает смартфон, интернет и домофон. Наоборот, всё шло тяжело, местами нелепо, местами болезненно. Она долго шарахалась от автоматических дверей, вздрагивала от лифтовых сигналов, а на оживлённых улицах уставала так, будто не просто шла по городу, а весь день от кого-то бежала.

Жили они у него. На кухне появились её вещи, в ванной стояли её шампунь и какие-то мелочи, названия которых Артём никогда не знал, но сразу замечал, если они заканчивались. На подоконнике в комнате стояли два засохших растения, которые она зачем-то всё равно продолжала поливать.

О случившемся они говорили редко. Иногда София вдруг спрашивала что-нибудь совсем бытовое. Например, можно ли в современных домах закрыть дверь так, чтобы её нельзя было открыть снаружи вообще никому. Или сколько этажей считается нормой. Или что происходит, если ночью отключается электричество сразу во всём районе. Такие вопросы появлялись у неё неожиданно. Артём отвечал как мог: иногда честно, иногда успокаивающе, иногда раздражённо.

Артём работал, София училась пользоваться всем, чем должен пользоваться человек, внезапно оказавшийся не в своём времени, и всё чаще смеялась в самых обычных ситуациях. Вечерами они ели на кухне, смотрели что-нибудь глупое, спорили из-за ерунды, и именно это, пожалуй, было самым странным. После дома-людоеда и всей той дряни, через которую они прошли, жизнь не превратилась во что-то особенное. Она осталась обычной.

В тот вечер они сидели в комнате. София устроилась на диване с ногами, завернувшись в старый плед, который Артём всё собирался выкинуть, но так и не выкинул. По телевизору шёл какой-то фильм, который никто из них толком не смотрел. Артём листал новости в телефоне и время от времени вслух зачитывал самую идиотскую чушь, на которую натыкался, а София комментировала это с тем сухим выражением лица, которое у неё появлялось всякий раз, когда современный мир казался ей особенно нелепым.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно.

— Я открою? — спросила она спокойно.

— Нет, — ответил он. — Сам открою. Ты сиди, смотри телек.

Она ничего не сказала. Просто отложила плед в сторону и посмотрела на него внимательнее.

Звонок повторился.

Артём поднялся, пошёл в прихожую и уже у двери понял, что сердце стучит чаще, чем должно. Это было смешно и противно одновременно. Полгода. Полгода прошло с тех пор.

Он посмотрел в глазок.

На площадке стоял курьер. Просто курьер. Высокий парень в форменной куртке, с пакетом в руке и телефоном на уровне груди. По его виду было понятно, что за день он обошёл полгорода и давно уже думает не о клиентах, а о том, сколько ещё осталось до конца смены.

— Доставка, — сказал парень за дверью. — На ваше имя.

Артём не сразу ответил.

— Я ничего не заказывал.

Курьер опустил взгляд в телефон, что-то проверил и снова сказал:

— Здесь всё верно. Адрес ваш.

Он открыл дверь.

Курьер протянул ему небольшой плотный пакет, попросил расписаться в телефоне, поблагодарил и ушёл так же обыденно, как пришёл.

Артём закрыл дверь и несколько секунд смотрел на пакет, не двигаясь.

— Что там? — спросила София.

Он не ответил. Положил пакет на тумбу, вскрыл край и сразу увидел внутри знакомую рукоять.

Пальцы сами собой сжались.

София подошла ближе.

Он молча достал из пакета небольшой перочинный нож. Потёртый, с узнаваемой царапиной на накладке. Тот самый.

София побледнела так резко, будто из неё одним движением выдернули всё тепло.

— Нет.

Артём ничего не сказал, потому что сам ещё не до конца верил глазам.

Под ножом лежал журнал. Старый, чуть потрёпанный, с загнутым углом обложки. Тоже знакомый. Из тех вещей, которые не спутать, даже если прошло полгода. Он достал его медленнее, чем нож, и только тогда заметил, что на дне пакета больше ничего нет. Ни записки, ни адреса отправителя, ни объяснения.

София смотрела на нож так, будто он сейчас зашевелится у неё на глазах.

— Это же...

— Да, — тихо сказал Артём.

