SharkOfVoid

Она сосредоточилась, отбросив всё лишнее. Воспоминания, острые и ранящие, как осколки разбитого стекла, вонзались в её сущность. Дни в Легионе, выученная до автоматизма служба, изнуряющая дисциплина. Изощрённые, бесчеловечные эксперименты Хиит. Собственная смерть в немыслимых муках, растворение, боль, ставшая последним, что она ощутила в той жизни. И… раньше. Гораздо раньше. Другой воздух, другие запахи. Сестра. Марина.

Имя вспыхнуло в её воспалённом сознании, как единственная яркая искра в чёрном порохе небытия. «Марина Языкова». Оно было ключом, кодом, вибрацией, идущей от самой глубины её искажённой сути к холодной, безжизненной поверхности зеркала.

И зеркало… задышало. Абсолютная тьма в его глубине заколебалась, пошла тягучими, медленными волнами, словно чёрное, плотное масло. Поверхность перестала быть твёрдой, она стала текучей, вязкой, похожей на смолу, готовую поглотить всё, что к ней прикоснётся. Веспера ощутила тягу. Мощную, неумолимую силу притяжения к тому, чьё имя было названо. Она сделала шаг «Анной» вперёд. Тело школьницы вошло в чёрную, зыбкую жижу зеркала без малейшего сопротивления, словно растворяясь в собственной тени. На мгновение её охватил абсолютный, пронизывающий до костей холод и чувство полного небытия, давление со всех сторон, грозящее раздавить хрупкое сознание. А потом — резкий толчок.

***

Воздух задрожал в заброшенном зеркальном зале, хранящем молчание десятилетий. Из центрального, самого большого и мрачного зеркала, будто из чёрной, бездонной воды, медленно, противоестественно начала выступать фигура. Сначала это была лишь тень, бесформенный сгусток тьмы, затем она стала обретать чёткие контуры — Анны «Щит». Но осанка, каждое движение, малейшая гримаса на её лице — всё было чужим, древним, исполненным холодной, нечеловеческой ярости и невероятной, сокрушительной силы. Тьма клубилась вокруг неё, как живой, дышащий плащ, обвивая её тонкую фигуру и стелясь по пыльному полу. Анна-Веспера сделала первый твёрдый шаг, и старые половицы жалобно скрипнули под её весом. Зеркало за её спиной тут же успокоилось, снова став просто тёмным, мёртвым, пыльным стеклом, отражающим лишь руины былой роскоши.

Прямо перед ней, сидя на обломке мраморной колонны, словно поджидая это явление, находилась Марина Никитична Языкова. Она выглядела… совершено иначе. Это была не та учительница-тиран, чей гнев заставлял трепетать целые классы. Перед Весперой сидела усталая, измождённая, но не сломленная женщина. Её седые волосы, обычно собранные в тугой, строгий узел, были распущены и спадали на плечи тяжёлыми волнами. Строгий костюм сменился на простые, тёмные, почти аскетичные одежды из грубой ткани. В её длинных, тонких пальцах она бережно, почти с нежностью держала единственный уцелевший, уже подсохший лепесток чёрной розы. Её глаза, обычно колючие и всевидящие, сейчас смотрели на появившуюся сестру с невыразимой, мучительной смесью печали, старой вины и… безошибочного узнавания.

Тишина в зале повисла густая, звенящая, напряжённая, как струна перед разрывом. Веспера в теле Анны медленно, с преувеличенной театральностью осмотрела сестру тяжёлым, оценивающим взглядом хищника. Губы Анны, такие юные и мягкие от природы, некрасиво искривились, сложившись в улыбку, которая была слишком старой, слишком жестокой и слишком знающей для этого невинного лица.

— Ну, здравствуй, Марина, — прозвучал голос Анны, но искажённый леденящим душу металлическим эхом, будто его пропустили через сито тысячелетий. — Какая… трогательная встреча. Среди руин нашего с тобой прошлого.

Её взгляд, холодный и острый, как бритва, скользнул к зажатому в пальцах сестры лепестку.

— Лепесток? Всего один? Как символично. Напоминание о том, что от всего великолепия остался лишь прах. Ты ведь обещала, сестричка. Обещала вернуть мне плоть. Вернуть жизнь. А что я вижу? — Веспера резко, почти броском сделала шаг вперёд, и её удлинившаяся, неестественно живая тень коснулась ног Языковой. — Пепел. Прах. Забвение. И этот… ребёнок. — Она с нескрываемым презрением оглядела руки Анны, сжатые в кулаки. — Ты всегда была слишком осторожна. Или, может, просто слишком слаба для настоящих дел?

Языкова медленно, с некой торжественной скорбью подняла голову. В её глазах не было и тени страха, только та самая глубокая, выстраданная усталость и что-то ещё… Непоколебимое упорство?

— Я пыталась, Эвелин, — тихо, но очень чётко прозвучал её ответ. Каждое слово было отточенным и ясным. — Пути смерти извилисты и темны. Я искала подходящие души, сильные, но пустые… Но он помешал. Мальчишка с чёрной молнией внутри. Он уничтожил сосуд, который я готовила для тебя. — Она сжала пальцы, и хрупкий лепесток рассыпался у неё в ладони, превратившись в чёрную, мелкую пыль, которую тут же подхватил и разнёс сквозняк. — Но ты здесь. Ты пришла. Значит, не всё ещё потеряно. Ничего не потеряно.

Имя «Эвелин» прозвучало в мёртвой тишине зала как единственный, оглушительно громкий выстрел. Веспера в теле Анны вздрогнула всем телом, словно от мощного удара током. Лицо девочки исказилось гримасой чистейшей, первобытной ненависти и невыносимой боли. Тьма вокруг неё взъярилась, забилась, зашипела, как рассерженная глыба, заполняя пространство угрожающей, плотной мглой. Сама фигура Анны в самом центре этого вихря казалась теперь лишь слабой, хрупкой точкой опоры для неистовой, древней силы.

— Не называй меня так! — её голос сорвался на низкий, животный рык, на грани срыва в нечеловеческий, разрывающий барабанные перепонки визг. — Эвелин мертва! Её сожгли заживо, растворили в кислоте, стёрли в порошок! От неё не осталось ничего! Я — Веспера Лекс! Я — Гнев униженных! Я — Тень, которая пришла за своим! За Хиит! За Легионом! За всем, что у меня отняли!

Языкова не отступила ни на миллиметр. Она медленно поднялась с обломка колонны, выпрямившись во весь свой рост, и устремила взгляд прямо в безумные, пылающие яростью глаза сестры, смотревшие на неё из лица её бывшей ученицы.

— Хорошо, — произнесла она спокойно, с ледяной, негнущейся твёрдостью. — Веспера. Ты пришла за своей местью. Это понятно. Но знай, что я тоже пришла за своей. Они отняли у меня сестру. Уничтожили тебя. Превратили в… это. — Она резким, отрывистым движением кивнула в сторону бушующего теневое существа в теле Анны. — Их ложь, их грязные метки, их проклятая Агора… они сломали нас обеих. Разорвали пополам. Но теперь ты здесь. И ты сильна. Сильна, как никогда. Ярость — это тоже сила, Веспера. Используй её. Но направь её правильно, в нужное русло.

Она сделала осторожный, но решительный шаг навстречу бушующей тени. Её рука, бледная и почти прозрачная, с тонкими, морщинистыми пальцами, медленно протянулась вперёд, не касаясь, но ощущая холодное дыхание клубящейся вокруг Анны-Весперы тьмы.

— Против них, — прошептала она, и её шёпот был полон древней, забытой магии и сестринской боли, перемешанной с железной решимостью. — Вместе. Как и должно было быть с самого начала. Мы вернём тебе гораздо больше, чем просто плоть. Мы вернём справедливость. И пусть весь Фидерум узнает сполна цену своей лжи.

Тьма вокруг Весперы на мгновение замерла, её хаотичное движение приостановилось, будто внемля сказанному. Безумие в глазах Анны смешалось с внезапным, жутким, недетским любопытством. Ярость никуда не утихла, но она обрела долгожданный фокус, точку приложения. Губы Анны медленно, неестественно растянулись в широкой, некрасивой улыбке, в которой уже не было одной лишь жестокости. В ней появилось что-то… знающее. Страшное в своей осознанности.

— Справедливость… — прошипела Веспера, и её голос стал тише, но от этого в сто крат опаснее и убедительнее. — Да. Пусть узнают. Пусть все до последнего червяка узнают, каково это — терять всё. Начнём же, сестра. И пусть сама Тьма ответит за нас обеих.

В этот самый миг, в самом дальнем, самом тёмном углу зала, где тени лежали особенно густо и неподвижно, воздух вдруг мигнул — не вспышкой света, а крошечным, едва заметным искажением пространства, словно линза на мгновение сфокусировалась на пустоте, а затем вернулась в исходное состояние. Тишина вокруг этого пятна внезапно стала искусственной, неестественно плотной, как будто весь звук был аккуратно, с хирургической точностью вырезан и поглощён. Из невидимого, скрытого источника тончайший, почти нитевидный луч холодного, синеватого света скользнул по фигурам — по искажённому оскалу Весперы на лице Анны, по непоколебимой решимости Языковой, по сгущающейся между ними живой Тьме. Он просканировал их за долю секунды, не оставив никакого видимого следа, кроме мгновенного, леденящего душу ощущения абсолютно безразличного, отстранённого наблюдения.

Лунный свет, до этого робко пробивавшийся сквозь разбитый витраж, погас, окончательно поглощённый внезапно сгустившейся и активизировавшейся тьмой в центре зала. Две фигуры — бывшая учительница языка и одержимая древней тенью мести школьница — окончательно слились с тенями старых, мёртвых зеркал. Последним, что можно было различить перед тем, как тьма поглотила всё без остатка, был мерцающий, зловещий отблеск в глазах Анны… и холодная, расчётливая, беспощадная решимость в глазах Языковой.

Где-то в стерильной тишине наблюдательного пункта, заваленного голографическими экранами, безличный голос зафиксировал:

— Оперативное резюме: Образец «Языкова» и Образец «Веспера Лекс» установили прямой контакт. Образование стабильного альянса подтверждено. Уровень угрозы системе: ЭКСТРЕННЫЙ. Наблюдение продолжается.

***

В это же самое время, на открытой и продуваемой всем ветрам смотровой площадке Гидроэлеватора, Виктор и Павлин стояли, молча вглядываясь в угасающий, мерцающий огнями свет фонарей Нищура. Тяжкий груз вины за Марка, леденящий страх перед Весперой и всем, что с ней связано, горечь и отвращение от недавней сделки с Осмиром — всё это огромным, невидимым камнем лежало на их плечах, пригибая к земле. Воздух вокруг звенел от немой, невысказанной тревоги, предчувствия надвигающейся бури.

Вдруг Павлин вздрогнул, словно от толчка, и резко поднял голову, устремив взгляд в высокое, потемневшее небо. Высоко-высоко, почти сливаясь с последними багровыми полосами угасшего заката, в разряженном воздухе вилась одинокая, стремительная фигура на воздухате. Она описывала в потёмках сложнейшую, почти невозможную, завораживающую спираль, то ныряя в тени редких облаков, то выныривая в последних лучах умирающего солнца, сверкая начищенным металлом. Это был Спортин. Он летел не спеша, но с абсолютной, потрясающей грацией и владением, будто небо было его настоящей стихией, а скейт — естественным, идеальным продолжением тела, танцующим на невидимых струях ветра.

