PetrEgorov82

1. Бог есть все. Он Отец наш, Дух святой. Ничего кроме него нет важней.

2. Иисус Бог наш, за которым мы следуем к Богу. Он дал себя в жертву, чтобы спасти наши грешные души.

3. Принять в свое сердце Бога, поверить в него и жить по его законам.

4. Если ты не хочешь, чтобы твоя душа умерла, надо стремиться к Богу.

5. Смысл жизни человека это стремиться к Богу, чтобы душа жила в раю рядом с Богом. А кто хочет смерти.

И вот, не получив внятных ответов от моего верующего друга, как истинное дитя науки, я начал изучать этот вопрос. И неожиданно пришел к выводу, что Бог есть. Но не такой, каким его рисуют религии для нашего восприятия, а неожиданно простое, которое может понять каждый. Чтобы это доказать я использовал поисковики гугла и яндекса.

Надеюсь мое доказательство этому будет подтверждением.

Доказательство того, что Бог есть Любовь, а путь к Нему — осознанное творчество во благо

1. Исходная посылка: Природа Бога.

• «Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8). Это прямое утверждение в христианстве. В исламе 99 имён Аллаха включают «ар-Рахман» (Милостивый) и «ар-Рахим» (Милосердный), что выражает абсолютную, творящую милость. В иудаизме милость (Хесед) — одно из ключевых качеств Бога.

• Следовательно: Все действия Бога, исходящие из Его сущности, должны быть проявлением этой любви. Акт творения, будучи главным действием, есть акт любви — дар бытия.

2. Ключ к пониманию: «Образ и подобие» (Быт. 1:26).

• Это не физическая форма. Бог есть Дух (Ин. 4:24).

• Образ (Целем на иврите) — это способность к творчеству и созиданию. Как Бог творил вселенную, так и человек, как наместник (халифа в исламе), призван обустраивать и творить в мире.

• Подобие (Демут) — это разум, свободная воля, способность к моральному выбору и любви. Именно разум позволяет осознанно выбирать путь созидания.

• Вывод: Быть «по образу и подобию» — значит быть наделённым даром творческого разума, направленного на устроение и улучшение мира. Это и есть наша богоподобная суть.

3. Эмпирическое подтверждение: Уникальность человека.

• Человека от животного отличает способность к осознанному, планируемому, творческому труду. Животное действует по инстинкту для выживания. Человек может трудиться для идеи, для будущего, для красоты, для блага других.

• Этот труд — материальный (ремесло, строительство) и нематериальный (мысль учителя, доброе слово, воспитание, искусство). Зерно разума (нематериальное) даёт плоды в материальном мире через наши дела.

• Таким образом, сама наша природа доказывает замысел Творца: мы созданы как существа созидающие.

4. Где ошибка «слепой веры»?

• Слепая вера делает из религии, писания или даже личности пророка идола (кумира). Это прямо запрещено: «Не делай себе кумира...» (Исх. 20:4). Иисус говорил: «Взойду к Отцу Моему и Отцу вашему» (Ин. 20:17), указывая на единый источник.

• Слепая вера парализует главный божественный дар — разум и способность к самостоятельному, ответственному творчеству. Она подменяет живой, личный путь к Богу механическим выполнением ритуалов.

• Грех рождается не из сомнений ума, а из «раздутого Эго» — когда человек забывает, что его дар — лишь отражение Божьего дара, и начинает использовать его для самоутверждения, а не для любви.

5. Истинный путь: От самопознания к жертвенному творчеству.

• «Познай самого себя» — эта древняя максима есть и начало духовного пути. Принять себя как творение, обладающее уникальным талантом (возможностью творить) и одновременно ограниченное (грешное) — это точка отсчёта.

• Путь указан в заповеди любви: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39). Любовь — это не просто чувство, это труд. Труд внимания, заботы, поддержки, творчества на благо этого «ближнего».

• Иисус, как пример: Его жизнь и жертва — это высший труд любви, труд во благо всего человечества. Он не призывал слепо поклоняться Себе, а говорил: «Следуй за Мной» — то есть иди тем же путём жертвенной, творческой любви.

• Таким образом, Бог, будучи Любовью, создал нас творцами. Акт творчества во благо других и есть акт любви, а значит — акт богоподобия и приближения к Богу.

Заключительный тезис:
Наша вера становится живой и истинной не тогда, когда мы перестаем задавать вопросы, а когда через осознание своего «образа и подобия» (разума и способности творить) мы начинаем отвечать на главный вопрос Бога своим жизненным трудом. Бог дал нам талант — и путь к Нему лежит через то, как мы, подобно Ему, вложим любовь в мир через этот талант. Слепая вера оставляет талант «в земле». Вера как доверие и подражание Любви — заставляет его расти и приносить плод.