Они стояли в прихожей, в самой обычной квартире, и оба слишком хорошо понимали, что именно лежит у них в руках. Это не была случайность. Не шутка. Это был дурной привет из прошлого. Это был знак, яснее которого уже не бывает.

София медленно подняла глаза на Артёма.

— Значит, он жив.

Артём посмотрел на нож, потом на журнал, потом на закрытую дверь.

— Значит, да.

София опустилась на край банкетки так осторожно, будто ноги вдруг перестали держать.

— И он знает, где мы.

Артём невесело усмехнулся.

— Похоже, да.

Несколько секунд они молчали. В комнате всё так же бубнил телевизор, где-то у соседей наверху стукнуло что-то тяжёлое, в подъезде проехал лифт.

Артём взял нож в ладонь, раскрыл и закрыл лезвие. Щелчок прозвучал негромко, но в тишине квартиры отозвался слишком ясно.

****************************************

Стас постоял у закрывшейся двери ещё несколько секунд, не двигаясь.

В вестибюле снова стало тихо.

Вахтёр сидел в своей будке как прежде, огромный и неподвижный.

Стас медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу и усмехнулся сам себе. Он посмотрел на дверь, за которой теперь был уже не вестибюль дома, а внешний мир, и тихо сказал:

— Ну хоть у двоих получилось.

Вахтёр не ответил. Да и не должен был.

Стас повернулся к его будке, чуть склонил голову, будто здоровался не с чудовищем, а с очень старым, очень молчаливым коллегой.

— Что, — сказал он негромко, — пойдём новых искать?

Слова прозвучали почти буднично.

Вахтёр тяжело шевельнулся в тени.

Стас посмотрел на тёмный проход служебной изнанки, потом снова на будку, потом на дверь, за которой уже не было никого из тех, с кем он шёл до этого момента.

Ни сожаления, ни радости на его лице не было. Только спокойствие. Тот самый спокойный вид человека, который давно перестал спрашивать себя, можно ли было когда-то выбрать иначе.

Он развернулся, пошёл к коридору, на ходу сунул руки в карманы и бросил уже через плечо:

— Ладно. Работы у нас, как обычно, хватает.

Потом свернул в служебный проход, и вестибюль снова остался только за вахтёром.

Как и должно было быть.

Вот теперь конец =)

Всем, кто дочитал, комментировал и ждал, большое спасибо, я искренне рад, что мои рассказы нравятся Вам =) Истории с Человейником, я думаю, буду развивать и дальше, но не знаю когда придет вдохновение и идея на продолжение))

А еще у меня День Рождение в следующую субботу 21 марта =))

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо вам за отзывы, комментарии и критику.

У меня к вам небольшая просьба. Я впервые решил написать произведение и выложил его на Author.Today , ссылка тут. Если вас не затруднит, прочитайте его или хотя бы подпишитесь на меня как на автора. Мне для получения коммерческого статуса, нужны подписчики, примерно 300 человек. На пиар уже просто ни сил, ни времени не остаётся =)

Хочется писать больше и лучше, но пока приходится совмещать это с основной работой и подработкой. Если АТ начнёт хоть немного монетизироваться, смогу освободить время и вкладываться в истории серьёзнее.

Жанр первой книги я выбрал не самый популярный — психоделический хоррор. Из-за этого возникли определённые сложности. Помимо этого, я сам вижу шероховатости текста и понимаю, что пока пишу неидеально.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Эпилог

Служебный коридор тянулся дальше, чем Артём ожидал, и чем глубже они в него уходили, тем сильнее становилось чувство, что дом наконец перестал ломать комедию. Наверху, на этажах, в подъездах, в жилых секторах, в этих сшитых из разных времён кусках коридоров и квартир он ещё пытался выглядеть хоть как-то узнаваемо, будто до последнего хотел удержать человека в пределах знакомых и привычных образов. Пусть криво, пусть наспех, пусть с хреново подогнанными стыками, но всё же подъезд оставался подъездом, лестница лестницей, кухня кухней. Здесь уже не было даже попытки казаться чем-то пригодным для повседневной жизни. Вдоль стен тянулись трубы в пыльной изоляции, кабельные короба, металлические шкафы без подписей, стеклянные перегородки, за которыми темнели какие-то хозблоки, а редкие лампы под жестяными колпаками давали тусклый, скучный свет, от которого бетон казался ещё суше и грязнее. Пахло ржавчиной, затхлой сыростью, нагретой проводкой и старым техническим маслом, и от этого всё вокруг напоминало не жилой дом, а его внутренности.