Павлин непроизвольно улыбнулся, следя за этим идеальным, свободным полётом. Всего на одно короткое мгновение. Тяжесть на душе никуда не исчезла, тревога не утихла, но этот бесстрашный танец в небесах стал настоящим напоминанием. Напоминанием о существовании чистой, ничем не омрачённой красоты настоящего мастерства, о свободе, которая всё ещё существовала где-то высоко-высоко, выше всей грязи, страха и лжи Нищура. О том, ради чего они вообще терпели всю эту боль и шли вперёд, не сдаваясь.

— Он всё ещё там, — тихо прошептал Павлин, не отрывая заворожённого взгляда от удаляющейся, светящейся точки. — Выше всего этого… Выше нас.

Виктор, ничего не говоря, кинул короткий взгляд на небо, а затем перевёл его на освещённое странным светом лицо друга. Он не произнёс ни слова. Просто сжал в кармане куртки холодную, гладкую ампулу с водой Источника — ту самую, последнюю каплю их правды в бушующем море всеобщего обмана. Образ того одинокого полёта остался в небе, как немой, но бесконечно красноречивый вызов надвигающейся со всех сторон тьме и как хрупкое, но такое необходимое обещание того, что их война ещё не проиграна.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!

За массивным столом из чёрного полированного камня, больше похожим на алтарь или надгробную плиту, сидел хозяин этого ледяного царства. Осмир. Его облик резко контрастировал с безличным окружением. Дорогой костюм из шёлка пурпурного оттенка, с зелёными вкраплениями из кожи неизвестных рептилий. Оставшиеся седые волосы на висках уложены с геометрической точностью. Лицо круглое, полное, с тяжёлыми, слегка отвисшими щеками и вторым подбородком. Его глубоко посаженные глазки, лишённые малейшего намёка на тепло, скользнули по вошедшим, оценивая, присваивая ярлыки.

На столе — минимум предметов, и каждый казался частью некоего ритуального набора: встроенный в камень голографический интерфейс Кольца, мерцающий тусклым синим светом, и несколько хрустальных флаконов безупречной огранки, таких же, что они принесли с собой. Тишину кабинета нарушало лишь едва слышное тиканье невидимых часов, звук, идущий будто из-под пола, и приглушённый, низкочастотный гул города, просачивающийся сквозь стёкла.

Виктор и Павлин замерли по стойке «смирно» перед этим монолитным столом. Они были живым упрёком этой стерильности, грязным пятном на безупречном каменном полу. Их одежда была поношена, испачкана землёй и чем-то маслянисто-тёмным. Едкая пыль тоннелей глубоко въелась в складки ткани, придавая им серый, мёртвый оттенок. На лице Виктора застыла глубокая, вымотанная усталость, синеватые тени под глазами говорили о бессонных ночах и перенапряжении. Под его просторной курткой угадывался неровный объём бинта, туго перетягивающего плечо. Павлин выглядел ещё хуже — измождённым, почти прозрачным, его взгляд был немного рассеян, но сжатые кулаки выдавали остаточное напряжение, готовность в любой момент рухнуть или рвануть в бой.

В руках у Виктора, почти с религиозной осторожностью, покоился тот самый хрустальный флакон. Вода внутри, добытая из Источника Молчания ещё до его осквернения, искрилась холодным, почти неземным, фосфоресцирующим светом, отбрасывая на его потрёпанные рукава переливистые блики.

Сделав короткий, чёткий шаг вперёд, Виктор нарушил давящую тишину. Его голос прозвучал напряжённо, но на удивление ровно, вымученно спокойно, будто он долго репетировал эту фразу по дороге, выскребая её изнутри:

— Ваше задание выполнено, господин Осмир. Вот вода из Источника Молчания.

Он протянул руку и поставил флакон на гладкую поверхность стола. Хрусталь, коснувшись отполированного камня, издал короткий, чистый, звенящий звук, который раскатился по кабинету и мгновенно был поглощён давящей акустикой помещения.

Осмир не сразу отреагировал. Он закончил водить пальцем по голограмме, и лишь затем его безжизненный взгляд скользнул на флакон. Медленно, с театральной, почти ритуальной неспешностью, он протянул руку. Его толстые пальцы с тугими кольцами, которые он вряд ли бы смог снять, обхватили флакон с хирургической точностью, без единого лишнего движения. Он поднёс его к свету, исходящему от окна с видом на район, и принялся вращать с едва заметным, экономичным усилием запястья. Вода внутри заиграла, ловя лучи, дробила их на тысячи мельчайших радужных зайчиков, которые плясали на столе, словно призрачные, лишённые тени феи.

Он изучал жидкость не как драгоценный дар или награду, а как образец, подлежащий инспекции, — с профессиональным, почти машинным анализом.

— Чистота... — нарочито растягивая слово, произнёс он, — ...неоспорима.

Он поставил флакон обратно на камень с едва слышным, но финальным стуком. Его глаза, эти бездонные колодцы без тепла, скользнули от флакона к Виктору, затем к Павлину, оценивающе, без тени человеческого интереса, словно он рассматривал редкие, но потенциально дефектные минералы.

— Вы доказали свою... настойчивость. Администрация Агоры отмечает ваше усердие.

И тут же, внезапно, его взгляд из оценивающего превратился в ледяной и пронзительный. Он сфокусировался на Викторе, впился в него, словно иглой. Голос Осмира потерял размеренность, стал острым, точным, как скальпель, готовый сделать аккуратный разрез:

— Скажите мне, ученики. Вам открылась какая-то... истина? Во время вашего похода к Источнику? Вы узнали, например... участь Десятого?

Он замолчал. Его взгляд зафиксировался на Викторе. Не моргая. Стал неподвижным, тяжёлым, давящим, как свинцовая плита, положенная прямо на грудь. Воздух в кабинете, и без того прохладный, внезапно показался непроницаемо густым, сиропообразным, словно его залили жидким стеклом, которое вот-вот застынет, навеки заключив их в этой льдине. Тихое, назойливое тиканье невидимых часов приглушилось, превратившись в далёкое, невнятное бульканье, доносящееся откуда-то из-под пола, будто из самых глубин Нищура.

Виктор почувствовал, как холодный пот мелкими, отвратительными иглами выступил вдоль всего позвоночника. Его ладони стали влажными и липкими. Сердце стучало где-то высоко в горле, бешеным и неровным барабанным боем. Рядом Павлин непроизвольно, почти рефлекторно, сделал полшага назад, его дыхание сбилось, короткий, резкий, шумный вдох застрял в груди, не принося облегчения.

И нарастало то, что было страшнее любого шума — гнетущее, абсолютное молчание. Оно растягивалось, длилось, казалось, вечность. Оно давило на барабанные перепонки, на мозг, на саму душу. Губы Осмира чуть дрогнули — это была не улыбка, не гримаса, а лишь микроскопическое, едва уловимое движение мускулов, словно он собирался произнести одно-единственное слово, которое разорвёт мир на части, вскроет саму реальность. В глазах Осмира, таких же неподвижных, как у змеи, мелькнул едва уловимый отсвет, крошечная серебристая рябь, промелькнувшая по поверхности мёртвого, безжизненного озера...

Виктор моргнул. Резко. Судорожно. Словно вынырнув из ледяной воды. И кошмар рассеялся.

Осмир сидел напротив них, его лицо по-прежнему было бесстрастной, отполированной маской. Тот невыносимый, давящий взгляд исчез, будто его и не было. Воздух снова был просто прохладным и разряженным. Тихое, раздражающее тиканье часов вернулось на своё место, отмеряя секунды с механической точностью. Виктор поймал себя на том, что глубоко, судорожно вдохнул, заполняя оголённые, сжатые в комок лёгкие. Его сердце бешено колотилось где-то за рёбрами, отдаваясь глухими, пульсирующими ударами в висках. Павлин стоял, слегка раскачиваясь, как подкошенный, его пальцы сжимались и разжимались в беспокойном, нервном ритме, хотя он отчётливо не помнил, зачем и когда он их сжал.

В голове у обоих зияла смутная, тёмная пустота. Было стойкое, необъяснимое ощущение, что миг назад они стояли на самом краю обрыва, под ногами уже осыпался камень, а в ушах выл пронизывающий ветер неведомых пустот... но что именно поставило их туда, какая бездна разверзлась перед ними — было абсолютно непонятно. Остался только липкий, необъяснимый, животный страх, глубоко въевшийся в самые кости, и чувство незавершённости, тягостное, как после прерванного на самом страшном месте кошмара, обрыв которого уже не вспомнить.

Осмир смотрел на Павлина, который инстинктивно замер в неестественной позе, будто готовился броситься вперёд или отпрянуть — незаконченное движение, начатый и забытый шаг из того самого потерянного мига напряжения.

Павлин кашлянул, резко, грубо, пытаясь прочистить внезапно пересохшее, сжавшееся в комок горло. Его голос сначала сорвался на сиплый, некрасивый хрип, потом набрал силу, зазвенел, дрожа от непонятного самому ему волнения и нахлынувшей ярости:

— Господин Осмир! Источник... он был осквернён! Когда мы уходили... Там появилась Веспера Лекс! Она опустила в воду заражённый браслет, вода почернела в мгновение ока, тени вырвались наружу, как удушливый дым! Она... она присвоила силу Источника! Кричала, что вернулась мстить! Городу... всему городу грозит настоящая опасность!

Осмир не шелохнулся. Даже не пошевелил пальцем. Только его широкие брови чуть приподнялись, выражая не тревогу или испуг, а лёгкое, почти скучающее недоумение, словно Павлин заговорил на незнакомом наречии о несуществующих в природе вещах. Он смотрел на него так, как смотрят на слабоумного ребёнка, с жаром рассказывающего страшную сказку про чудовище, живущее в чулане.

— Веспера Лекс. — Он произнёс это имя ровно, без тени узнавания, интереса или страха, как будто пересказывал заголовок старой, пыльной, малоинтересной новостной сводки. — Интересная... фантазия, юноша. — Его голос оставался ровным, аналитическим, бесстрастным. — Следствие инцидента с безумным учителем, возможно? Травматический стресс вкупе с токсичными испарениями подземелий Нищура порождают порой самые... живописные галлюцинации. — Он сделал лёгкий, почти небрежный, отстранённый жест толстой рукой, отмахиваясь от слов Павлина как от назойливой, но абсолютно безвредной мошки.

Затем Осмир плавно повернулся к Виктору. Его взгляд стал чуть более сосредоточенным, проницательным, похожим на луч сканера, методично ищущего слабое место, микротрещину в броне.

— Источник Молчания, — начал он, и его слова прозвучали как аксиома, не подлежащая сомнению, как постулат, высеченный в камне, — древнее и стабильное природное явление. Его «осквернение» или захват так называемыми «силами Тьмы» — нонсенс, категорически противоречащий фундаментальным законам магии и физики Фидерума. — Он снова указал на флакон пальцем. — Ваша задача была проста: добыть воду. И вы её добыли. Это — он с холодным ударением выделил слово, — результат. Это — факт. Остальное... — Он слегка, с бесконечным презрением, развёл руками, — ...фоновый шум беспокойного Нищура. Не более того.

Наступила тяжёлая, густая пауза. Виктор и Павлин ощутили перед собой не просто непонимание, а настоящую ледяную, отполированную до зеркального блеска стену. Она не просто отрицала их слова — она отрицала саму возможность их правды, сам факт пережитого ими кошмара. Осмир не верил. Или не хотел верить. Или он знал наверняка, что его воля, его реальность сильнее и весомее любой их правды.

Осмир вновь взял флакон, на этот раз не для изучения, а как вещественное доказательство успешно и окончательно закрытого дела. Его голос приобрёл оттенок формального, спущенного сверху одобрения, но в нём не было ни капли тепла или искренней благодарности.