У кого какие мысли?
Может где-то я мог допустить ошибку, если да, то укажите с обоснованием.

Буду рад продуктивной дискуссии

Первый день прошёл в тяжёлых, но пока деловых разговорах. «Ли Вэй», как и предсказывал Сергей, после запроса о предоплате начал «уточнять детали» и в итоге перестал выходить на связь. Владимир признал это сгоряча, с дрожью злости в голосе, но быстро перевёл стрелки на «некомпетентность переводчика» и «китайскую ментальность». Сергей не стал добивать. Факт признания ошибки уже был шагом.

Вино лилось. Красное, кисловатое, оно было похоже на саму их ситуацию — терпкое, без сладости.

На второй день, под вечер, когда бутылки опустели наполовину, а за окном сгустилась новосибирская темнота, Владимир снова вернулся к своей заезженной пластинке. Тема родителей.

Владимир: (Голос гнусавый, обиженный) Они просто сдали меня, как вещь в камеру хранения. Бабке с дедом. А сами — карьера, тусовки. Я им был не нужен. И сейчас не нужен. Деньги им отсылаю — берут, конечно. А спроси, как дела? Ни разу. Не научили меня ничему. Как отца, как сына... я не знаю. Я им не сын. Я — их ошибка, которую спрятали на окраине.

Сергей сидел напротив, молча курил. Он слушал этот монолог уже в который раз. Но сегодня что-то в нём лопнуло. Не нерв, а плотина, за которой копилось всё: и усталость от этой бесконечной детской обиды, и контраст с его собственной, чудовищно иной историей.

Владимир: (Уже почти рыдая, но от вина, а не от горя) Они даже… даже фамилию мне дедовскую оставили, а не свою! Стыдно, блин, было в школе! Все с отцами, а я — как подкидыш! Они…

Сергей: (Перебил. Не громко. Но так, что слова врезались в пьяный воздух, как гвозди) Заткнись.

Владимир замолчал, поражённый.

Сергей: (Говорит ровно, без пафоса, но каждая фраза — как удар топором по полену)

— Ты говоришь о брошенности? Мне с семи лет нужно было работать, чтобы сестры не голодали. Лихие девяностые — это не анекдот про малиновые пиджаки. Это когда отец, чемпион по вольной борьбе, приходил пьяный в ярости и выносил всё в доме. И мы с матерью, с двумя малышками на руках, бежали ночью к соседям, прятались. Милиция? Да они его боялись. Это брошенность? Это — ад.

— Ты говоришь, они не научили? Мой отец научил меня только одному: выживать. Любой ценой. И уважать силу. Даже ту, что тебя ломает. Я бился за свои первые сто рублей так, что потом месяц с сотрясением лежал. Это школа.

— А твоя школа — это бабушка с дедушкой. Авторитетные, ты сам говорил, в районе люди. Они тебя вырастили. Накормили, обучили, дали фамилию. А родители… да, возможно, были слабыми, глупыми, испуганными. Но они дали тебе жизнь. И сейчас, по-твоему же, они тебя поддерживают. А ты их поливаешь грязью, как последний… неблагодарный ребёнок.

Сергей встал. Он был трезвее, чем когда-либо. В его глазах горел холодный, неприкрытый огонь презрения — не к Владимиру-неудачнику, а к Владимиру-вечному младенцу.

Сергей:

— Я прошёл через настоящую жестокость, через предательство жены, через осознание, что дочь не моя. И я до сих пор… чту отца. Не за то, каким он был, а за ту крупицу чего-то, что дал. За жизнь. А ты ноешь о том, что тебе не купили конфетку, которую ты хотел в пять лет. Твоя обида — это роскошь, которую ты не заслужил. Это слабость. И я устал её слушать.

Владимир сидел, ошеломлённый, побелевший. Его рот был приоткрыт. В нём кипела ярость, но она не находила выхода под тяжестью этого спокойного, страшного обвинения.

Сергей: (Подходит к двери, открывает её. В подъезд тянет холодом)

— Уходи. И не возвращайся, пока не перестанешь плевать в тех, кто дал тебе всё, что у тебя есть. Пока не научишься видеть в них не идеальных кумиров, а просто людей — слабых, глупых, но твоих. Мои дела — с теми, кто стоит на земле, а не сидит в песочнице и строит куличики из своих обид. С теми, кто умеет благодарить за жизнь, даже если она — дерьмо. Потому что это — единственная жизнь, которая у них есть. И у тебя тоже.