Они двигались молча, один за другим. Артём шёл впереди, София на полшага позади, Стас замыкал процессию. После того, что случилось на лестничном пролёте, после Серого, после Егора, после выстрела и быстрого ухода полицейского в эту изнанку никакие слова уже не звучали бы нормально. Всё, что можно было сказать сейчас, звучало бы глупо.

Артём чувствовал, как мысли снова и снова возвращают его на ту площадку. Он бы с радостью выжег из памяти последние минуты, но мозг упрямо таскал его по одному и тому же кругу. К тому, как быстро всё посыпалось. Как Серый, и без того уже взведённый после смерти Макса, окончательно слетел с катушек. Как Егор, которого ещё недавно можно было удержать разговором, в какой-то момент перестал слушать вообще кого бы то ни было. Как он сам увидел, что дело идёт к драке, но всё равно не успел вмешаться, не успел вцепиться, не успел задавить эту дурь до того, как ненависть друг к другу сожрала их обоих. Чем дальше они шли по этому коридору, тем сильнее Артём злился на самого себя. Всё развалилось бездарно. Не в борьбе с домом, а из-за тупой человеческой ярости на тесной лестничной площадке, где и так всё держалось на остатках нервов.

София несколько раз оглядывалась назад, будто всё ещё ждала, что за ними кто-то пойдёт следом. Стас шёл ровно, будто не нёс на себе ни усталости, ни шока, и это понемногу раздражало Артёма. Для человека, который только что видел, как рядом за пару минут умерли двое, он держался слишком спокойно.

На одном из поворотов справа попалась тяжёлая дверь с маленьким армированным окошком. Артём машинально замедлил шаг и глянул внутрь. За стеклом было тёмное помещение со стеллажами, на которых стояли пластиковые ящики и какие-то одинаковые серые контейнеры, а в углу виднелись сложенные один в другой металлические тележки.

София тоже посмотрела туда и тихо сказала:

— Снаружи конфетка, а внутри такое себе.

Артём покосился на неё.

— Этот дом как живой организм. Снаружи всё, как у людей: подъезды, квартиры, коридоры. А теперь мы дошли до того места, куда обычно прячут мусор и хлам перед приходом гостей.

Стас сзади негромко бросил:

— Только я думаю, что мало кто из гостей этого дома вообще сюда попадал.

Артём ничего не ответил. Где-то там, уже далеко, этот человейник подсовывал человеку подъезды, квартиры, холлы, общие коридоры, двери, кухни, даже тот чёртов ресторан, в котором их группа начала разваливаться окончательно. Здесь же фасад закончился.

Они пошли дальше. Коридор свернул, потом ещё раз, потом вывел их в более широкий узел, где под потолком шли сразу несколько труб, на правой стене висели старые рубильники без подписей, а слева тянулась длинная стеклянная перегородка, заляпанная пылью и жирными разводами. За ней был ещё один проход, несколько тележек с железными бортами и ряд закрытых дверей.

София остановилась сама.

— Здесь хуже, чем наверху.

— Почему? — спросил Артём, хотя и так уже понимал, что она имеет в виду.

Она не сразу ответила, будто сначала сама хотела услышать свои слова со стороны.

— Потому что там хотя бы были понятны правила и было ясно, чего бояться: уборщицы, полиции, охраны, квартир, коридоров. А здесь я вообще не понимаю, как себя вести, что можно трогать, что нельзя и откуда тут вообще кто-нибудь может выйти.

Артём кивнул. На лестнице и в жилых секторах перед ними хотя бы были знакомые образы, пусть и искривлённые.

Они пошли дальше, миновали ещё два коротких прохода, потом лестничный спуск на пол-этажа вниз, потом снова коридор, уже более узкий и длинный, и вышли туда, где пространство резко стало другим.