— Вы справились. — фраза прозвучала как констатация факта. — Ваша лояльность Агоре Девяти... — он сделал микроскопическую, едва уловимую паузу, в которой повисло что-то невысказанное, — ...замечена. — Он отвёл взгляд от них к огромному окну, к сияющим в дымке, манящим башням Мидира. — Продолжайте в том же духе. Усердно учитесь, демонстрируйте преданность принципам Фидерума... — Его взгляд вернулся к Виктору, и в глубине этих голубых, безжизненных глаз мелькнуло что-то холодное и безжалостно-расчётливое, как взгляд старого ростовщика, оценивающего сомнительный, но потенциально выгодный залог, — ...и ваш путь в Мидир не за горами. Рассматривайте это... как обещание Агоры.

Он положил флакон в специальный углублённый держатель на столе, выточенный из того же чёрного, поглощающего свет камня. Движение было окончательным, ритуальным. Аудиенция была завершена. Это не было благодарностью — это была выдача квитанции об исполнении. И то самое обещание Мидира, которое ещё недавно казалось светлой, заветной целью, теперь висело в воздухе сомнительным векселем, выписанным рукой, которая убила Десятого.

— Вы свободны, — произнёс Осмир сухо, отстранённо, даже не глядя на них, его внимание уже полностью приковалось к голографическому интерфейсу кольца, вспыхнувшему новыми данными.

Виктор и Павлин молча, почти машинально, на оцепеневших ногах, повернулись и вышли из кабинета. Массивные двери из матового металла закрылись за ними с тихим, но абсолютно окончательным, похожим на щелчок огромного замка, звуком.

Они стояли в безликом, освещённом мертвенным синеватым светом люминесцентных ламп коридоре Административного Купола. Тишина здесь была абсолютной, давящей на барабанные перепонки, словно вакуум. Виктор машинально, дрожащей рукой, поднёс пальцы к виску — там пульсировала тупая, ноющая, необъяснимая головная боль, отдававшая в затылок. Павлин смотрел на свои ладони, на белые пятна от сжатых с силой кулаков, и не мог вспомнить, почему они дрожат и почему в груди ноет такая глубокая, необъяснимая пустота.

Они чувствовали себя так, будто только что вышли из камеры допроса после многочасового психологического давления, но сама память о вопросах, обвинениях, о их собственных ответах испарилась, исчезла, оставив после себя только фантомную боль, глубокий, первобытный, животный страх и ощущение грязной, невидимой метки, клейма, поставленного где-то глубоко внутри, в самой душе.

Спускаясь вниз на лифте с прозрачными, чуть запотевшими стенами, они через узкое окно увидели последний фрагмент, последний кадр этой странной аудиенции. Осмир сидел за своим монолитным столом, не обращая никакого внимания ни на уходящих посланцев, ни на раскинувшийся за стеклом город. Он снова держал в своих длинных пальцах тот самый хрустальный флакон. Внимательно, почти с неподдельным любопытством, рассматривал его на свет. Вода внутри, частица уничтоженного Источника, частица того, что он назвал «Десятым», искрилась холодным, чистым, абсолютно бездушным светом.

Они помнили сделку: вода в обмен на обещание Мидира. Но теперь это знание было отравлено, пропитано ядом. Оно смешалось с жутким, неотвязным чувством, что они уже заплатили за этот хрустальный сосуд чем-то гораздо более ценным, чем риск в тёмных тоннелях, чем бои с мутантами и порождениями Теней. Цена была вырвана у них тихо и незаметно, в том ледяном, стерильном кабинете, и плата была взята не из их карманов, а из самой их сущности, оставив после лишь смутную, кровоточащую рану на душе, которую невозможно было ни увидеть, ни объяснить.

Лифт с глухим, утробным стуком остановился на нижнем уровне. Двери открылись. Они вышли на улицу, в привычно спёртый, пропахший гарью, окисленным металлом и человеческой мочой воздух Нищура. Сегодня он казался им особенно тяжёлым, удушающим и чужим, словно был пропитан невидимой, ядовитой пылью забытых слов, стёртых мгновений и отравленных обещаний.

Они шли, не оглядываясь на мрачный, подавляющий своей массой Административный Купол, остававшийся за спиной. Они шли, подавленные неведомой утратой и леденящим душу предчувствием, что этот невидимый, но ощутимый разрыв в ткани их реальности — лишь первая, тончайшая трещина в фундаменте грядущих бурь. Воздух Фидерума нёс в себе не жизнь, а забвение, и они только что ощутили это на себе…

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!

Коллекционер, сгорбленный над верстаком, под светом хитрой системы линз и зеркал, выхватывавшей из мрака лишь его рабочие руки в потрёпанных нарукавниках, вздрогнул. Мелкий винтик, зажатый в пинцете, выскользнул, звякнул о стол и покатился в темноту, под стеллаж, где его уже было не найти. Он резко обернулся, щурясь в полумраке, ища источник звука. Увидев их, его напряжённая поза чуть расслабилась, но в глазах, уставших и пронзительных, застыла настороженность и… та самая, знакомая им обоим, усталость бытия.

Виктор сделал шаг вперёд. Его охрипший голос нарушил тикающий хор механизмов. Он говорил твёрдо, без вызова, констатируя факт. Простое слово, имя-прозвище, которое было ключом к этой двери.

— Коллекционер.

Коллекционер медленно отложил пинцет. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по фигурам гостей, вбирая каждую деталь: запылённые, в пятнах непонятного происхождения ботинки, порванные рукава, бледность лиц, застывшую в уголках губ горечь.

— Вы? — его голос был похож на скрип несмазанных шестерён. — Живы. Это… хорошо. Зачем снова пришли? — Он мотнул головой в сторону зарешеченного окна. — Тени снаружи гуще тумана. Не время для прогулок.

Павлин, обычно такой порывистый, сейчас двигался с какой-то торжественной, почти ритуальной медлительностью. Он сделал шаг вперёд, его пальцы, слегка дрогнув, развязали завязки на своём поясе. Он достал невзрачный, серый холщовый мешочек, засаленный и протёртый до дыр в некоторых местах.

— Мы… принесли то, что он просил, — голос Павлина звучал глухо, сдавленно. — От Марка. В тоннелях… у самого Источника, перед тем, как всё началось, как стены рухнули… он сунул нам в руки это. Попросил сказать: «Марк вернул Эхо». Больше ничего.

Коллекционер замер. Казалось, даже тиканье часов на мгновение стихло. Его взгляд, острый и цепкий, прилип к этому ничтожному на вид мешочку, словно в нём заключалась вся тяжесть мира. Он медленно, очень медленно подошёл ближе, не протягивая руки. В его движениях была осторожность хищника, учуявшего незнакомый запах.

— Марка? — имя прозвучало странно отчуждённо на его языке, будто он произнёс слово из давно забытого наречия. — Где он? Почему не пришёл сам? — Голос старался быть ровным, металлическим, но где-то в самой его глубине, в лёгкой хрипоте, проскальзывала тревога, давно не дававшая покоя.

Виктор отвёл взгляд, глядя куда-то в темноту, где у стены стоял странный агрегат, покрытый брезентом.

— Легион, — выдохнул он одно слово, и его было достаточно. — Его изгнали. Пару недель назад. Перед этим он успел передать нам это «Эхо».

Павлин молча протянул мешочек. Его рука не дрогнула. Коллекционер взял его осторожно, с неожиданной для его грубых, исцарапанных пальцев нежностью, словно это было что-то хрупкое, живое. Его пальцы дрогнули, когда он принялся развязывать туго затянутый шнурок. Казалось, он боялся того, что находится внутри.

Наконец, узел поддался. Он высыпал содержимое на свою покрытую старческими пятнами и шрамами ладонь. Это был крупный осколок грубого, тёмного металла, часть чего-то большего. Форма угадывалась с трудом, но Виктор, видевший подобное раньше, понял — кастет. Тяжёлый, кустарной работы, орудие ближнего боя, а не красивой дуэли.

Коллекционер долго смотрел на осколок, не говоря ни слова. Он переворачивал его, водил подушечкой большого пальца по зазубренным краям, по глубоким царапинам, будто читая по ним, как по книге, вспоминая историю каждой вмятины.

— Закрыл… — наконец прошептал он, тише, почти про себя. Голос сорвался в шепот. — Ну что ж… Так и знал. — Он поднял взгляд на пришедших, и в его глазах не было ни гнева, ни укора. Лишь глубокая, старая, выцветшая от времени печаль, как у человека, который слишком часто хоронил тех, кого не должен был пережить. — Значит, доигрался парень. Жаль. Чёрт бы его побрал, живучий был. Упрямый, как… как чертополох. Из трещины в асфальте растёт, его катком дави — а он через неделю опять лезет.

Виктор, всё ещё чувствуя на себе отзвук недавних боёв, смотрел на старика, пытаясь понять связь между этим человеком, хранящим старые железяки, и их яростным, неистовым другом.

— Вы… давно его знаете? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно громко.

Коллекционер кивнул, не отрывая взгляда от осколка. Он положил его обратно в мешочек, но не завязал, просто сжал в ладони, чувствуя холод металла сквозь тонкую ткань.

— Давно, — ответил он, и слово повисло в воздухе, обрастая смыслами. — Он тогда… мальчишкой был. Чуть моложе вас, на вид. Но в глазах — уже всё. Притащили его ко мне после… того самого боя. На старой арене «Боёв без Масок» — Он бросил на них короткий взгляд, полный горького презрения к тому, о чём говорил. — Клоака. Для тех, кому некуда больше деться, или кто уже на дно смотрит.

Он резко развернулся и прошёл вглубь башни, к дальнему столу, заваленному приборами, кристаллическими матрицами и ящиками с непонятными обозначениями. Он что-то искал, перебирая хлам, и вот его руки извлекли оттуда тот самый странный прибор, похожий на проектор. В его основании поблёскивал вставленный Мозговой Стебель — мёртвый, безжизненный кусок некогда живого, мыслящего существа.

Коллекционер с усилием притащил агрегат к главному столу, поставил его с глухим стуком. Пыль столбом поднялась в воздух.

— Хотите знать? — спросил он, обернувшись. Его мутные глаза горели в полумраке. — Хотите знать, почему он «Шрам»? Не из-за шрама на лице. Они есть у каждого второго. Почему этот кусок ржавого железа так важен? Почему он пронёс его через всю свою чёртову жизнь и вернул мне?

Он не ждал ответа. Его пальцы, точные и быстрые, вставили осколок кастета в предназначенную для него камеру. Звук был тихий, металл о металл, но он отозвался в тишине комнаты зловещим эхом.

— Этот агрегат… — Коллекционер положил руку на массивный рубильник прибора. — …он не просто показывает картинки. Он погружает. Цепляется за эхо боли, за эмоциональный отпечаток, застрявший в предмете навсегда. Мозговой Стебель — проводник, усилитель. Он проведёт вас по его памяти. По самой сильной боли, что в этом железе. — Он посмотрел на них сурово, почти жёстоко. — Не двигайтесь. И не кричите. Что бы ни увидели, что бы ни почувствовали. Иначе рискуете что-нибудь сломать. В приборе. Или в себе.

Он с силой повернул рубильник.

Машина ожила. Сначала тихим, нарастающим гулом, словно проснулся огромный металлический шмель. Затем Стебель вспыхнул — не тёплым, а ярким, почти болезненным, режущим глаза светом. Провода заструились голубоватым энергетическим током. Волна леденящего, мертвенного воздуха ударила в лица Виктору и Павлину, заставив их отшатнуться. Звуки башни — тиканье часов, скрипы кристаллов — растворились в нарастающем гуле. Лавка, столы, стеллажи — всё поплыло, распалось на молекулы и исчезло в вихре искажённого света и звука.