Он не кричал. Он выносил приговор.

Владимир, пошатываясь, поднялся. Он пытался что-то сказать, найти язвительный ответ, но из груди вырвался только хрип. Он посмотрел на Сергея — и увидел не партнёра, не скептика, а судью. И этот судья смотрел на него с таким ледяным пониманием его сути, что стало страшнее любой злости.

Он вышел, не проронив ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Сергей остался один в своей аскетичной клетке. Он подошёл к окну, смотрел на тёмный двор. В его груди бушевало странное чувство — не праведный гнев, а глубокая, усталая печаль. Он выгнал последнего человека, который связывал его с хоть каким-то подобием деятельности, с иллюзией движения. Но он не мог иначе. Терпеть эту вечную детскую обиду, это потребительское отношение к миру и к самым близким — было выше его сил.

Он понимал, что, возможно, только что уничтожил последний мост. Но этот мост вёл в страну, где правили обиженные дети, играющие во взрослых. А у Сергея не было больше сил играть. Он предпочёл одиночество в своей правде, пусть даже горькой и беспросветной, чем компанию в этой сладкой, ядовитой лжи.

Он вылил остатки вина в раковину. Красные капли были похожи на кровь. Но кровь — она хотя бы настоящая. В отличие от слёз Владимира, которые были лишь вином и самолюбованием. Мир снова сжался до размеров этой комнаты. И в этой тишине не было даже надежды. Было лишь чистое, почти физическое ощущение дна. И странное облегчение от того, что врать больше не нужно. Никому. Даже себе.

Сергей: (Медленно расстегивая куртку) Понимаю, что «нужна» — это очень растяжимое слово. Что именно он сказал?

Владимир: (Закатывая глаза, как учитель нерадивому ученику) Он сказал: «У нас большой интерес к алтайской муке высшего сорта. Готовы рассмотреть поставки до 20 000 тонн в месяц на постоянной основе. Пришлите коммерческое предложение». Двадцать тысяч, Сергей! В месяц! Это не масло, где граммы. Это — товарный поток! Это — наш билет в другую лигу!

Сергей сел на идеальный диван, чувствуя, как пружины безупречно принимают его вес. Он закрыл глаза на секунду. Перед ним вставали цифры: логистика, элеваторы, фуры, вагоны, форс-мажоры, предоплата, аккредитивы. И над всем этим — призрачная фигура «Ли Вэя».

Сергей: (Открыв глаза, глядя прямо на Владимира) Хорошо. Задай ему от меня вопросы. Первый: он импортер или агент? Есть ли у него лицензия на импорт пищевой продукции в КНР? Может ли он прислать сканы?

Второй: какие именно спецификации муки? Зольность, клейковина, влажность, ГОСТ или ТУ?

Третий: какой порт отгрузки он рассматривает? До границы или «до двери»? Кто и по чьим документам будет растаможивать на его стороне?

Четвертый: готов ли он обсудить не просто «коммерческое предложение», а предварительный договор с прописанными штрафами за невыборку объема?

Владимир слушал, и его лицо менялось — от восторга к раздражению, от раздражения к злости.

Владимир: Ты что, совсем спятил?! Ты ему всю суть распишешь! Он же испугается такой бюрократии! Он же человек дела, он хочет просто и быстро! Я уже ему намекнул про «особые условия» при большой партии, он заинтересовался! Ты своим скептицизмом все похоронишь! Скептицизм еще никого до великих побед не доводил!

Слова прозвучали как пощечина. Но не личная. Пощечина здравому смыслу. В Сергее что-то надломилось. Не депрессивная апатия, а та самая внутренняя стойкость, которая держала его на плаву все эти годы. Он медленно поднялся.

Сергей: Его голос был тихим, но в нем впервые зазвучала сталь, не покрытая ржавчиной усталости.

— Доводил. Меня. Многократно. Потому что я не бегу сломя голову на первый же крик «ату». Я проверяю грунт. Ты предлагаешь построить небоскреб на болоте, основываясь на улыбке в мессенджере. Двадцать тысяч тонн… Владимир, это объем для государственного трейдера или гиганта вроде Cargill. Не для нас с тобой и не для «Ли Вэя», у которого, я на 90% уверен, нет ни лицензии, ни денег, ни четкого задания. Он — скаут. Или просто болтун, собирающий предложения для галочки. Их там сотни тысяч.