По обе стороны тянулись одинаковые тяжёлые железные двери. В каждой на уровне лица было круглое окно, толстое, как иллюминатор. Свет здесь был глуше, чем раньше, и всё вокруг напоминало уже не дом, а какой-то отсек на старом корабле или в подземном блоке.

Артём подошёл к первой двери и заглянул в окно.

Внутри была небольшая комната. За железным столом сидели двое в форме охраны. Они сидели прямо, чуть повернув головы друг к другу, будто остановились посреди разговора. На столе между ними стояла кружка, рядом лежала раскрытая папка. Ни один не двигался.

— Блядь, — выдохнул Артём себе под нос.

София посмотрела в соседнее окно. Там стояла уборщица: ровно, с чуть опущенной головой, рядом с ведром и длинной шваброй. Не как манекен, а как человек, которого застали в середине действия и велели замереть.

Стас остановился у третьей двери. За ней на стуле сидел курьер в тёмной форме. Сумка стояла у ног, локоть лежал на колене, голова была чуть повернута вбок, будто он услышал что-то в коридоре и собирался подняться.

За четвёртой дверью сидел ещё один, в потёртой синей форме. Он держал в руках раскрытый журнал или газету.

София медленно повернулась к Артёму.

— Они что...

— Ждут, — закончил он за неё.

Чем дольше он всматривался в эти комнаты, тем яснее становилось, что перед ними отсеки ожидания. Дом держал свои службы под рукой.

София тихо сказала:

— То есть они не появляются из ниоткуда.

— Да, — отозвался Артём. — Они просто сидят здесь, пока не понадобятся.

Стас, не отрывая взгляда от круглого окна, добавил:

— Удобно. Никого не надо гонять по этажам.

Артём не ответил сразу. Он ещё раз посмотрел на двери, на охрану за стеклом, на уборщицу с ведром, на курьера с сумкой у ног, потом медленно перевёл взгляд дальше по коридору.

— Подождите, — сказал он. — Мы же уже поняли, что в этом доме людей до хрена. Не мы одни и не десять человек. Если эта дрянь бесконечная, значит и нарушений в ней тоже до хрена. Тогда почему здесь не целый вокзал из этих тварей?

София быстро глянула на ряд дверей.

— Ну да. Если уборщица ходит по циклу, а охрана и полиция срываются на всё подряд, их должно быть намного больше.

Стас ответил не сразу. Он всё так же смотрел в круглое окно, потом сказал:

— А с чего ты решил, что мы видим всё?

Артём повернулся к нему.

— В смысле?

— В прямом. Мы идём по своему куску. Значит, и служебный узел видим свой, ближайший. Тот, который держит это пространство.

София нахмурилась.

— То есть это не весь их... этаж?

— Да хрен его знает, этаж это или нет, — сказал Стас. — Но если дом и правда жрёт всё подряд без конца, он не станет таскать одну и ту же службу через всю свою тушу. Проще держать рядом только то, что нужно здесь.

Артём ещё раз оглядел ряд дверей и коротко кивнул.

— Значит, это не весь их мир. Только местный карман.

— Похоже на то, — сказал Стас. — Нам и этого хватит.

Он хотел уже что-то ответить, когда где-то дальше по коридору, за рядом дверей, прогудело искажённое объявление. Слова разбирать было трудно, но интонация угадывалась сразу: служебная и сухая. Почти сразу после этого одна из дверей вдалеке с тяжёлым ударом распахнулась сама.

Все трое подбежали туда одновременно.

За открытой дверью была пустая комната. Никто оттуда не вышел, но, похоже, этого и не требовалось: служба уже направилась к нарушителю.

Артём сделал шаг ближе, потом остановился.

— Вот как, — сказал он уже себе, но вслух.

— Что? — спросила София.

Он не сразу ответил, потому что в голове наконец сошёлся пазл.

— Полицейский. И остальные тоже. Они не тащатся к нам через весь дом так же, как мы. Им открывают путь к нарушению, прямо туда, где они нужны.

София быстро перевела взгляд с открытой двери на ряд закрытых кают.

— То есть дом сам ведёт их на нарушение?

— Да. Даже не ведёт, а просто подаёт.

Стас тихо произнёс:

— Поэтому они и такие быстрые.

Артём обернулся к нему.