Переход был не плавным, а резким, как удар ножом. Они больше не стояли в башне. Они стояли на арене. Но они не видели её — они чувствовали под ногами липкий, скользкий от пота, крови и чего-то ещё песок. Они слышали оглушительный, животный рёв толпы, сливавшийся в один сплошной вой, скрежет когтей по камню где-то рядом, тяжёлое, хриплое дыхание. Они чувствовали всеми порами кожи запах — едкий, сладковатый запах страха, солёный пот, железный привкус крови, пыль и мочу. И они видели. Но не своими глазами. Они видели глазами юного Марка. Тринадцати лет. Лицо — без того знаменитого шрама, но искажённое дикой, животной яростью, смешанной с паникой. Его собственное тело кричало от боли — сломано ребро, каждый вдох отдавался горячей иглой в боку, губа рассечена, и он постоянно сплёвывал липкую, солёную кровь. Правая рука онемела от недавнего удара, пальцы с трудом сжимались. На руках — те самые кастеты, тяжёлые, неудобные, натирающие костяшки пальцев до крови. И перед ним — стена. Огромная, серая стена из мускулов, камня и ненависти. «Гранитный Гуль». Его удары были не просто ударами — они были обвалами, сдвигами породы. Каждое его движение сотрясало доски под ногами.

Наступил роковой момент. Они чувствовали его отчаяние. Бессильную, кипящую ярость. Рука не слушалась. В глазах темнело от боли. Гуль заносил свою каменную кувалду — это был конец. Мысль: «всё». И из этой самой глубины, из самого тёмного угла его существа, вырывалась вспышка. Слепящая, белая вспышка чистого адреналина. Вся ярость. Вся накопленная за короткую, грязную жизнь злоба. Вся боль. От побоев, от голода, от предательств. Вся отчаянная воля к жизни, кричащая «нет!». Всё это вкладывалось в один удар. Инстинктивный удар снизу вверх. Правый кулак с этим проклятым, тяжёлым кастетом рвался вперёд, цель — единственное уязвимое место, маленькая точка под чудовищной челюстью Гуля. Раздался оглушительный треск! Но это был не хруст чужой кости. Это ломался его собственный кастет. Металл, не выдержавший чудовищного усилия и дикого напряжения, разрывался на части. В ту же долю секунды — острая, жгучая, ослепляющая боль в кулаке. Кости треснули. И одновременно — адская, разрывающая череп боль и тепло густой, горячей крови, внезапно хлещущей и заливающей левый глаз. Что-то твёрдое, острое и раскалённое вонзилось в надбровную дугу, в кость! Мир уплывал, заливался багровой пеленой. Ноги подкашивались. Где-то рядом с грохотом падало тело Гуля. Толпа ревела, но этот рёв доносился как сквозь толщу воды. Победа? Нет. Только всепоглощающая боль. Кровь. И последняя, угасающая мысль: «Кончено…»

Затем пришла «награда». Холод. Шершавый, мокрый камень под щекой. Липкая грязь. Абсолютная слабость. Нельзя было пошевелить рукой. Нельзя было открыть единственный глаз. Голоса над головой, чужие, безразличные: «…лицо… испортил товар… мусор… выбросить…». Руки, грубые и сильные, хватали под мышки, волокли по земле. Боль. Унижение. Темнота...

Они сделали резкий, судорожный вдох. Словно вынырнули из ледяной, безвоздушной пучины. Вернулась башня. Пыль, висящая в воздухе. Знакомые очертания стеллажей. Коллекционер смотрел на них, выключая прибор. Гул стихал, Стебель гас, превращаясь обратно в мёртвый, безжизненный кусок кристаллической плоти.

Виктор и Павлин стояли, бледные как полотно. Дыхание срывалось, сердце колотилось где-то в горле. Павлин прислонился к стеллажу, его рука непроизвольно поднялась ко лбу, к совершенно целому глазу, пытаясь стереть призрачную кровь. Его плечи слегка подрагивали. Виктор сжал кулаки, чувствуя в правом острую, ломящую боль, отголосок той давней травмы. И на его собственном лбу пылала огненная полоса — память о стали, вошедшей в плоть другого человека. Они были там. Они были им.

Минуту длилась полная тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием.

Коллекционер не смотрел на прибор. Он смотрел на мешочек у себя в руке. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным, но в нём сквозила горечь выжженной земли.

— Выбросили. Как падаль. На свалку. Нашёл его тут, у Мельниц, в куче хлама. Дышал еле-еле. Лицо… — Он резко махнул рукой, словно отгоняя навязчивый образ. — Этот осколок торчал, как нож в масле. Глубоко. Кровь… я думал, не дотянет до утра. Слишком много крови.

Он отошёл к стеллажу, его пальцы, помнящие каждую склянку, безошибочно нашли старую, затёртую до белизны банку с зеленоватой, дурно пахнущей мазью. Он взял её, повертел в руках, будто вспоминая.

— Этой дрянью мазал. Бинты на окне сушил. Антисептик, обезболивающее выменивал на запчасти. Не врач я, нет. Но… кое-как выходил. Вытащил. Рана зажила. Шрам остался. Глубокий. И злость… — он почти что прошипел это слово, — …злость такая, что стену прошибёт. На весь этот Город. На всех, кто его таким сделал.

Он поставил банку на место с таким стуком, что Павлин вздрогнул. Коллекционер повернулся к ним, и его глаза были пусты.

— Жил тут, в углу, пока на ноги не встал. Молчал. Смотрел в стену. Потом ушёл. Не попрощавшись. В подполье. В свою войну. А этот осколок… — Он сжал мешочек так, что костяшки пальцев побелели. — …я ему тогда сказал: «Запомни это. Запомни, как тебя выбросили. Когда-нибудь добудь его обратно. Вырви. Как напоминание. О цене, которую ты заплатил. И о том, что ты выжил. Когда тебя уже списали со счётов».

Он замолк. Тяжёлая, густая пауза повисла в воздухе, давя на виски. Коллекционер смотрел куда-то мимо них, сквозь стены, сквозь время, в то самое прошлое, которое только что явило себя им во всей своей ужасающей реальности.

Виктор, наконец разжав кулак и с силой выдохнув, прервал молчание. Его голос был тихим, почти благоговейным.

— Он хотел, чтобы вы знали… что он его нашёл. В самом конце. Закрыл круг.

Коллекционер кивнул, один раз, резко, будто отдавая честь. Его голос сорвался на хрипотцу:

— Закрыл. Молодец. Упрямый… до самого последнего конца. — Он глубоко вздохнул, и казалось, что с этим вздохом он сбросил с плеч тяжесть долгих лет, тяжесть этого долга. — Спасибо, что принесли. Выполнили его волю. Теперь идите. — Он махнул рукой в сторону двери, не глядя на них, уставившись в потухший Стебель. — И берегите себя. Выживайте. Этот Город… он нуждается в таких упрямых, как вы, как он... Гораздо больше, чем он сам думает.

Он повернулся к ним спиной, выпрямился, но в движении его рук, берущих со стола пинцет, чувствовалась бесконечная, копившаяся веками усталость и тихая, личная грусть. Его молчание теперь было красноречивее любых слов. Долг Марку был выполнен. История рассказана и прожита заново.

Они, не говоря больше ни слова, обменявшись краткими, полными понимания взглядами, развернулись и вышли в сгущающиеся синие сумерки. Дверь за ними тихо закрылась, оставляя старика наедине с его машинами и памятью. Они уносили с собой не просто тяжесть увиденного. Они уносили физическую память о боли Марка — ломоту в костяшках и жгучую полосу на лбу. И тихое, безмолвное уважение к суровому старику в башне, который когда-то подобрал с помойки избитого, искалеченного мальчишку и подарил ему шанс не просто выжить, а стать легендой. Их союзником. Их другом.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!

Камико медленно, почти ритуально подошла к Виктору. Она не взяла шест, но обвела пальцем в воздухе контуры самых страшных повреждений — след, похожий на коготь, выбоину от удара, оставившую оплавленные края, тёмные подтёки, разъевшие серебристую древесину. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине чёрных глаз плескалась глубокая, древняя печаль. Павлин стоял понурый, вода с его куртки капала на деревянный пол, но он не решался пошевелиться.

— Ты позволил ему стать… этим? — её голос прозвучал как шелест сухих листьев, тихо, но режуще. Она указала на шест. — Это не шрамы чести, Виктор. Это… осквернение. Орудие духа не должно нести следы такой… грязи. Ты забыл его слушать?

В её голосе не было злости. Лишь тяжёлое, всепоглощающее разочарование и горечь. Этого оказалось достаточно, чтобы прорвать плотину.

Виктор задрожал. Слова полились из него — бессвязные, обрывочные, перебивающие друг друга. Он говорил о Веспере Лекс, о чёрной воде Источника и крике Десятого. О предательстве, из-за которого схватили Марка, о его клеймении на площади. О бессилии перед ледяной мощью Кириона и ненавистью Евгения. О том, что город, за который они, казалось, сражались, с лёгкостью изгоняет лучших и кормит самых страшных чудовищ. Павлин, срываясь на всхлипывания, добавлял детали — о пустых, мёртвых глазах Анны, о том, как Марка грубо заталкивали в фургон, увозивший его во тьму. Они говорили о своём страхе — что Веспера сожрёт всех, а Легион лишь расчищает для неё путь.

Камико слушала, не перебивая. Когда они замолчали, обессиленные и пустые, она медленно подошла к стене. Её пальцы коснулись древнего, идеально сохранившегося Бо из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска и украшенного у концов скромной, но изысканной резьбой. Она не совершала боевых движений, лишь гладила древесину, говоря голосом, полным невыразимой грусти:

— Вы спрашиваете… как жить? Как сражаться с тьмой, которая кажется сильнее? Я вижу в ваших глазах тот же ужас, что гнал моих предков в объятия безумия.

Она повернулась к ним, и впервые они увидели не железную наставницу, а женщину, согнувшуюся под тяжестью векового бремени.

— Вы знаете, что во мне течёт кровь самураев. Но вы не знаете, какой ценой эта кровь дошла до меня. Мои предки… поколения назад… они не защищали. Они убивали. Они вступили на Путь, осквернённый фанатизмом и страхом.

Она сделала паузу, её пальцы слегка сжали древний Бо.

— Они боялись силы, которую не понимали. Магии… технологий… всего, что выходило за рамки их узкого мира. И эта боязнь превратилась в ненависть. В ритуальные убийства. В жестокость, прикрытую лживыми мантрами о «чистоте» и «возвращении к истокам». Они называли себя хранителями порядка, а стали мясниками во имя слепого страха.

Камико снова посмотрела на изуродованный шест Виктора.

— Они оставляли на оружии своих жертв следы… похлеще этих. Не шрамы честного поединка, а знаки глумления. Знаки страха, ставшего всепожирающей яростью. Они думали, что, уничтожая чужое, спасают свою душу. Но они лишь множили тьму, которую так боялись. Они предали самую суть Бусидо — защищать жизнь, а не бездумно отнимать её.

Затем она осторожно положила семейную реликвию на место и подошла к Виктору. Её рука легла на самый глубокий шрам на его шесте, прямо над местом, где была выжжена плазма Евгения.

— Я бежала. От этого наследия. От этой проклятой крови. Я выбрала иной путь. Путь Кеншин — Меча Милосердия. Путь защиты, даже тех, кто не понимает, от кого их нужно защитить. Путь, где оружие — это щит, а шрамы на нём — напоминание о цене, которую заплатили за сохранённую жизнь, а не о жестокости убийцы.

Теперь она смотрела им прямо в глаза, и в её взгляде горела прежняя твёрдость, но смягчённая глубоким, выстраданным состраданием.

