Серия «Нетрезвый взгляд»

- Да... - загорался я, - я им щас покажу. Я ИМ, БЛЯДЬ, ПОКАЖУ!

- ДАВАЙ, ПРИЯТЕЛЬ, ПИШИ, ВОТ ТАК!

Так я и стал отшельником. Я и мои друзья теперь словно жили на разных планетах. Пока я просто бездельничал и потрахивал баб, получалось еще терпимо. Все мы любим бездельничать и кого-то трахать. Об этом можно поговорить. Но я писал. Безумные объемы текста. По мере того, как разворачивался сюжет, мне приходилось все больше думать над следующим шагом, чтобы остаться в рамках выбранного жанра или на стыке жанров, и чтобы читатель не обвинил меня в несуразности. Герои романа перестали быть просто текстом. Теперь это были личности, которые вольны поступать лишь в соответствии со своей структурой... В общем, если я не писал, то думал, как развивать сюжет, чтобы вся эта башня текста с грохотом и позором не рухнула... Ближе к вечеру я читал книги других авторов, подпитываясь словами. С людьми мне пока что было общаться не о чем.

Ум мой работал, как никогда. Мою голову посещали совершенно неожиданные идеи. Жизнь поражала глубиной и разнообразием, оттенками и нюансами, загадками и ответами. Меня мучило осознание, что на своей работе я никогда не достиг бы такой ясности мысли. Я не спал с женщинами, неделю не мастурбировал и мне почти не хотелось секса. Я научился направлять энергию вверх, в когнитивную сферу. Стал больше читать нон-фикшена. Джек Лондон в статье "О писательском ремесле" оказался прав: мне эти знания действительно пригодились. Новые факты провоцировали мой мозг писать оригинальные диалоги своим героям и находить занимательные идеи для будущих книг. Будущих? Да, я чувствовал в себе силы написать еще не один роман. Я должен был стать писателем, чтобы жить интеллектуальной жизнью. От мысли, что я опять устроюсь на паршивую работенку, где мой грандиозный внутренний мир снова схлопнется до размеров крохотной точки, меня обдавало холодным ужасом.

- Слушай, Бук, - сказал я как-то, напуганный этой мыслью, - как ты стал писателем? Как ты сумел не сдаться?

- Либо так, либо сдохнуть от безнадежной скуки.

- Здорово... - пробормотал я мрачно.

И написал еще один лист наскоком.

Сотрудница магазина набросилась на высокого мужчину в потрёпанной синей шапке и легкой не по сезону куртке.

- Пидарас!

Она его вытолкала, грозя полицией. Я расплатился на кассе за хлеб, гречку и яйца. Десерт надежно лежал в карманах.

А недавно я украл книгу. Я из тех книгофилов, кто не может пройти мимо книжного. Около полугода я вертел в руках "Демиана". У Гессе я читал "Степного волка" и "Сиддхартху". Обе работы меня впечатлили. "Демиан" был потенциально той книгой, за которой я с удовольствием скоротаю вечер. Но! Триста пятьдесят рублей за тоненькую книженцию с крупным шрифтом. И все-таки каждый раз, когда я брал эту книгу в руки, мне хотелось ее прочесть, хотелось поставить на свою полку. В моей зимней куртке карманы широкие и глубокие. В ней легко помещались книги в мягкой обложке. В ней я мог быть, как джеклондонский Бриссенден. Я смотрел на обложку. Вспыхнувшая в голове идея осенила меня простотой решения. Камер в этом отделе не было. Женщина-продавец консультировала покупательницу в соседней комнате. Я содрал с задней обложки ценник со штрих-кодом, смял в крохотный ком и сунул за книги. Сунул книгу в карман и пошел себе. Никто ничего не заметил.

И вот теперь мне - человеку, которому я позволял так много, приходится отказывать себе в величайшем из удовольствий.

- Давай, - подбадривал я себя, - ты можешь. Бабы утянут тебя на дно. Надо временно отказаться от половых утех и раскопать талант. Вспомни, какое чудо - писать увлекательные истории. Как мозг запускает двигатель, как в голове роятся идеи, сюжеты, диалоги, описания, концепции...