— Мне кажется, ты ни хрена не удивлён увиденному.

Стас встретил его взгляд спокойно.

— Я уже устал удивляться. В этом месте слишком много странного. Ты и сам это видишь.

— Слушай, даже Макс с Серым удивлялись многим вещам, а ты на всё реагируешь спокойно для человека, который находится здесь чуть больше месяца.

Стас молчал.

София посмотрела на него настороженно. Она боялась нового срыва.

— Артём...

— Нет, подожди. — Он не сводил глаз со Стаса. — Меня уже заебало это “потом”. Потом разберёмся. Потом спросим. Потом поговорим. Сколько ещё таких “потом” должно пройти? Сколько людей уже на твоих глазах подохло?

Стас ответил не сразу.

— Много.

Артём шагнул к нему ближе.

— Уже лучше. А теперь давай дальше. Как долго ты здесь на самом деле?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— А тебе сейчас нужен ответ? Или просто нужен кто-то, на кого можно вылить всё, что ты не успел высказать на лестнице? Или ты уже меня считаешь виноватым во всех потерях?

Артём понял, что с трудом держится.

— Я не успел вмешаться, — сказал он сквозь зубы. — Да, не успел спасти ребят. И я это прекрасно понимаю. Но ты сейчас не переводи стрелки. Сколько ты здесь живёшь на самом деле? И сколько людей ты пережил, прежде чем решил, что лучше всего просто молчать?

София наконец вмешалась:

— Я тоже хочу это знать.

Оба мужчины повернулись к ней.

Она стояла, обхватив себя руками, бледная и уставшая, но голос у неё был ровный.

— Потому что Артём прав. Ты всё время слишком спокойный. Как человек, который уже видел это... много раз.

Стас посмотрел сначала на неё, потом снова на Артёма.

— Вы хотите ответ? Я здесь давно. Дольше, чем говорил. Но здесь долго не живут те, кто шарахается от каждого звука. И не живут те, кто уверен, что уже во всём разобрался. Этого вам сейчас хватит?

— Нет, — сразу сказал Артём. — Я хочу знать, как...

Он оборвал себя: взгляд зацепился за одну дверь дальше по коридору. За её круглым окном никого не было видно. Внутри было пусто.

Он подошёл ближе.

Пустая комната. Стол. Жёсткий стул. Узкий металлический шкаф. На стене крючки. Больше ничего.

София подошла справа.

— Почему здесь никого нет?

— Потому что хозяин этой комнаты не на месте, — ответил Стас раньше Артёма. — Может, какая-то служба на выезде.

Они оба тут же посмотрели на него.

— То есть опять “предполагаешь”? — сухо спросил Артём.

— А что ещё? Остальные заняты. Эта пустая, значит, её кто-то покинул.

Артёму пришлось это признать. Тот, кто должен был сидеть внутри, сейчас где-то работал. А значит, мог вернуться в любой момент.

— Давайте попробуем открыть, — тихо сказала София.

Артём несколько секунд смотрел в окно, потом спросил:

— Сколько времени действуют все службы? Пять-десять минут?

— Примерно так, кроме уборщицы. Она, по-моему, дольше всех отсутствует на месте. А что ты хочешь?

— Я думаю, надо подождать и посмотреть, кто сюда вернётся, — ответил Артём. — У меня есть подозрение, что в этом доме есть одна служба, каюта которой всегда будет пустой.

Он ещё раз посмотрел внутрь пустой каюты, потом вдоль ряда остальных дверей.

— Если это чей-то отсек, который сейчас пустует, и если дом подаёт службы прямо к посту или нарушению, значит в какой-то момент эта дверь должна открыться.

— А куда? — спросила София.

Артём перевёл взгляд на Стаса, но ответил сам:

— Туда, где этот монстр сейчас работает.

София поняла первой.

— Ты думаешь...

— Я думаю, что это может быть дверь той службы, которая сейчас сидит не здесь, а на своём рабочем месте. Если у нас есть одна функция на всю входную группу и она всё время на посту, то вариантов не так много. Мы можем найти комнату нашего стража дверей.

Артём посмотрел на Стаса.

— Ты это тоже уже понял, да?