— Вы видели ад, дети. Ад, рождённый страхом и ненавистью — Весперы к Легиону, Легиона к инакомыслию, фанатиков прошлого ко всему новому. Этот ад пытается сломать вас, как сломал мой род. Но у вас есть выбор, которого не было у моих предков в начале их падения.

Она указала на шест.

— Не прячь его. Не выбрасывай. Почисти. Отполируй. Сохрани каждый шрам. Пусть они напоминают тебе не только о грязи и боли, но и о том, против чего ты сражался. О том, что ты выжил. Что ты спас друга, — она кивнула на Павлина. — Что ты попытался спасти других, даже если не смог. Пусть этот шест станет твоим Кеншин — орудием не слепой ярости, а осознанной защиты. Защиты жизни от той самой тьмы, что поглотила моих предков и теперь угрожает вашему дому.

Она отступила на шаг, и её поза вновь стала строгой и собранной, позой учителя.

— Жить дальше? Сражаться? Начните с малого. Почистите оружие. Обретите ясность в мыслях. И помните: самый страшный враг — не Веспера, не Легион, не тени. Самый страшный враг — страх, толкающий на путь бессмысленного разрушения, как это случилось с моей кровью. Не дайте ему победить вас. Ваш путь только начинается. Теперь — идите. У вас есть оружие, которое нужно привести в порядок.

Виктор и Павлин молча поклонились. Глубже и уважительнее, чем когда-либо прежде. Дождь за окном наконец стих, и его шум сменила оглушительная, торжественная тишина. Они развернулись и вышли из додзё. Виктор нёс свой израненный шест, но теперь он ощущался в его руке не символом поражения, а тяжёлым, выстраданным знаменем выживания и выбора. В их глазах всё ещё жили боль и ужас, но теперь там теплилась и новая искра — осознанной решимости, зажжённой горькой правдой и мудростью их учительницы. Они знали, что им нужно сделать.

***

Влажный мрак храма поглотил Виктора и Павлина, едва они переступили порог. Тусклый свет светящихся кристаллов выхватывал из тьмы напряжённые, бледные лица культистов, обращённые к входящим. Соня «Кисть» шагнула вперёд, отточенным движением вынырнув из тени. Её серебряные глаза, обычно холодные и отстранённые, сейчас горели тревогой и немым вопросом.

— В__тор! Пав__н! — её голос, резкий и громкий, разорвал тяжёлую тишину. — Ваш вид… Вы ранены. Что случилось у Источника?

Виктор подавил сухой, срывающийся кашель, боль в обожжённом плече пульсировала синхронно с биением сердца. Он с трудом встретил пронзительный взгляд Сони.

— Нашли. Но… Пав__н прикоснулся к воде. И… увидел убийство Десятого.

Павлин молча кивнул, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, словно он вновь пытался ухватиться за ту страшную картину.

— Осмир. Он стоял там. Обвинял Десятого… в предательстве, в желании уничтожить Метки. И потом… Он сам. Собственной рукой превратил его... В воздух. В воду. Прямо там. Источник… он часть Десятого. Его сила. Его последний след.

Соня замерла. Казалось, воздух вокруг неё сгустился и похолодел. Её лицо превратилось в маску из белого, неподвижного камня, и только в глазах бушевал настоящий ураган — немой шок, мгновенно сожжённый яростным пламенем глубокой, личной ярости и горечи.

— Осмир… Лично? — прошептала она, и её голос стал низким, опасным, словно шипение змеи, готовящейся к атаке. — Он… он осмелился прикоснуться к Нему? Своей грязной рукой?! Бабушка… она лишь подозревала…

Её кулаки сжались так, что костяшки побелели и хрустнули. Для неё Осмир в одно мгновение перестал быть абстрактной силой, фигурой из учебников. Он стал личным, кровным врагом, чьё имя теперь было выжжено в её сознании.

Краткая тишина — и храм взорвался восклицаниями.

— Осмир! Убийца!

— Лично! Руками палача!

— Смерть Осмиру!

Культисты кричали, били кулаками по холодным каменным стенам, их голоса сливались в единый рёв возмущения и боли. Слепой Пророк повернул свой незрячий взгляд в сторону Павлина, и казалось, что пустые глазницы пылают изнутри.

— Палач… Лик предательства обрёл черты! Его рука поднялась на Свет Истины! Боль… я чувствую боль того места!

Эол, опираясь на посох и всё ещё бледный от недавних ран, рычал сквозь стиснутые зубы:

— Осмир! Теперь мы знаем твоё лицо, убийца!

Соня не сводила горящего взгляда с пустоты перед собой, её голос резал воздух, как нож:

— Осмир… не просто член Агоры. Теперь он мой личный враг. Долг крови.

Виктор, превозмогая дрожь в руках, осторожно достал из внутреннего кармана ампулу. Стекло было холодным. Внутри мерцала чистая, абсолютно спокойная вода, пойманная до кошмара.

— Мы взяли эту чистую воду. До того, как скверна коснулась Источника. Она… она чиста. Это его частица. Последняя… нетронутая.

Пророк протянул руку — жест был властным и непререкаемым.

— Капля Истины. Последний свет Учителя в этом мире. Её место — здесь.

Виктор положил хрупкий сосуд в его дрожащую, но твёрдую ладонь.

Соня не сводила глаз с ампулы. Дикая смесь гнева и благоговения, жажды прикоснуться к наследию, отразилась в её взгляде.

— Прадед… — сорвался с её губ тихий, сокровенный шёпот, полный невыразимой тоски и ярости.

Пророк сжал ампулу в кулаке, замер. Его лицо исказила гримаса экстатической муки.

— Чистота! Несмотря на боль места… чистота осталась! Его дух не сломан!

В храме воцарилась благоговейная, оглушающая тишина. Казалось, даже стены затаили дыхание.

Виктор нарушил её, и его голос вновь стал жёстким, как сталь.

— Но Источник осквернён. Сразу после… пришли Легионеры. Анна «Щит», одержимая тенью Весперы Лекс.

Он видел, как Соня насторожилась, услышав это имя, как её пальцы вновь сжались в кулаки.

— Она… опустила заражённый браслет в Источник. Был истошный крик… и Источник почернел. Появилась армия Шепчущих Теней, начался «Пир Теней». Она заявила: «Сообщите Фидеруму, Веспера Лекс вернулась. Мстить». — Виктор сделал паузу, давая ужасу этого утверждения проникнуть в сознание слушателей. — Она забрала что-то из Источника. Силу, которая там была. Его силу, но… искажённую её злобой. Теперь там… чернота. Полно Теней. А Веспера… она поглотила Десятого.

Глубочайшее, осквернённое чувство смешалось с чистой яростью на лице Сони.

— Веспера Лекс?! — её голос дрожал от бессильной ярости и личной обиды за предка. — Она посмела… посмела осквернить священное место гибели Прадеда?! Украсть Его силу?! Использовать её для своей грязной мести?! Это… святотатство!

— Осквернительница!

— Узурпаторша!

— Уничтожить её! Вернуть святыню!

Крик культистов слился в единый гулкий гул ненависти. Пророк воздел руку с ампулой, и его голос прозвучал как холодный, неумолимый приговор:

— Сила Учителя, извращённая ненавистью. Скверна поглотила Источник. Веспера Лекс — главный враг Истины. Её существование — поругание памяти Десятого. Она должна быть стёрта.

Соня с трудом сдерживала бушующую в ней ярость. Её взгляд, обращённый к парням, стал холодным, острым и безжалостно расчётливым.

— Вы принесли нам… огонь и пепел. — Её зрачки на мгновение скользнули к ампуле в руке Пророка, и голос смягчился на йоту. — Правду о палаче Осмире. Священную каплю Прадеда. И предупреждение о новом чудовище — Веспере, осквернившей святыню и укравшей силу. — Она резко вдохнула, выпрямилась. — Вы — ключевые свидетели. Агора, Легион, и теперь эта тень Веспера… все будут хотеть вас уничтожить. Ваша жизнь — на волоске.

Она указала рукой вглубь храма, на каменные скамьи в нишах.

— Оставайтесь здесь. Лечитесь. Вы под защитой. — Её взгляд упал на знаки ритуала на их одежде, на отданные буквы имён. — Нам нужно осмыслить врагов. Осмир… теперь у нас есть его имя. Веспера… требует немедленного ответа. Ваши имена… связали вас с этой Правдой. Приготовьтесь. Битва только начинается, и врагов теперь двое.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!

Виктор лишь молча кивнул, не в силах разжать зубы. Боль в плече была лишь фоном, назойливым гулом на фоне оглушающей внутренней пустоты. Пир Теней. Веспера Лекс. Анна... ставшая пустой оболочкой. Евгений... изрезанный когтями. Марк... Он зажмурился, пытаясь стереть из памяти леденящий душу крик Десятого, сливавшийся с настойчивым, ползучим шёпотом наступающей тьмы.

Павлин тяжело опустился рядом на старый, пропахший пылью и машинным маслом матрас, обхватив колени руками. Его потухший взгляд скользнул по немногим предметам, аккуратно разложенным на ящике перед ними — немым свидетельствам их кошмара.

Первым стоял хрустальный флакон Осмира, наполненный чистой, мерцающей в тусклом свете аварийной лампы водой Источника Молчания. Задание было выполнено. Но какая чудовищная цена за эту каплю? Сосуд казался невероятно тяжёлым, вобравшим в себя всю тяжесть открывшейся правды.

Рядом лежали две ампулы с кристально чистой водой того же Источника. Стекло было холодным на ощупь, а жидкость внутри — абсолютно прозрачной, лишь слабо мерцала в скупом свете, словно живой алмаз. Настоящая сила Источника, не тронутая скверной Весперы. Они схватили их почти на автомате, интуитивно чувствуя их невероятную ценность. Теперь эти ампулы казались единственным чистым, нетронутым злом, что у них осталось.

Грубый холщовый мешочек лежал поодаль. Виктор взял его в руку. Осколок кастета внутри отдавал холодом металла, ощущались острые, неровные края. «Отдай Коллекционеру». Долг Марку. Последнее, что он успел им передать, прежде чем Легион вырвал его из кольца Теней. В плен. Виктор сжал мешочек так, что острые грани впились в ладонь. Мы использовали его долг... и он поплатился.

В стороне, прислонённый к стене, лежал шест Виктора из Сребротени. Его серебристый отблеск казался сейчас горькой насмешкой. Он не спас Марка. Не смог остановить Весперу.

— Осмир... — прошептал Павлин, глядя на флакон, а затем на ампулы. — Он... он убил его. Десятого. Прямо там. На том самом месте. Превратил в воздух и воду... за то, что тот хотел освободить всех. Уничтожить метки. — Его голос дрогнул, сдавленный ужасом. — А Источник... это... это часть Десятого? Его сила? Его боль? И эта вода... она чистая. Как до... — Он не договорил, не в силах вымолвить имя новой хозяйки Источника.

Виктор открыл глаза. Его взгляд был пустым, уставшим до самого предела.

— Да, — тихо выдохнул он. Правда, которую они нашли, оказалась страшнее любой лжи. Агора Девяти была построена на убийстве и предательстве. И теперь это знание лежало на них неподъёмным грузом. — И Веспера... она впитала другую силу. Через браслет. Через Анну. После нас. — Он кивнул на ампулы. — Эта... чистая. Последняя капля правды до кошмара.

Тишина вновь сгустилась вокруг, давящая, полная невысказанного ужаса. Они сидели в своём убежище — два израненных подростка с усечёнными именами, окружённые артефактами чужой катастрофы, ставшей их собственной. Они выполнили задание Осмира. Узнали Великую Тайну. Унесли с собой две капли чистой силы Источника — возможно, последние во всём Фидеруме. И что теперь? Мир за стенами насосной станции рушился. Веспера Лекс объявила войну. Анна потеряна. Евгений, возможно, умирает. Марк в руках Легиона.