И я заставил себя писать. Воображение бросило мне навстречу необъятное войско жоп и сисек. Страниц через пять я неслабо их проредил. Меня захватил процесс. А потом я и вовсе сообразил, что с ними не надо бороться. Когда в мое мыслительное пространство вторглась очередная красотка, я бежал ей навстречу, расщеплял ее на энергию и бросал в тетрадь.

Дядюшка Фрейд был бы доволен мною.

- Гм, я так всю жизнь писал...

- Это помогает, во-первых, унять внутреннего критика, а еще избавляться от того дерьма, что плавает на поверхности и мешает тебе писать.

- Ну, попробуй.

Я вырвал из середины тетради листы. Поехали... Ага, ага... Господи боже мой! Бабы, бабы, секс, ебля, ляжки, сиськи, поцелуи, бабы, поза сзади, стоны, минет, возбуждающий запах, оргазм...

- Да уж, - выдохнул я, исписав листы. - Как же я мог писать, когда голова забита таким?

Буковски взял со стола листы, просмотрел бегло.

- Похоже, в этой технике что-то есть. Но чем это отличается от обычной твоей писанины?

- Вообще-то ты живешь лучше, чем когда не был призраком, - объяснил я ему на пальцах. - Смотри: тебя не мучают голод и жажда...

- Я и при жизни не слишком нуждался в пище.

- Как алкаши умудряются жить без пищи?

- Алкоголь калорийный.

- Да ладно, сколько там может быть... Ого! Ни хрена себе! Да в этой литрухе суточная норма калорий.

- Ну.

Я не сдавал позиции.

- Ладно, зато тебя не волнуют женщины. Наверное, очень здорово, когда разум не отягощен похотью.

- Я все время смотрю на твоих женщин. Мне бы хотелось спать с ними.

- А я уже не могу... - застонал я, развалившись в кресле. - Нет. блин, я вовсе не лицемерю. Это правда невыносимо. Я от скуки с ума схожу. Раньше, когда мне бывало скучно, я хотел кого-нибудь трахнуть. Трахнуть, как правило. было некого, поэтому я читал, развивал таланты. Это примерно до двадцати семи. Нерегулярно, конечно, все-таки жизнь есть жизнь...

- Это уж точно.

- Я к тому, что мне было интересно. Временами, конечно, накатывала тоска: то одиночество, то безделье. Чаще все сразу. Но были друзья, были книги и было мое искусство. Я поднимал себя на ноги вновь и вновь. Узнавал новое, погружался в увлекательные миры, восхищался сюжетами. Художественная литература всегда была моей страстью. Я проживу практически без чего угодно, но, лиши меня возможности читать и писать, очень скоро мне нечем будет дышать.
Я ушел с работы, поскольку почти там умер. Она поглотила почти всего меня. Сделала все по-хитрому. Сначала мне было там тошно. Я мечтал сбежать к своим книгам. Но я был самонадеян, рассчитывал, что прорвусь, работая над собой в свободное время. Однако из года в год над собой я работал меньше. На этой работе - больше. Меня повысили. Я обрадовался, что появились деньги. Стал посещать места, в которых раньше не мог бывать. Я по-прежнему долго не мог без книг, но сам писал редко. Со временем я внушил себе, а окружающие были со мной согласны, что писательство - мечта дурака, оторванного от жизни. Надо зарабатывать бабки. Изучать акции. Копить на недвижимость. Мутить бизнес, быть солидным. Чтобы была финансовая уверенность. А финансовая уверенность нужна была для того, чтобы бабы тебя хотели. И если бабы тебя хотят, вот тогда ты крут, настоящий мужчина. Литература - отголосок моего детства. Я повзрослел, приспособился к этой жизни. Литература - инфантилизм. Главный критерий состоятельности - уровень твоего дохода. Надо думать об ипотеке, серьезным мужчиной быть. Чтобы у будущего ребенка были самые дорогие памперсы. Тьфу! Вот я перетрахал тут более сотни женщин. И знаешь, что понял? Мир вокруг пизды не вертится. И как же мне теперь тошно, Бук! Мне хорошо, что я это понял, прочувствовал на всех уровнях, но мне так тошно, что я был таким ослом. Нет, не то. Мы учимся, и я получил свой опыт... Видишь, я не могу сформулировать... Я соскучился по самому себе. Вот! Соскучился по себе. Я с работы ушел, чтобы веревку с мылом не покупать. Но лишь сейчас, после всех этих лет работы, тупой никчемной работы, после двух месяцев без нее и после всех этих баб до меня дошло, как меня медленно умерщвляли. Погибнув, отец второй раз подарил мне жизнь. Если бы не квартира, я бы не решился. Или решился, но было бы поздно. И тогда только веревка, мыло... И если бы не все эти бабы в моей постели, то я бы тоже допер до этого не вполне. Работа, бабы... Где тут я и мое искусство? Где моя мысль? Вот так я и понял, Бук, что мир вокруг пизды не вертится.