— Я понял, что эту дверь лучше не бросать, — ответил Стас. — А остальное... да, такие мысли у меня тоже были.

— Ладно, — сказал Артём наконец. — Тогда сидим здесь и ждём, когда она сработает.

— А если вернётся тот, чей это отсек? — спросила София.

— Тогда будем думать в другом месте. Но пока это единственное, что у нас есть.

Он ещё раз посмотрел в пустую каюту, потом на круглый ряд окон с неподвижными службами внутри, потом на тёмный конец коридора, откуда некоторое время назад открылся путь к нарушению.

Ждать пришлось дольше, чем Артём надеялся. Минуты тянулись медленно. Из глубины служебного коридора иногда приходили слабые металлические звуки: где-то глухо стукнула дверь, где-то протянуло по трубам, где-то коротко вздрогнуло стекло в раме, будто по соседнему отсеку прокатили тележку. Но пустая каюта перед ними оставалась пустой.

София первой не выдержала.

— Как думаешь, он может вернуться прямо сюда? — спросила она тихо, не поднимая головы.

Артём понял, кого именно она имеет в виду, и ответил не сразу.

— Может. Если это его отсек, а не какая-то пересменка или хер знает что ещё.

— Прекрасно, — устало выдохнула она. — Просто охрененно.

Стас не двинулся с места.

— Если бы он должен был вернуться прямо сейчас, дверь уже бы сработала.

Артём сразу повернулся к нему.

— Вот опять.

— Что опять?

— Опять ты говоришь это так, будто тебе не в первый раз приходится тут сидеть и ждать.

Стас даже бровью не повёл.

— А как это надо говорить?

— Как человек, который сам не знает ни хрена.

— Тогда тебе не ко мне, — ответил Стас спокойно. — Я как раз сейчас кое-что знаю.

София подняла голову.

— Например?

Стас чуть повернул к ней лицо, но голос у него остался таким же ровным.

— Например, что эта дверь не откроется просто потому, что нам захотелось. Значит, её что-то переключает: либо вызов, либо время, либо движение в самой зоне службы. Значит, сидим и смотрим.

— А ты, я смотрю, вообще быстро освоился, — сказал Артём.

— Нет, — ответил Стас. — Я осваивался здесь долго.

София вскинула на него глаза первой. Артём шагнул ближе.

— Давно насколько?

Стас помолчал, потом посмотрел на пустую дверь и сказал:

— Настолько, чтобы понять: если в этом месте что-то хочешь выяснить, надо сперва дожить до момента, когда это можно выяснить.

Артём коротко усмехнулся без веселья.

— Опять мимо. Я тебя про одно спрашиваю, ты мне отвечаешь про другое.

— Я тебе отвечаю ровно то, что есть.

— Нет, — сказал Артём и подошёл ещё ближе. — Ты всё время говоришь так, чтобы ничего не сказать до конца. Это разные вещи. И меня это уже заебало. Как долго ты здесь на самом деле?

Стас посмотрел сначала на Софию, потом снова на Артёма.

— А если я скажу, вам легче станет?

— Нет, — сразу ответил Артём. — Но мне хотя бы будет понятно, почему ты всё это время идёшь рядом так, будто не ты с нами идёшь, а мы идём за тобой.

Стас опустил глаза на руки, потом снова поднял взгляд.

— Больше, чем месяц.

София почти сразу переспросила:

— Сильно больше?

— Да.

Этого уже было достаточно, чтобы понять: в начале истории он соврал не на неделю и не на две.

Артём провёл ладонью по лицу.

— Сколько?

— А это уже не тот вопрос, на который я сейчас хочу отвечать.

— Конечно, — сказал Артём. — И сколько людей ты здесь пережил? Тоже не хочешь отвечать?

Стас не отвёл взгляда.

— Много.

— Отлично, — сказал Артём. — “Много”. Хорошее слово. Сколько — много? Пять? Десять? Пятьдесят? Ты сколько таких, как мы, уже видел? Встретил, походил рядом, послушал, как они строят планы, а потом остался один?

София тихо, но жёстко добавила:

— И никому ничего не говорил.

— А что я должен был вам сказать? — спросил Стас. — Что здесь всё плохо? Вы без меня это поняли. Что люди здесь умирают? Это тоже не новость. Что правила дома не дают гарантии, а только шанс? Вы и это уже знаете.