Павлин осторожно, почти благоговейно взял в руки одну из ампул. Холодное стекло немного оживило его.

— Что нам с этим делать? — спросил он, глядя на мерцающую, чистую субстанцию внутри. — Это... знание? Сила? Шанс? Как мы можем это использовать?

Виктор безнадёжно покачал головой. Он не знал. Его компас, обычно неумолимо указывавший на заражённый браслет Анны, теперь лежал мёртвым грузом. Что это значило? Веспера окончательно вышла из тени? Или компас сломался от невыносимой мощи Источника? Чистая вода в ампуле казалась безмолвной, великой загадкой.

Он разжал ладонь, глядя на врезавшийся в кожу холщовый мешочек.

— Марк... — прошептал Виктор. Боль от ожога сменилась другой, острой, гложущей болью — виной. — Что с ним сделают? Легион... Твоя мать... — Он вспомнил пустой, невидящий взгляд Анны, холодную, стальную решимость Веры. Марк — предатель в их глазах. Контрабандист. Сообщник Заметочников.

Павлин поставил ампулу на место, снова съёжившись.

— Допрос. Тюрьма. Или... — Он не договорил. Или что-то гораздо хуже. Изгнание в Руины? Каторжные работы в шахтах? Смерть? Легион не церемонился с теми, кто угрожал порядку. А Марк угрожал самой основе системы — меткам, контролю...

Виктор снова сжал мешочек. Холод металла смешивался с жаром его ладони.

— Мы должны... — начал он и замолчал. Что они должны? Они были разбиты, загнаны в угол. Враги окружали со всех сторон — и Легион, и Веспера, и, возможно, теперь даже Культ, если узнают, что Источник связан с Десятым. «Цепные Псы теперь будут яростно охотиться на вас». Слова Эола звенели в ушах. Чистая вода в ампулах была бессильна против этой охоты.

Внезапно снаружи, сквозь толщу бетона и ржавого металла станции, донёсся отдалённый, но явный и нарастающий гул. Не пронзительный вой сирены тревоги, а что-то иное... Ровный, мощный гул множества голосов. Как ропот возбуждённой толпы. Или... скандирующий рёв.

Павлин встрепенулся, настороженно подняв голову и уставившись в потолок.

— Что это? Опять нападение? Веспера?

Виктор прислушался. Гул шёл не со стороны тоннелей, а сверху. Со стороны города. С центральной площади или главных ворот. Он поднялся, игнорируя боль в плече и протестующие мышцы, и подошёл к заваленному ящиками «окну» — узкой бойнице, прорубленной в стене. Сейчас там была лишь тьма, но... по тусклому, затянутому смогом небу Нищура ползли отблески мощных прожекторов Легиона. И гул нарастал, приобретая ритмичность, словно тысячи голосов скандировали что-то в унисон.

Его сердце сжалось ледяным предчувствием. Это не было нападением Теней. Это было что-то иное. Что-то публичное. Официальное. Что-то... карающее. Суд.

Он обернулся к Павлину. Его лицо стало жёстким, в глазах вспыхнули одновременно догадка и новый, свежий страх. Он поднял руку с зажатым в ней мешочком.

— Марк, — произнёс он одним-единственным словом, в котором был весь ужас происходящего. — Это началось.

Тихая, украденная передышка закончилась. Фидерум выносил приговор. И им предстояло стать его свидетелями — или найти в себе силы попытаться его остановить.

***

Гул толпы нарастал, сливаясь с монотонным шумом дождя и мерным, леденящим душу гулом сирен Легиона, возвещавших о начале церемонии правосудия. Прожекторы, пронзающие сырую мглу, сошлись на высоком металлическом помосте, куда под конвоем вывели приговорённых. Дождь стекал с их лиц, смешиваясь с грязью и, у некоторых, с беззвучными слезами.

На самом помосте, чуть позади и правее от Веры Неро, неподвижной глыбой стоял капитан Кирион Динами. Его осанка была безупречна, парадный мундир сидел идеально, а лицо являло собой маску ледяного, почти механического спокойствия. Лишь глаза, холодные и аналитические, медленно сканировали толпу, будто взвешивая степень её устрашения и вычисляя очаги потенциального недовольства. Его присутствие здесь, на «шоу» Веры Неро, было красноречивым знаком: это была и его победа, демонстрация мощи его «Цепных Псов», чьи сети в конечном счёте захватили Заметочников.

Марка грубо толкнули вперёд, но он резко встряхнул головой, отбрасывая мокрые чёрные пряди со лба, и сделал шаг сам. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, скользнул по рядам орущих граждан — холодный, оценивающий. Потом этот взгляд нашёл и остановился на бесстрастных зрачках Кириона. Взгляд капитана не дрогнул, в нём не читалось ни триумфа, ни личной ненависти — лишь безразличное подтверждение того, что Марк был всего лишь отработанным материалом, ошибкой системы, которую теперь устраняют.

Где-то на крыше здания напротив, резко выделяясь неестественно прямой спиной на фоне струящегося дождя и копоти дымов, застыла неподвижная, как статуя, фигура Тельдаира Дивита. Его глаза, лишённые всяких эмоций, были прикованы не к приговорённым, а исключительно к фигуре Кириона, словно он вёл какой-то протокол или собирал данные.

Легионеры с подавляющими посохами заняли позиции по бокам помоста, их оружие гудело готовностью подавить любую вспышку магии или отчаянное сопротивление.

Вера Неро сделала шаг вперёд, к самому краю помоста. Её голос, усиленный магическим резонатором, разрезал тишину, наступившую после её появления, подобно лезвию.

— Граждане Фидерума! Пред вами — виновные! — её слова падали, как молоты. — Виновные в предательстве идеалов Агоры Девяти, в сотрудничестве с подпольной ячейкой, в краже стратегических ресурсов города и в посягательстве на его безопасность! Их деяния — клеймо позора, несовместимое с жизнью в лучшем городе мира! По решению Трибунала Агоры, они приговариваются к высшей мере наказания, доступной для павших душ — к изгнанию за пределы Священного Города Фидерум!

Толпа взорвалась новыми, яростными криками одобрения и ненависти. Какой-то остервенелый мужчина швырнул в сторону помоста булыжник, но тот, не долетев, со звоном разбился о невидимый магический барьер, оросив пылью его же собственное лицо. Кирион даже не повернул головы на этот шум, его взгляд продолжал методично, с циничной отстранённостью, изучать сектора площади.

Виктор сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Сквозь гул толпы и шум дождя доносились лишь обрывки фраз Веры Неро, каждая из которых была ударом молота по наковальне несправедливости. Он видел Марка — того самого, кто вытащил их из тоннелей, кто спас их от теней, — стоящего с высоко поднятой головой перед лицом лживого суда.

— Нет... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, хватая Павлина за рукав мокрой куртки. — Это несправедливо! Он... он помогал нам! Городу! Мы должны сказать!..

Павлин, бледный как полотно, сжал его руку в ответ с такой силой, что пальцы хрустнули. Его взгляд был прикован не к матери, командующей этим цирком, а к ледяной, неподвижной фигуре за её спиной — к Кириону Динами.

— Нет, Виктор... — его шёпот был полон настоящего, животного ужаса. — Они не поверят! Он там! Он знает! Он скажет, что мы соучастники! Мать... она... — Павлин не смог договорить, сглотнув ком в горле. Мысль о том, что капитан может указать на него пальцем прямо сейчас, назвав сообщником, парализовала его сильнее, чем страх перед гневом матери-легионера.

Но Виктор уже не слышал. Волна ярости и отчаяния поднялась из самого нутра, сметая осторожность. Он сделал резкий, порывистый рывок вперёд, вырываясь из тени, в которой они прятались.

— Он не виновен! Марк не... — его сорвавшийся, юный голос пробивался сквозь рёв толпы, слабый и жалкий, как писк птенца в грозу.

Его крик утонул в едином глотке ненависти площади. Никто не услышал. Лишь пара ближайших зевак обернулась на него с недоумением и настороженной подозрительностью. Но этот звук уловил кто-то другой. Легионер на краю помоста, один из людей Кириона, резко повернул голову в их направлении. Защитный шлем скрывал его лицо, но было видно, как его рука инстинктивно сжала рукоять подавляющего посоха, а корпус развернулся, готовый к действию.

Виктор отшатнулся, как от удара током, швырнув себя обратно в спасительную тень, за выступ стены. Сердце колотилось в грудной клетке с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется наружу. Бессилие жгло его изнутри, больнее и ядовитее, чем до сих пор ноющий ожог на плече. Он видел его. Видел Кириона. Тот, кто едва не раздавил их на складе, кто объявил на них охоту, теперь стоял там, на помосте, безупречный и невозмутимый, как вершитель судеб, как живое воплощение той беспощадной системы, что сейчас уничтожала их друга.

Техник в стерильном комбинезоне подошёл к первому изгнаннику — раненому мужчине, который едва стоял на ногах. Прибор в его руках напоминал тяжёлый стилус с раскалённым докрасна наконечником. Без всяких предисловий он прижал иглу ко лбу осуждённого. Раздалось резкое, отвратительное шипение, и воздух наполнился сладковатым запахом палёной кожи. Мужчина дико вскрикнул и рухнул на колени. Когда прибор убрали, на его лбу пылал чёткий, обугленный шрам — перечёркнутая девятиконечная звезда. Толпа на мгновение замерла, заворожённая этим актом жестокости, затем гул начал нарастать с новой силой — дикая смесь ужаса и кровожадного одобрения. Кирион слегка кивнул техникам — безразличный, деловой жест, знак продолжать.

Процедура повторилась со следующей жертвой — молодой женщиной. Она стискивала зубы, не издавая звука, но слёзы ручьями текли по её грязному лицу, смешиваясь с дождём. Ещё одна звезда. Кирион наблюдал с тем же бесстрастным видом инженера, оценивающего эффективность работы механизма.

Подошла очередь Марка. Легионер сзади грубо толкнул его вперёд. Марк отстранился от толчка, бросив охраннику взгляд, полный такого немого презрения, что тот невольно отступил на шаг. Марк сам сделал шаг к технику и наклонил голову. В этот миг его взгляд метнулся в сторону, туда, где к стене прижались двое промокших до кости подростков. В его глазах не было ни страха, ни мольбы. Лишь ледяная, обжигающая решимость и… немое предупреждение. Молчите. Затем он бросил быстрый, жгучий взгляд на Кириона. Капитан встретил его взгляд с абсолютным, тотальным безразличием.

— Прими клеймо изгнания, предатель, — безэмоционально буркнул техник.

Прибор с клеймом коснулся лба Шрама. Марк не издал ни звука, лишь резко, со свистом втянул воздух, а его сжатые в наручниках кулаки побелели в судороге. Дымок поднялся от кожи. Когда техник убрал прибор, над самой бровью Марка, рядом со старым шрамом, пылал новый символ — та самая перечёркнутая звезда. Она выглядела особенно зловеще на его и без того суровом лице. Кирион лишь слегка приподнял бровь — единственная, едва уловимая реакция на нечеловеческую выдержку.