Владимир: (Кричал, тряся планшетом) Ты просто завидуешь! Завидуешь, что контакт нашел я! Что прорыв будет через меня! Ты хочешь все контролировать, все в свои серые таблицы загнать! Жизнь — это не твои Excel’и! Это энергия, доверие, порыв! Оптимизм!

Сергей: (Его собственная ярость, холодная и страшная, прорвалась наружу. Он не повысил голоса, но каждое слово било, как молоток)

— Оптимизм — это топливо. Разум — это руль. На одном топливе без руля ты врежешься в первый же столб. Ты хочешь, чтобы я, как лошадь с шорами, просто бежала за морковкой твоего «порыва»? Чтобы я потратил две недели на проработку ТЭО, на поиск элеватора с такими объемами, на переговоры с РЖД, а потом узнал, что твой «Великий Могущественный» исчез, или прислал встречное предложение по цене ниже себестоимости? Ты играешь в бизнес. Я в нем живу. И я устал вытаскивать тебя из розовых облаков обратно на землю, где нужно работать, а не фантазировать!

Они стояли друг напротив друга в центре безупречной гостиной. Два сломанных человека. Один — в плену иллюзии, что мир должен подчиняться его напору. Другой — в плену горького знания, как мир ломает таких, как первый.

Владимир задыхался от обиды. В его глазах стояли не детские слезы, а яростное, беспомощное отчаяние взрослого мужчины, чью последнюю игру в значимость грубо раскритиковали.

Владимир: (Сдавленно) Убирайся. Ищи себе другого дурака в «лицо проекта». Я сам всё сделаю. Без твоих… расчётов.

Сергей повернулся, взял куртку. Рука сама потянулась к дверной ручке. Но что-то остановило его. Не расчет. Расчет говорил уйти. Этот человек был опасен своей непредсказуемостью и глухотой. Но было что-то еще. Что-то, что он увидел в Владимире во время тех трех дней — не только пустоту, но и отчаянную, кричащую тоску по признанию. Ту самую тоску, которая когда-то, до предательства, до депрессии, жила и в нем. Он ненавидел в Владимире эту часть себя — уязвимую, верящую в чудо, глупую.

Сергей: (Не оборачиваясь) Хорошо. Делай сам. Попроси у него предоплату в 10% для начала работы над заказом такого объема. Стандартная практика. Если он настоящий — согласится или начнет серьезные переговоры. Если нет… ты сам все поймешь. Мой номер не менялся.

Он вышел. На улице был колючий, пронизывающий ветер. Сергей застегнул куртку. Внутри бушевало противоречие. Разум кричал, что нужно бежать от этого человека-катастрофы. Но что-то цеплялось… Что-то вроде ответственности. Не за Владимира, а за того наивного мечтателя, которым он когда-то был и которого теперь видел в этом несчастном, взбалмошном человеке. И еще — горькое понимание, что без этой искры, хоть и безумной, его собственная жизнь — лишь холодный, безрадостный расчет. А на одних цифрах, как он уже понял, не выжить. Нужен хоть какой-то смысл. Пусть даже в том, чтобы быть якорем для чужого безумия.

Он понял, что будет ждать звонка. Не звонка о двадцати тысячах тонн муки. А звонка-признания поражения. И, к своему удивлению, он надеялся, что этот звонок поступит не слишком поздно. Чтобы ему снова не пришлось разгребать последствия чужой иллюзии, в которую он, против всего своего прагматизма, уже был каким-то странным образом вовлечен.

Владимир: (С оживлением, бросая значительный взгляд на Сергея) А мы как раз с Сергеем на китайцев работаем. Опт. Контейнеры. Там суммы… не детские. Правда, Сергей тут со своей документацией и сертификатами…

Артём: (Внезапно оживившись, перебивая) Китайцы? Опт? Да это же золотое дно! Их кинуть — раз плюнуть. Они же там свои договоры не любят, наличкой любят работать. Знаешь, как можно? Аванс берём за большую партию. Говорим, что масло супер-премиум, специальная выдержка, что ли… Надо красиво упаковать историю. Берём аванс, процентов 50, закупаем на них самое дешёвое подсолнечное, переливаем в красивые бутылки с алтайскими этикетками, отгружаем один контейнер. А потом — тю-тю. Связь обрываем, компании-однодневки ликвидируем. Они податься не смогут.

Владимир загорелся. Его глаза заблестели. Это была его стихия — грандиозная авантюра, игра в «Больших ребят», где он — мозговой центр. Он начал развивать мысль, добавляя детали про «крышу» в порту, поддельные фитосанитарные сертификаты, связи в таможне. Артём подхватывал, сыпал жаргонизмами. Виски лился рекой, подливая масла в огонь их фантазии.