— Не съезжай, — отрезал Артём. — Я тебя не про “всё плохо” спрашиваю. Я тебя спрашиваю, сколько раз ты уже смотрел, как люди рядом с тобой дохнут. И почему ни разу не сказал нам, что ты здесь куда дольше, чем изображал.

Стас несколько секунд молчал. Потом ответил суше и жёстче:

— Потому что это не делает меня вашим проводником. И не делает меня обязанным каждому новому человеку читать лекцию о том, как тут всё устроено. Думаешь, если бы я сказал “я здесь давно”, вам бы резко полегчало? Или вы бы просто начали ходить за мной хвостом и ждать, что я вытащу вас готовым маршрутом?

— Хотя бы по-честному было бы по отношению к нам, — сказала София.

— По отношению к вам? Не смеши. Вы мне никто, и я так же хочу выбраться отсюда, как и вы. То, что я здесь дольше вас, не значит, что я знаю всё, в том числе и где выход из этого человейника. Честность здесь штука дорогая. Иногда дороже жизни.

София на секунду сбилась, но не отвела глаз.

— От того, что ты умалчиваешь правду, лучше никому не будет.

Стас выдохнул через нос.

— Нет. Молчание здесь просто полезнее.

Артём сделал ещё один шаг и теперь стоял к нему почти вплотную.

— Ты знаешь, я, если честно, удивлён, что такой, как ты, вообще смог здесь так долго прожить.

Стас посмотрел ему в глаза.

— А я нет.

Артём криво усмехнулся.

— Хотя нет. Уже не удивлён. Ты не просто здесь выжил. Ты тут, похоже, давно уже освоился.

— Освоился? — Стас повторил это слово с короткой злой усмешкой. — Ты правда думаешь, что в таком месте можно освоиться? Нет, Артём. Здесь просто нужно следовать правилам.

— Например?

— Ты издеваешься надо мной? — зло спросил Стас и тут же ответил: — Например, не лезть в каждую открытую дверь. Не считать, что если увидел закономерность, то уже понял всё. И не верить каждому встречному, рассказывая всё подряд.

Артём сжал челюсть.

— А я и не думаю, что ты обязан рассказывать всё. Я думаю другое. Ты слишком давно находишься рядом с людьми, которые не знают того, что знаешь ты. И тебе на это насрать.

София медленно перевела взгляд на Стаса.

— Это правда?

Он не ответил сразу. Потом сказал очень тихо:

— Думаешь, если бы мне было насрать на всех людей, которых я здесь встретил, я бы дожил до этого разговора?

Именно в этот момент сработала дверь. Пустая каюта перед ними дрогнула, замок тяжело щёлкнул, и створка сама пошла внутрь.

На этот раз за дверью не было комнаты. Точнее, комната будто сместилась в сторону, уступив место короткому узкому проходу, освещённому другим, более жёстким светом. Проход уходил вглубь, к месту службы.

София первой выдохнула почти на бегу:

— Сейчас.

Артём уже и так двигался. Они подошли к проёму, и у самого входа он всё же на секунду остановился, оглянулся на Стаса и коротко сказал:

— Потом договорим.

Стас посмотрел на открывшийся маршрут, потом на Артёма.

— Если выйдем, договорим.

Они вошли.

Ход вывел их в скрытый служебный карман сбоку от вестибюля, и здесь все трое замерли.

Отсюда было видно почти всё: входную группу, пустой пол, стойку и будку с вахтёром.

Он сидел на месте. Так же, как сидел тогда. Огромный, тёмный, неподвижный, будто обречённый находиться здесь всегда. Теперь они видели его не снаружи, а из внутреннего кармана, и от этого становилось ещё яснее: он не охранял это место, он был его частью.

София заговорила первой, почти шёпотом:

— Воздух другой.

Артём кивнул. Она была права. За внешними дверями чувствовалось уже не просто тёмное стекло и закрытое пространство, а что-то другое.

Стас тоже это почувствовал.

— Надо ждать, — сказал он.

Артём посмотрел на него и ничего не ответил. Злость никуда не делась. Недоверие тоже.