Вера Неро сделала шаг к краю помоста, чтобы объявить приговор исполненным и отдать приказ об изгнании. Но Марк опередил её. Он резко выпрямился, игнорируя боль, и обратился не к Вере, а прямо к толпе. Его голос, хриплый от напряжения, но невероятно громкий и наполненный таким презрением, что заглушил даже шум ливня, прорезал площадь:

— Наслаждайтесь вашим «лучшим городом», жалкие рабы Агоры! Наслаждайтесь вашими цепями-метками и ложью, что зовёте свободой! Запомните этот день! — он бросил взгляд на пылающую звезду на лбу раненого товарища, потом — прямо на Кириона Динами, а затем на Веру Неро. — Вы клеймите нас? Вы изгоняете? Ничего! Скоро здесь станет в тысячу раз хуже, чем за вашими проклятыми стенами! Тень уже внутри! Она ест ваш город изнутри, пока вы ставите клейма на лбы тем, кто пытался вас предупредить! Ждите! Ждите Весперу! Ждите Тьму! Она придет за всеми вами!

Его слова упали в гробовую, внезапно наступившую тишину. На крыше напротив Тельдаир слегка наклонил голову в немом вопросе. Его мерцающий взгляд скользнул по толпе, на миг задержавшись на бледных, искажённых ужасом лицах Виктора и Павлина, а затем вернулся к Кириону. Даже Вера Неро замерла, её каменная маска дрогнула — в глазах мелькнуло нечто, похожее на холодный ужас и яростное бешенство одновременно. Толпа оцепенела, ошеломлённая такой дерзостью и зловещим пророчеством. Ропот страха и негодования пополз по площади.

И в этот момент Кирион сделал почти незаметный, плавный шаг к Вере. Он наклонился к её уху, его тонкие губы чуть шевельнулись. Что бы он ни сказал — короткий приказ, ядовитое напоминание, тихий упрёк — это заставило Веру вздрогнуть, как от удара током, и резко выпрямиться. Её лицо вновь стало каменным, а в глазах застыла слепая ярость, направленная теперь не только на Марка, но и, казалось, на самого Кириона, на это давление, которое она была вынуждена принять.

— Молчать, изгой! — её голос взорвался, прорезая тишину как нож, но теперь в нём слышалась фальшь и гнев, подогретый чужим шёпотом. — Ваши лживые угрозы бессильны перед мощью Фидерума! Легионеры! Исполнить приговор! Немедленно! — она бросила взгляд на Кириона, как бы передавая ему инициативу, признавая его власть в этот миг.

Кирион просто кивнул командиру конвоя, едва заметно.

Легионеры грубо схватили Марка и других изгнанников, надели им на головы чёрные мешки и стали сталкивать с помоста вниз, к ожидающим бронированным фургонам с глухими, без окон, кузовами. Двери захлопнулись с оглушительным металлическим лязгом. Сирены Легиона завыли с новой, пронзительной силой. Фургоны тронулись, медленно пробиваясь сквозь расступившуюся толпу, направляясь к Главным Вратам города во мрак, что ждал за ними.

Кирион проводил их взглядом. Выражение его лица не изменилось. Его работа здесь была завершена.

Виктор и Павлин стояли, прижавшись к холодной стене, мокрые, дрожащие и абсолютно раздавленные. Они видели, как фургоны исчезают в ночи. Они видели клеймо на лбу Марка, что навсегда врезалось им в память. Они слышали его страшные, пророческие слова, эхом отдающиеся в их собственных сердцах.

Они видели бесстрастное лицо Кириона Динами — человека, который только что уничтожил их друга.

Они чувствовали ледяное, всепоглощающее бессилие и понимали: их друг ушёл в кромешную тьму по воле их злейшего врага. А его предупреждение о Веспере и грядущей Тьме — это не пустая угроза предателя. Это было проклятие, нависшее над всем Фидерумом. И они стояли посреди этого города, с флаконом воды Источника в кармане и знанием страшной правды, под невидимым, но ощутимым прицелом взгляда капитана «Цепных Псов», совершенно одни.

Когда Виктор машинально, в отчаянии, поднял взгляд, крыша напротив была пуста. Лишь слабый, быстро гаснущий отблеск, похожий на отражение в линзе наблюдательного прибора, мелькнул в том месте, где секунду назад стоял неестественно прямой силуэт.

Прожекторы Легиона, словно уставшие от зрелища, погасли один за другим, оставив площадь в сером, промозглом полумраке. Над ней воцарилась тягостная, промокшая тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя и приглушёнными всхлипываниями или перешёптываниями расходящейся толпы. Люди спешили уйти, сгорбившись, пряча лица от капель и от только что увиденного кошмара. Сырость забиралась под одежду, пробирая до самых костей.

Виктор стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Образ Марка с обугленной звездой на лбу, его ледяное презрение и жуткое пророчество о Веспере горели в его сознании ярче, чем любые прожекторы. Чувство вины и бессильной ярости душило его. Рука сама потянулась к внутреннему карману куртки, где лежала «Энциклопедия Совершенства». Он выхватил её и карандаш, не находя иного выхода для ярости. Обычно ровные, выверенные линии сейчас были кривыми, рваными, бумага промокала и рвалась под нажимом. Он яростно выводил слова, вкладывая в них всю свою боль:

Урок №64: Изгнание Марка «Шрама» — верных изгоняют, палачей — чествуют?

Истина: Легион публично клеймит и изгоняет невинов...

Он не дописал, потому что его осторожно, но твёрдо коснулась чья-то рука.

Рядом тяжело дышал Павлин, его лицо было бледным и потерянным.

— Вик... — начал он, но голос сорвался.

Виктор не слышал. Его взгляд, блуждавший по мокрым камням площади, вдруг зацепился за знакомую, согбенную фигуру, стоявшую чуть в стороне, под каменным карнизом полуразрушенной аркады. Димитрий Таранис. Отец. Он стоял, прислонившись спиной к холодному камню, не пытаясь укрыться от дождя полностью. Его лицо, обрамлённое намокшими прядями седеющих волос, было серым, как пепел. Он просто смотрел на сына. Не махал, не звал. Просто смотрел — и в его глазах читался немой вопрос, смешанный с таким глубоким ужасом и болью, что Виктора передёрнуло.

На какую-то долю секунды Виктор хотел отвернуться, убежать, спрятаться от этого взгляда. Но ноги сами понесли его. Он оторвался от Павлина и короткими, резкими шагами направился к отцу. Павлин, поняв, остался на месте, отвернувшись, делая вид, что рассматривает мокрую стену.

Виктор остановился перед отцом. Капли стекали по их лицам, заливая глаза. Димитрий медленно перевёл взгляд с сына туда, где только что скрылись фургоны, а потом обратно. Его губы дрогнули.

— Виктор... — его голос был хриплым, словно он долго кричал, хотя не издал ни звука. Он снова кивнул в сторону теперь пустой дороги. — Видел?.. — это было не вопросом, а констатацией. Горьким подтверждением самого страшного кошмара.

— Да... — выдавил Виктор, глядя в мокрые камни под ногами. Слов было не найти.

Димитрий вдруг резко шагнул вперёд. Его сильные, привыкшие к работе руки впились в плечи Виктора с такой силой, что тому стало больно. Отец притянул сына ближе, заглядывая ему прямо в глаза, и Виктор увидел в них не упрёк, а животный, неконтролируемый страх.

— Я же говорил... — прошептал Димитрий, и его голос сорвался на надрывной шёпот. — Я же говорил, к чему это ведёт! Вот она... их «справедливость». — Он снова резко кивнул в пустоту за воротами. — Вот она — судьба тех, кто... высовывается. Кто идёт не туда, куда им указали.

Он говорил не только о Марке. Он говорил о Викторе. О его пути, о расследованиях, о тоннелях — обо всём, что превращало его сына в «неудобного».

Пальцы Димитрия всё сильнее впивались в плечи сына, будто он пытался физически удержать его здесь, не дать ему исчезнуть в темноте вслед за фургонами. Голос отца стал тише, но от этого ещё страшнее, полным отчаянной мольбы:

— Сын... Посмотри на него. Запомни. Это ждёт любого, кто... кто становится неудобным. — Он искал слова, чтобы не сказать лишнего. — Я знаю... знаю, что не удержу. Не смогу запереть. Ты... как брат. Не остановишься. — Он сделал болезненную паузу. — Но... будь осторожнее. Умоляю. Пожалуйста. Не дай мне... не дай мне увидеть тебя там.

Последние слова прозвучали как стон. Его глаза, налитые кровью, неестественно блестели — то ли от дождя, то ли от сдерживаемых слёз. Это была не просьба осторожного человека. Это была мольба загнанного в угол отца, только что увидевшего воочию воплощение своего самого страшного страха. Он просил не о послушании, а о шансе.

Димитрий резко отпустил сына, словно обжёгшись. Он отвернулся, поднёс сжатую в кулак руку к лицу, резко вытер щёку — стряхивая дождь или смахивая предательскую влагу. Его плечи слегка вздрагивали. Он больше не смотрел на Виктора. Он просто стоял, прислонившись к мокрому камню, маленький и невероятно уязвимый на фоне мрачной, опустевшей площади, под ледяным дождём. Говорить он больше не мог.

Виктор остался стоять перед ним. Боль от отцовских пальцев на плечах смешалась с ледяной тяжестью, опустившейся на сердце. Слова «Я же говорил...» и «Не дай мне увидеть тебя там» звенели в ушах громче сирен Легиона. Они были горше любого ожога, тяжелее любой утраты. Это был крик души, подтверждение самого страшного кошмара, ставшего реальностью. И этот крик навсегда впился в Виктора, добавив к его ярости и решимости новый, тяжкий груз — груз отцовского страха, который он теперь должен был нести.

Рядом молча появился Павлин, его лицо было мокрым от дождя и немого сочувствия. Они стояли так, трое под дождём, объединённые горем и предчувствием грядущей бури, пока последние люди не покинули площадь Девяти Лучей.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!

Это был не звук, а вибрация, выворачивающая душу наизнанку. Многослойный, нечеловеческий крик пронзил пещеру, разнесясь эхом по самым отдалённым тоннелям. В нём слилось всё: яростный, торжествующий рёв Весперы Лекс, доносившийся из браслета, последний, полный абсолютного ужаса и протеста, вопль самой Анны, и всепоглощающий стон отчаяния — сознания Десятого, которое насильственно вырывали из его стихийной тюрьмы, разрывая на части его разум, растворённый в воде.

Чёрная субстанция Источника, как живая, вздыбилась и обволокла Анну, сжимая её в плотный, пульсирующий кокон. На мгновение в его гуще проступил иной силуэт — высокая, стройная женщина в оплавленных остатках легионерской брони. Её лицо, искажённое всепоглощающей ненавистью и пьянящим триумфом, было обращено к своду пещеры. Браслет на её запястье — нет, уже не на, а в — вплавился в плоть, стал её частью, раскалённым каналом, по которому мощь Десятого, высасываемая из самого Источника, вливалась в неё.

Кокон лопнул.

Веспера Лекс, теперь полностью контролировавшая тело Анны, медленно поднялась. Её движения были плавными, полными новой, ужасающей силы. Она подняла руку — ту самую, с впаянным в запястье артефактом.

И из чёрной, как смоль, воды Источника, из самых трещин в стенах, из теней под ногами сражающихся — вырвались Шепчущие Тени. Но они были больше, плотнее, материальнее. Их формы колыхались и менялись, но в них угадывались когти, клыки, пустые глазницы. Их тихий шепот слился в один оглушительный, ненасытный рёв голода, от которого кровь стыла в жилах.

Первой жертвой стал заметочник-предатель. Он застыл в оцепенении, сжимая в руке передатчик. Тень, больше похожая на клыкастого зверя, набросилась на него. Он успел издать короткий, обрывающийся крик, попытался вымолвить своё имя — но звук захлебнулся. Его тело обмякло, а лицо… лицо расплылось в гладкую, безликую маску за долю секунды. Безжизненная кукла рухнула на камни.