Сергей сидел молча. Он не пил. Он наблюдал, как строят карточный домик. Его лицо было каменным. Когда пауза в их диалоге стала достаточно длинной, чтобы его голос мог прозвучать как удар топора по льду, он спросил тихо:

Сергей: Вопрос первый. Откуда вы знаете, что китайская сторона захочет работать с наличным авансом в 50% с новой, никому не известной фирмой? Современные китайские импортёры всё чаще работают по аккредитивам, особенно с новыми поставщиками.

Артём: (махнув рукой) Да связями всё решается! У меня в Москве ребята есть, они контакты подскажут. Таких, кто наличку гоняет.

Сергей: Вопрос второй. Подделка сертификатов, фальсификация продукта — это не мошенничество в особо крупном размере, это ещё и статья по 238-й УК (нарушение требований безопасности). Плюс, если продукт нанесёт вред здоровью (а дешёвое масло может быть чем угодно), это отягчающее. Вы готовы к такому сроку? Я — нет.

Владимир: (Раздражённо) Ты опять за своё! Ты слишком много думаешь о рисках! Мы же не для себя, мы для общего блага! Быстро поднимем капитал и в белое русло!

Сергей: (Игнорируя его, обращаясь к Артёму) Вопрос третий. Ваши московские «ребята». Они готовы взять на себя юридические риски? Или они просто «посоветуют», а висеть будет на нас?

Артём немного ссутулился. Он достал телефон, вышел в соседнюю комнату, бормоча что-то про «уточню». Через десять минут вернулся. Его бравурный настрой поутих.

Артём: (Неохотно) Ну, москвичи… Они сказали, что с китайцами сейчас связываться — геморрой. Таможня пристаёт. Предлагают другое. Открываем ИПшку. Берём в работу «грязные» деньги от разных клиентов, пропускаем через себя под видом, например, рекламных услуг или IT-консультаций, и обналичиваем. Комиссия 15%. Быстро, проверено.

Владимир снова оживился. Это казалось проще и безопаснее. «Вот! Нашёл же Артём нормальный вариант!»

Сергей: (Снова тихо, но так, что его было слышно отчётливо) Вопрос четвёртый и последний. Вы знаете, что сейчас за обналичкой следит не только налоговая, но и ЦБ, и Росфинмониторинг? Что ИП, через которого идут десятки миллионов без реальной деятельности, — это красная тряпка для проверки? Что вас могут привлечь по 174-й статье (отмывание) как посредника, даже если вы не знали источник денег? Риски — колоссальные. Прибыль — 15%, из которых надо вычесть затраты на бухгалтера, кассу, комиссии банкам. Чистыми — 8-10%. На ваш век свободы и спокойного сна.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Виски в стаканах Владимира и Артёма вдруг показалось горьким. Их красивая, быстрая схема разваливалась под тяжестью простых, неотразимых вопросов.

Владимир: (Срываясь на крик, от злости и стыда) Да что ты вообще понимаешь, Сергей?! Ты всю жизнь в легальном поле копошишься! Мир не такой! Нужно рисковать, чтобы взлететь! Ты своим скептицизмом просто гасишь любую инициативу!

Сергей: (Поднимаясь) Я не гашу инициативу. Я гашу глупость. Я не боюсь риска. Я боюсь идиотского, неоправданного риска. Ты говоришь о миллионах, но готов за них получить срок, а не виллу. Это не смелость. Это самоубийство, прикрытое бравадой.

Я в деле с алтайскими маслами и Китаем. Там есть чёткий бизнес, продукт, взаимная выгода. Там я вижу путь.

В вашей схеме с ИП я вижу только путь в чёрный воронок. Участвовать не буду.

Он посмотрел на них обоих. На Артёма, который уже мысленно искал следующего лоха для своей «схемы». На Владимира, чьё лицо пылало от обиды и непонимания. В этом взгляде Сергея не было праведного гнева. Была лишь усталая, ледяная ясность. Ясность человека, который видел слишком много раз, как разбиваются такие же карточные домики, увлекая за собой тех, кто в них поверил.

Сергей: (Уже у двери) Владимир, по поводу встречи с поставщиком с Алтая — завтра утром жду твоих новостей. Артёму — удачи в поисках.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. В стерильной квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только бульканьем виски в стакане Артёма.

Артём: (Фыркая) Ну и зануда твой партнёр. Доигрался в свою честность. Без риска сейчас никуда.