- Пожалуй, больше не буду называть тебя Малышом.

- Да? - рассмеялся я. - И как ты будешь меня называть?

- Приятель.

- О! За что мне такая честь?

- Ты понял, что мир не вертится вокруг пизды.

- Выпьем за это, что ли?

Мы выпили.

- А какой следующий уровень? - поинтересовался я. - Кем ты будешь меня называть потом?

- Если дорастешь, буду называть тебя мужиком.

- Ха-ха! И что для этого нужно?

- Понять и прочувствовать, что мир не вертится вокруг пизды, но жить и работать ты брошен в мир, который так не считает.

- ХА-ХА, БЛЯДЬ!

Я хохотал так, что слезы лились из глаз. Лучший мой Новый год, наверное.

- С Новым годом, Бук!

- С Новым годом, приятель.

- Президента послушаем?

- Да ну его на хуй.

- Согласен. Достань-ка еще бутылку...

Я рассказал. Всю историю. И еще несколько историй. Гунан осмысливал, водя по сторонам и даже вверх-вниз глазищами.

- Да, - вздохнул он, - своя квартира - это вещь. Не зря я хочу съезжать.

- Да уж, очень удобно.

Не мог же я рассказать ему, что квартира тут ни при чем. Не появись Буковски, дрочить бы мне день ото дня на порно.

Гунан впал в прострацию. На фоне смуглой армянской кожи белки его глаз сверкали. Я поставил перед ним чай.

- Что надумал?

- Повезло тебе с квартирой, - сказал Гунан. Спохватился: - Ох, прости, у тебя же отец погиб.

- Да ладно, я и сам рад.

- А, ну, тогда нормально.

- Ты все еще на диете?

- Нет, забил. Жру все подряд.

Я выдал ему конфет. Гунан внимательно рассмотрел изображение трех медведей в лесу.

- Ты другие конфеты ешь?

- Нет. Я покупаю один вид конфет, зефира и печенья.

- В меня бы уже не лезло одно и то же.

- В том и прикол. Когда не лезет, организм получает отдых.

- А-а-а...

- Что нового на районе?

- Не знаю. Я целыми днями на работе. Братан, я так заеба-ался...

- Понимаю, - ответил я.

Я все еще помнил, как это было, но как-то смутно. Так, всего-навсего несколько изображений, подернутых легкой дымкой. Почти никаких эмоций и впечатлений. Так в свое время стерлась из памяти школьная жизнь. Теперь на ее пространстве осколки воспоминаний, имеющие значение в контексте сравнения с настоящим, но на него не влияющие. Точность интерпретаций, кстати, спустя столько лет подлежит сомнению.

- Ты вроде бы собирался менять работу, - напомнил я.

- Да-а-а... Но мне написала Даша.

- Кто?

- Девчонка, из-за которой я в прошлый раз головой поехал.

- Ого! И чего она?

- Ну, вообще-то она написала мне вместе с мамой. Они на мои соцсети залипли. Засыпали меня комплиментами: как я хорошо выгляжу и все такое. Короче, мы с ней заобщались. Она сейчас в общепите работает, где я был раньше. Там мама у нее управляющая. Предложили мне у них подработать. Знают, какой я ас, ха-ха!

- Ты согласился?

- Да, я уже отработал с ними две смены.

- А тебе оно надо?

- Знаешь, братан, деньги лишними не бывают!

- Знаю, но я скорее повешусь, чем в ближайший год куда-то пойду работать. Если дать себе волю, жизнь может стать потрясающе сладкой.

- Ты бы видел, как мы там прикалываемся!