Хаос достиг апогея. Тени, не разбирая ни сторон, ни рангов, набросились на ближайших легионеров и заметочников. Панические крики смешались с рёвом тварей. Солдат, только что целившийся в мятежника, был сбит с ног тенью, принявшей форму гигантского паука. Заметочник, чьи глаза ещё секунду назад горели силой «Разлома», отчаянно отбивался струями воды от двух других тварей, но его магия, казалось, стала слабее, менее концентрированной перед этим древним злом. Бой между людьми прекратился, сменившись всеобщей, животной паникой перед лицом общего ужаса.

— Да начнётся Пир Теней!

Голос, прорвавшийся над всем этим хаосом, был чудовищным сплавом. В нём слышался низкий, победоносный тембр Весперы Лекс, искажённый крик Анны и гулкое, многослойное эхо Десятого. Она стояла над чёрным Источником как королева наступившей ночи. Её рука была всё ещё поднята, а из глаз струился тот же чёрный свет, что и из воды. Пещера превратилась в бойню, где тени пожирали имена и личности, а выжившие, забыв о вражде, отчаянно отбивались, пытаясь просто не стать следующей жертвой в этом пиршестве тьмы.

Веспера Лекс подняла руку, и этот жест был похож на дирижирование адским оркестром смерти.

— Пируйте, дети тьмы! — её чудовищный голос прорезал хаос, разносясь эхом по пещере. — Вот ваша награда за век терпения!

Оторвавшиеся от Евгения и прижатые к груде контейнеров вместе с истекающим кровью Марком, Виктор и Павлин отчаянно отбивались. Виктор яростно вращал свой шест — серебристые вспышки древесины эффективно отсекали щупальца и когти Теней, заставляя их отступать с противным шипением. Но тварей было слишком много, они накатывали волной. Павлин, всё ещё чувствуя жгучий прилив сил «Разлома», создавал водяные барьеры и швырял острые как бритва осколки льда. Но его дыхание сбивалось, силы таяли на глазах. Марк, прижимая ладонь к кровавому пятну на плече, отстреливался из компактного энергопистолета, прикрывая ребят.

— Держись, Пав! — крикнул Виктор, отшвыривая ударом шеста очередную тень, пытавшуюся обвить его ногу.

Евгений, увидев, как его Анну поглотило это чудовище, издал рёв чистейшей, бессильной ярости:

— Анна! Она моя! Верни её!

Он бросился на Весперу, ослеплённый яростью, игнорируя всё вокруг. Плазменный сгусток и острый шип камня вырвались из его рук, устремляясь к ней. Веспера лишь скользнула на него презрительным, нечеловеческим взглядом. Его атаки растворились в воздухе, не долетев и сантиметра. Она лениво махнула рукой. Из мрака у её ног вырвалась огромная, когтистая Тень. Она материализовалась, с грохотом повалила Евгения на камни и принялась терзать, нанося глубокие, кровоточащие раны, пытаясь пригнуть его лицом к чёрной воде Источника. Евгений кричал, отбивался, но его безграничная сила оказалась беспомощна против древнего зла.

Вера Неро, видя полный крах операции, скомандовала холодно и чётко, но её голос слегка дрогнул:

— Отряд Бета! Приоритет — сдерживание! Эвакуация раненых! Огневой вал по крупным аномалиям! Никакой магии вблизи Источника!

Легионеры, дисциплинированные несмотря на ужас, перестроились, создавая огневые коридоры из импульсных разрядов. Сама Вера метким выстрелом из своего карабина отсекла Тень, терзавшую Евгения. Двое легионеров, невзирая на его дикие попытки вырваться, схватили истекающего кровью юношу и потащили к выходу.

— Марк! Надо уходить! — закричал Павлин, видя, как кольцо Теней вокруг них сжимается.

Марк получил свирепый удар когтем по бедру и со стоном рухнул на одно колено.

— Идите к реке! — прохрипел он, указывая стволом пистолета в сторону грота, откуда доносился шепот «Забытых», к арочному проходу, ведущему к Ржавой Реке. — Через ваш проход! Пав, ты сможешь перейти её пока действует разлом!

Веспера Лекс медленно повернула голову в сторону отчаянной группы. Её взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользнул по Виктору, заметив новый шест и старый ожог, по Павлину, оценив его водный дар, по Марку, остановившись на его ране. На её губах застыла ледяная, безжизненная улыбка. Её голос, полный абсолютного презрения, прорезал шум бойни:

— Бегите, щенки. Бегите и расскажите этому городу лжи... Расскажите Хиит... что Веспера Лекс вернулась. Что я помню всё. Её вирусы... её предательство... Расплата близка. А этот Источник... — она обвела почерневшую воду широким, властным жестом, — ...теперь мой трон и моё оружие. Наслаждайтесь последними днями вашего гнилого порядка.

У Виктора и Павлина кровь застыла в жилах. Веспера Лекс! Слова Языковой, её шепот перед побегом, прозвучали в памяти Виктора как похоронный звон: «Ты разорвал нить Весперы Лекс! Её гнев обрушится на тебя раньше!» Леденящий ужас и всепоглощающее чувство вины сдавили горло. Это они. Это они разбудили этот древний кошмар.

— Идите! — ревел Марк, всаживая последние патроны в наступающих Теней и с трудом поднимаясь на ноги. — Я уже нежилец!

Они не хотели бросать его, он он резким жестом своей тени отбросил их к арочному проходу, заставив бежать.

В этот момент взгляд Веры Неро, холодный и безжалостный, выхватил из хаоса его отбивающуюся фигуру. Её глаза, похожие на ледяные шары, за секунду провели молниеносный анализ. Ранен, но жив. Знает эти тоннели как свои пять пальцев. Связан с мальчишками. Контактировал с Заметочниками. Ценный свидетель. Крайне ценный. Её голос, резкий и металлический, прозвучал как удар хлыста, заглушая рёв боя:

— Отряд Альфа! Цель — парень у арки! Оглушение и захват! Живьём! Прикрытие — огневой вал по аномалиям!

Приказ был исполнен с пугающей скоростью и точностью. Несколько легионеров развернулись, и концентрированный шквал импульсных зарядов обрушился не на самого Марка, а точно по кольцу Шепчущих Теней, сжимавшемуся вокруг него. Ослепительные синие всплески энергии вспарывали тьму, выжигая призрачную плоть и заставляя тварей с визгом отшатываться, ненадолго образуя зияющий проход.

Трое легионеров в тяжёлых штурмовых доспехах, не теряя ни секунды, рванули вперёд по образовавшемуся коридору. Их движения были отточены до автоматизма, броня громыхала о каменный пол. Первый из них, не сбавляя шага, с короткой дистанции всадил электрошокер Марку в незащищённую шею, туда, где кожаная куртка расходилась над треснувшей керамической пластиной. Раздался противный, сухой треск разряда. Марк дико взвыл, его тело свела мучительная судорога, и он рухнул на камни, беспомощно дёргаясь.

Второй легионер мгновенно нагнулся, и с лязгом защёлкнул на его запястьях массивные магнитные блокаторы, гася любые попытки колдовать. Третий сковал ему лодыжки прочными стальными наручниками. Пока первый прикрывал отход, встав спиной к наступающим тварям и ведя огонь короткими очередями, двое других грубо взяли обездвиженное тело под мышки и потащили его прочь, к своим позициям. Голова Марка безвольно болталась, его взгляд был остекленевшим и пустым, из горла вырывался лишь прерывистый, хриплый стон. Его ноги волочились по неровному каменному полу, оставляя на пыли две беспомощные борозды. Добыча была взята.

Виктор и Павлин нырнули в тёмный зёв арочного прохода. Позади них с оглушительным грохотом рушились камни — то ли отголоски яростной битвы, то ли прощальный привет гнева Весперы Лекс. Словно сама пещера хотела захлопнуть за ними каменную пасть.

Они почти не помнили, как вскочили на свои воздухаты и помчались через знакомый грот. Призрачные фигуры «Забытых» исчезли — либо развеялись, либо устремились на пир к своему новому повелителю. Теперь своды прорезали лишь другие тени, с шипением и свитом проносившиеся мимо них, спеша на зов.

Впереди, в конце тоннеля, мерцал знакомый зловещий свет. Ядовитая Ржавая Река бушевала, её кислотные воды пенились и бурлили, словно предвкушая новую жертву.

— Я смогу! — крикнул Павлин, его голос сорвался от напряжения. Он всё ещё чувствовал жгучий прилив «Разлома», пляшущий в жилах огнём, который жег и давал силы одновременно.

Стиснув зубы, он сконцентрировался, вытянув вперёд дрожащие руки. Вода послушно вздыбилась, поднимаясь из берегов. С шипящим стоном она закрутилась, сбиваясь в плотную, изогнутую арку, моментально покрывшуюся инеем и превратившуюся в матовый, прочный лёд. На мгновение токсичный поток под мостом затих, подавленный мощью запретного вещества.

Не дыша, они перебежали по зыбкому ледяному кокону, ощущая под ногами зловещую вибрацию реки.

Едва ступив на противоположный берег, Павлин, весь в поту и с трясущимися руками, с трудом выдернул из кармана пипетку с антидотом. Он выдавил единственную каплю себе на метку — и словно кто-то выбил из-под него опору. Сила «Разлома» отступила мгновенно и болезненно, словно обрыв лифта в пропасть. Он с глухим стоном рухнул на колени, едва не теряя сознание от стремительной опустошённости.

Виктор тут же подхватил его, закинув его руку себе на плечи, и почти понёс, бросив последний взгляд на рассыпающийся за их спинами ледяной мост. Они скрылись в спасительной темноте узкого тоннеля, что вёл на поверхность, оставив за спиной адский пир и эхо имени, которое отныне будет преследовать их в каждом кошмаре.

Тем временем, Веспера Лекс полностью утратила интерес к суетливой возне смертных. Она повернулась спиной к хаосу, её взгляд приковала лишь чёрная, пульсирующая гладь Источника. Она медленно подняла руки, и тени, словно живая ткань, стали сгущаться вокруг, сплетаясь в подножие и высокую спинку могучего трона из чистой тьмы.

Без единого слова, не глядя более ни на кого, она начала медленное, торжественное погружение в воды Источника. Тёмная гладь расступилась перед ней, приняла её в себя, как родную. Её силуэт растворялся, впитывая в себя сокрытую силу Десятого, объявляя безмолвную и беспощадную войну всему Фидеруму. Лишь последний шёпот, больше похожий на свист ветра в пустоте, донёсся до тех, кто ещё оставался в пещере:

— Хиит... теперь твой черёд...

Вера Неро наблюдала, как грубые руки легионеров втаскивают обессиленное тело Марка в стройные, но поредевшие порядки отряда. Её взгляд на мгновение — всего на одно короткое, предательское мгновение — метнулся к тёмному арочному проходу, поглотившему тех двоих подростков, лица которых она так и не разглядела. Но тут же вернулся, превратившись в непроницаемую, стальную маска командира, не знающего сомнений.

— Отряд Бета! Прикрыть отход Альфы! Отступаем по маршруту Дельта! Все раненые и пленные — с нами! — её голос, жёсткий и не допускающий возражений, резал командами, наводя порядок на краю пропасти.

Легионеры, действуя с выверенной чёткостью, подхватывали на плечи раненых товарищей и Евгения без сознания, грубо поднимали пленного Марка. Организованно, ведя огонь на отход, они отступали к выходу из пещеры, бросая за спиной это проклятое место. Они оставляли его новой хозяйке — Веспере Лекс, её свите из Шепчущих Теней и жалким, растерянным остаткам Заметочников, проигравшим свою войну в первый же день.

Хотите поддержать автора? Поставьте лайк книге на АТ.
Также напоминаю, что на АТ книги выходят раньше, чем на Пикабу!