Владимир: (Мрачно) Он… он не понимает, как всё устроено на самом деле. Он думает, что цифры и бумажки правят миром. — Но в его голосе не было прежней уверенности. Он впервые увидел не просто скептика, а человека, который отказался от, казалось бы, лёгких денег не из страха, а из… расчёта. Из какого-то другого, непонятного Владимиру, внутреннего кодекса. И этот отказ жёг его сильнее любой критики.

Сергей же шёл по холодной новосибирской улице. В его голове не было сомнений. Был лишь холодный пепел разочарования. Он надеялся найти в Владимире хоть какую-то опору, пусть и кривую. Но сегодня тот показал себя с другой стороны — готовым на авантюру, на грани преступления, лишь бы сохранить иллюзию «большой игры». Сергей понимал, что его партнёр — не просто пустышка. Он — опасная пустышка, которая в любой момент может потянуть его за собой в яму. Но ему были нужны эти «связи». И он решил продолжить игру, но теперь с двойной осторожностью. Его депрессивная апатия на секунду отступила, уступив место старому, знакомому чувству — бдительности. В мире, где все играют в аферистов или жертв, он решил остаться единственным, кто играет в реальность. Даже если это самая одинокая и безрадостная игра на свете.

Сергей кивнул, снял недорогую, но прочную куртку и аккуратно поставил на пол у входа свою поношенную сумку-«кенгуру». Из нее он достал бутылку добротного, но не вычурного виски. Владимир оценил взглядом, одобрительно хмыкнул — не столько бутылке, сколько факту подношения.

Стол был накрыт с тем же показным, но бездушным изяществом: паста с трюфелями (покупной соус), салат с козьим сыром (из супермаркета премиум), дорогое оливковое масло в графине. Работа повара, требующая только следования инструкциям и денег на ингредиенты. Владимир лихо управлялся на кухне — это была его территория контроля.

Разговор начался с Алтая и Китая, но быстро, под виски, соскользнул в прошлое Владимира. Он говорил охотно, с размахом.

Владимир: (Размахивая вилкой) Якутия, брат… Это школа. Был правой рукой одного депутата. Говорил ему: «Давай, выдвигай меня в гордуму, я там все рычаги выстрою». А он, гад, испугался конкуренции. Кинул. Пришлось уезжать. В Нерюнгри — вот где жизнь! Мундир криминалиста надел. Всех этих убийц, воров… Я их насквозь вижу. Всех! Женился, кстати, там же. Глупость, конечно.

Он говорил о ночном клубе в Якутске как о цитадели гламура, о стычках с «авторитетами» — как о битве титанов, о бегстве в Новосибирск — как о стратегическом отступлении гения. Он показывал на телефоне старые фото: у фонтана с «нужными людьми», за рулем дорогой иномарки, в окружении девушек с безжизненными улыбками.

Владимир: А здесь, в Новосибирске, мы с пацанами такие схемы крутили… Воздух грели. Но красиво! Все через связи. Я же могу с кем угодно договориться. Вот смотри. — Он потянул манжет рубашки, показывая запонки с едва заметным логотипом. — Знаешь, сколько эти стоят? А трусы… пять штук! Это не брюки, это ощущение. Ты же понимаешь? Ощущение, что ты лучше всех.

Сергей слушал. Молча. Пил виски маленькими глотками. Его взгляд, тусклый и аналитичный, скользил по безупречным стенам, по дорогим, но безделушкам, по лицу Владимира, одушевленному самолюбованием. Он видел не успех, а его след. Не роскошь, а ее тщательно отполированную упаковку. Он видел панический страх этой сверкающей квартиры перед малейшим признаком настоящего, живого беспорядка. Видел, что даже хвастовство Владимира — заученное, как роль. Это была не жизнь, а дорогая инсценировка жизни. Пустота, одетая в бренды.

Но в этой пустоте были нужные Сергею дыры — окна во внешний мир. Связи. Знакомства. Умение Владимира входить в доверие, быть «своим» в тех кругах, куда Сергея с его прагматичной честностью никогда бы не пустили. Сергею не нужен был партнер. Ему нужен был инструмент. Лицо. Фасад.

Три дня пролетели в странном симбиозе. Разговоры, еда, виски, сон на том самом идеальном диване. Владимир, разгоряченный алкоголем и вниманием (пусть и молчаливым), все больше распахивал двери в свой карточный домик. Жаловался, что «все кинули», что у него «нет денег на раскрутку гениальной идеи». Идею он так и не озвучил, лишь намекал, что она «перевернет рынок».

На исходе третьего дня, когда ранний зимний рассвет окрашивал стерильную гостиную в сизый цвет, Сергей произнес свое первое за много часов развернутое предложение.