Они затаились в служебном кармане и стали смотреть, как меняется вестибюль.

София подняла голову.

— Сейчас, да?

Артём ещё несколько секунд смотрел в стекло, потом ответил:

— Да. Похоже, сейчас.

Он перевёл взгляд на вахтёра, и мысль, которую всё это время пытался ухватить, наконец сформировалась. В первый раз они повели себя как люди, которые дали дёру от страшного монстра. Как нарушители, уже понимающие, что делают что-то не то, и потому рванувшие дальше. А это с самого начала было неправильно. Они не были ни жильцами, ни своими. Они были чужими. Случайными. Теми, кто пришёл не в тот дом и застрял в нём.— Мы здесь не живём, — сказал он вслух.

София посмотрела на него.

— Не поняла...

Он кивнул.

— Мы здесь гости.

Стас тихо хмыкнул.

— Наконец-то.

Артём на секунду перевёл на него взгляд, но спорить не стал.

— Идём, — сказал он Софии.

Они вышли из служебного кармана медленно и шаг за шагом пошли через вестибюль к входной группе. Стас шёл за ними. Никто не бежал, никто не делал резких движений.

Когда до будки оставалось несколько метров, вахтёр шевельнулся и медленно поднял голову.

Утробный исковерканный голос пошёл по вестибюлю:

— Про... пи... ска...

София вздрогнула, и Артём, не глядя, сжал её пальцы.

Потом вахтёр добавил:

— Ре... ги... стра... ция...

Артём сглотнул и заставил себя смотреть прямо.

— Мы здесь не живём.

Он сделал ещё шаг.

— Мы в гости приходили.

Внутри будки что-то тяжело шевельнулось. Потом тот же голос произнёс одно слово:

— Го... сти...

И замолчал.

Артём уже не думал ни о чём, кроме выхода. Он шёл вперёд. София шла рядом. До дверей оставалось два шага.

И именно в этот момент за спиной раздался голос Стаса:

— Ну что же, удачи вам. Надеюсь, ещё увидимся.

София всё-таки дёрнулась назад.

— Стас...

Артём удержал её за локоть.

— Пошли.

Он толкнул дверь.

Снаружи ударил свежий воздух.

София выдохнула рвано и почти беззвучно заплакала.

Они вышли.

За спиной дверь закрылась.

Артём стоял посреди двора и в первые секунды вообще не мог заставить себя оглядеться.

София повернулась к нему первой, с белым лицом и огромными глазами.

— Мы?..

Он кивнул.

— Да.

И только потом оба одновременно обернулись.

За их спинами был многоквартирный дом, в котором Артём когда-то купил себе квартиру.

Стаса нигде не было.

София очнулась первой.

— Он не вышел!

— Я вижу, — сказал Артём. — И думаю, он не случайно там остался.

София замерла.

— Что?

Артём ещё несколько секунд смотрел на дверь, потом очень тихо ответил:

— Не знаю, что именно было у него в голове. Но, похоже, он всё-таки решил остаться.

Они стояли посреди обычного двора перед самой обычной дверью, за которой только что кончился один мир и начался другой. Где-то в глубине того странного дома остался человек, про которого было ясно только одно: он жил в этом месте куда дольше, чем им сказал, и понимал его куда лучше, чем хотел показывать.

Почти Конец...

Эпилог

Ух... 10-я глава далась не легко)))

А еще у меня День Рождение в следующую субботу =))

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо вам за отзывы, комментарии и критику.

У меня к вам небольшая просьба. Я впервые решил написать произведение и выложил его на Author.Today , ссылка тут. Если вас не затруднит, прочитайте его или хотя бы подпишитесь на меня как на автора. Мне для получения коммерческого статуса, нужны подписчики, примерно 300 человек. На пиар уже просто ни сил, ни времени не остаётся =)

Хочется писать больше и лучше, но пока приходится совмещать это с основной работой и подработкой. Если АТ начнёт хоть немного монетизироваться, смогу освободить время и вкладываться в истории серьёзнее.

Жанр первой книги я выбрал не самый популярный — психоделический хоррор. Из-за этого возникли определённые сложности. Помимо этого, я сам вижу шероховатости текста и понимаю, что пока пишу неидеально.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.