Сергей: (Ставя пустой стакан на идеальную столешницу, оставляя едва заметный круг) Владимир. Давай структурируем.

Ты — лицо. Твоя задача — знакомства, презентации, светские рауты, соцсети. Ты говоришь, ты вдохновляешь, ты создаешь образ успеха и доверия. Ты — фронт-офис.

Я — все, что за этим. Поиск поставщиков, логистика, контракты, финансы, документооборот, аналитика. Я — бэк-офис.

Твоя «идея» — это твой актив. Моя работа — превратить ее в работающую схему. Прибыль делим по итогу, после закрытия каждой сделки. Твой процент — за представительство и связи. Мой — за реализацию.

Владимир замер. Его лицо выражало смесь облегчения (его наконец-то признали Гением Идеи) и легкой обиды (его предлагали сделать «лицом», а не «мозгом»). Он видел в предложении подтверждение своей значимости. Сергей видел в нем эффективное разделение труда: громкий рупор и молчаливый механизм.

Владимир: (Немного выпрямив спину) Ну… это разумно. Я же не могу размениваться на эти твои таблицы. У меня голова для большего. Ладно. Договорились. Но я веду переговоры на высшем уровне! Ты готовишь мне цифры, я их подаю.

Сергей: (Кивнул) Готовлю. А теперь давай спать. Завтра начнем с алтайских поставщиков. Тебе нужно будет позвонить своему «дяде» и договориться о встрече. Я составлю список вопросов к нему.

В ту ночь Сергей долго не мог уснуть, глядя в потолок, отражавший холодный свет уличного фонаря. Он чувствовал себя архитектором, который использует блестящий, но хрупкий фасад старого здания, чтобы скрыть свой новый, железобетонный каркас. Владимир был этим фасадом. Красивым, заметным, бесполезным и… немного жалким.

В его памяти всплыл образ себя двадцатипятилетнего: романтика, мечтавшего изменить мир своими проектами, верившего в силу идеи. Таким же наивным, таким же гордым. Таким же пустым внутри, потому что одних мечтаний мало. Мечты сжигают изнутри, если за ними нет холодного расчета и работы рук.

Сергей (про себя, глядя в темноту): Пусть мечтает. Он умеет только это. А я… я буду зарабатывать деньги. Может, когда их станет достаточно, я вспомню, на что они, кроме тишины, вообще нужны. А пока… пусть он будет звездой. В этой пустой, вылизанной вселенной. А я буду тем, кто оплачивает счет за электричество, чтобы эта звезда светила. Цинично? Да. Зато честно.

И это была единственная форма честности, на которую у него еще оставались силы.

Сергей: (Пауза) У вас уже есть пятнадцать. Говорите.

Владимир: Отлично! Значит так: у меня есть эксклюзив на поставку алтайских масел холодного отжима. Подсолнечное, гречичное, льняное — премиум. Якутия — рынок нетронутый, люди с деньгами, думают о здоровье. Вам нужно просто использовать ваши старые связи, договориться о точках сбыта. Мы делаем наценку 200%. Вы — лицо на месте, я — логистика и продукт здесь. Все гениальное просто.

Сергей: (Спокойно) Вопрос первый. Бренд масла известный или новый?

Владимир: Бренд... Он свежий, динамичный. Но это не важно! Важно качество продукта!

Сергей: Вопрос второй. Есть ли у вас сертификаты, подтверждающие именно холодный отжим и происхождение сырья? Не из Китая, а с Алтая.

Владимир: Сертификаты... Это все решаемо. Связи в Роспотребнадзоре есть. Главное — начать продавать!

Сергей: Вопрос третий. У вас есть вводный бюджет на маркетинг в Якутии? Хотя бы на визитки и образцы для владельцев аптек и эко-лавок.

Владимир: Бюджет? Зачем бюджет, если есть мы с вами? Вы же на месте! Сходите, познакомьтесь, договоритесь. Люди же не звери.

Сергей: (Голос становится еще более плоским, методичным) Я сейчас гуглю. Ваш «динамичный» бренд. Нет сайта. В соцсетях три поста полугодовой давности. Нет отзывов. Нет данных о производстве. Вы предлагаете мне выйти на незнакомый сейчас рынок с «неизвестно чем», без вводных данных, без бюджета на продвижение и без юридической чистоты продукта.

Владимир: (Раздраженно) Вы слишком усложняете! Все через связи решается! Я знаю, как люди думают! Я же криминалистом был, я вижу всех насквозь!

Сергей: Я тоже вижу. Вижу идею, не обремененную расчетами. Моя помощь стоит денег. Мой анализ рынка, мои переговоры, мое время. Для старта нужен бюджет в 300 тысяч. Хотя бы на первую партию образцов, проезд и предоплату за полку в точке, которая захочет рискнуть с новым брендом.

Владимир: (Взрывается) Триста тысяч?! Да вы что! Я предлагаю вам золотую жилу, а вы мне про какие-то копейки! Да пошли вы со своим анализом! Сидите там в своей конуре и дальше! Думаете, если вы все знаете, то вы самый умный? Ищите лохов сами!

(Резкий гудок в трубке. Сергей медленно опускает телефон. На его лице ни тени злости, только глубокая, привычная усталость. Он проводит рукой по лицу. Еще один "гений". Еще одна пустая трата пяти минут жизни. Он смотрит в окно на серый новосибирский двор. Деньги на счете не прибавились. Радость не вернулась. Тишина.)

(Проходит три недели. Сергей, двигаясь скорее по инерции, чем по желанию, изучает рынки сбыта для одного знакомого, который пытается что-то делать с Китаем. Упоминается тема пищевых масел. В памяти всплывает разговор. Он находит тот самый номер.)

Сергей: Владимир? Это Сергей. Который про Якутию.

Владимир: (Настороженно) А... Ну, здравствуйте. Что, передумали? Без бюджета готовы работать?

Сергей: Нет. Вопрос у меня другой. Вы говорили, у вас есть доступ к производителям алтайских масел. Холодный отжим, хоть какая-то документация. Это правда?

Владимир: (Тон сразу меняется на уверенный и деловой) Абсолютная правда! Я же говорил — продукт супер! Несколько заводов знаю лично. Решили все-таки заняться?

Сергей: Не совсем. Есть запрос из Китая. Не на розницу, на опт. Контейнерами. Нужно чистое, сертифицированное масло, но не обязательно раскрученный бренд. Бренд они свой наклеят. Нужны стабильные объемы и цена. Вы можете быть связующим звеном с производством? Обсудить скидку за объем, организовать отгрузку?

Владимир: (С явным удовольствием) Китай? Опт? Контейнерами? Да я это в две минуты организую! Конечно могу! Я же говорил — связи решают все. У меня там дядя...

Сергей: (Обрывает, но без раздражения) Хорошо. Ваша задача: найти два-три завода, которые могут отгружать стабильно по 20 тонн в месяц. Получить от них коммерческие предложения с ценами EXW (завод) и образцы с паспортами качества. Моя задача: подтвердить интерес китайской стороны и согласовать логистику. Ваш процент от сделки — 3% от суммы контракта за организацию поставки с вашей стороны.

Владимир: (Немного сбавленным тоном) Всего три процента? А кто будет общаться с китайцами? Это же я...

Сергей: С китайцами буду общаться я. На их языке. Со знанием их специфики. Вы — с алтайцами. На вашем. Это справедливо. Договорились?

(Пауза. В трубке слышно легкое сопение. Владимир явно считает, что заслуживает большего, но перспектива больших цифр и само слово «Китай» действуют на него магнетически.)

Владимир: Ладно... Договорились. Это же по-крупному. Я берусь. За неделю все предложения будут у вас.

Сергей: Жду. И, Владимир...

Владимир: Да?

Сергей: На этот раз нам понадобится не маркетинговый бюджет, а операционный. Чтобы вы могли съездить на заводы, может быть оплатить мелкие расходы. У вас он есть?

Владимир: (Снова задет за живое, но уже сдержаннее) Разберусь! Связи же! Договорюсь!

Сергей: (Тихо, почти про себя) Удачи.

(Он кладет трубку. Впервые за долгие месяцы в его взгляде, устремленном в ту же серую стену, появляется не эмоция, а слабый проблеск мысли. Не надежды — просто мысли. Два сломанных человека, каждый со своей пустотой внутри. Один ищет спасения в деньгах, которых ему не хватает. Другой — в признании, которого ему не дают. Их свела абсурдная идея, которую один с ходу отверг как нежизнеспособную. Но ту же самую идею, повернутую другой, деловой гранью, он же и использовал как скрипучую дверь, чтобы войти в сделку. Дверь скрипит, но она открылась. Что за ней — пустота или что-то еще? Он не знает. Но механизм, холодный и четкий, запущен. Анализ. Поиск. Контроль. Это он умеет. Это единственное, что пока еще держит его на плаву. И он будет делать это, даже не надеясь, что это принесет радость. Лишь бы принесло деньги. И чтобы этот шум в голове, наконец, стих.)

Следующий эпизод