Гунан минут двадцать рассказывал, как они там прикалываются. В основном - фуфло. За весь рассказ один интересный персонаж, не считая Гунана - совсем юная сотрудница с очевидными психологическими проблемами. Надо быть осторожнее с общепитами.

- У нее реально с головой не в порядке! - вещал Гунан. - Я как-то похвалил ее за сделанный гамбургер. А она смотрит на меня, не моргая, и говорит так медленно-медленно: "Спасибо. Ты правда думаешь, что я хорошо делаю гамбургеры?". И совсем близко ко мне подходит. Она все время близко ко мне подходит и говорит вот так. А на прошлой неделе спрашивает: "Можно я тебя обниму?". "Иди ты на фиг!", - сказал я ей.

- Она симпатичная?

- Да, но на голову шизанутая. Из дома только на работу выходит. У нее дикий комплекс неполноценности плюс социофобия.

- Тебе бы работать психологом.

- Братан, да по ней видно!

После того, как буря в башке у Гунана стихла, ему доставляло радость тыкать пальцем в несчастных, чья психика проживала не лучшие времена. Поначалу, едва оклемавшись после полета с четвертого этажа, он еще сохранял сочувствие к таким людям. Наверное, чувствовал с ними близость. Прошло время. Безумный летчик, вернувшись к нормальной жизни, запустил процесс сепарации. Теперь он нормальный, а они - психи. Раз он смеется над психами, значит, у него самого с головой порядок. Несчастный не понимал, что безумны все. И с ростом цивилизации уровень безумия возрастает. Человечество и безумие связаны неразрывно. Безумие - это почва, в которую мы все поголовно пустили корни. Чтобы созданная структура не рухнула, мы делим безумие на норму и сумасшествие. Говорим о психиатрической помощи, антихрупкости, приспосабливаемости. Мы приспосабливаемся к безумию, потому что нам страшно пойти и сдохнуть...

- Так что ты с этой Дашей?

- Не знаю, братан... Да мы просто дружим с ней! Она мне, если честно, больше вообще не нравится.

- Ну да, и поэтому ты в свой выходной идешь работать у нее в жраловке.

- Да я просто соскучился по общепиту! У меня там была шикарная должность. Я иногда час или два в день сидел у себя в кабинете играл в приставку. Давал распоряжения. Потом у меня случился психоз, и меня выгнали. Бля-я, ха-ха! Я тогда думал, что у меня гонорея или что-то еще. В больнице мне сказали сдать сперму. Я купил в аптеке специальную баночку, прихожу на работу и говорю парню за кассой: "Меня не беспокой, я пошел в туалет, мне надо сдать сперму". Он уставился на меня, а я зашел в служебный туалет. Минут десять не мог управиться. Наверное, волновался. Сотрудник тот постучался: "Ну как, получается?". "Да что-то он не встает", - говорю я ему. "Я тебе сейчас порнуху включу!". Я думал, что это шутка, а он реально включил порнуху. Слышу из коридора: "Да, да, еще, о-о-о!". У меня встал, я кончил.

- Крутая история.

- Ага. Ладно, мне пора ехать. Давай, удачи.

- Никаких больше летающих книжек, Бук, - предупредил я призрака, когда мы остались наедине.

- Какие проблемы, малыш, какие проблемы...

- Ты там медитировала?

- Ага... - проговорила она. - Слушай, что у тебя за прикол такой?

- В смысле?

Она показала себе за спину.

- Там книга висит над креслом. Страницы переворачиваются. Она на невидимых ниточках или что?

Я включил дурака.

- Ха-ха-ха! Не бывает летающих книг! - сказал я громко.

- Я, по-твоему, сумасшедшая? Идем покажу.

Все еще голые, мы прошлепали в кухню. То есть сделали три больших шага в кухню. На столике возле кресла лежала книга "По ком звонит колокол". Я ее так и не прочитал.

- Она была в воздухе! - гнула свое шатенка, обвиняюще тыча в обложку пальцем.

- Если и так, она явно исчерпала свой заряд. Смотри.

Я подбросил и поймал книгу, протянул гостье. Она осторожно взяла, тоже подбросила. Книгу упала на пол.

- Вот сука, - сказал Буковски. - Это лучшая книга Хэми.

Я вернул книгу на место.

- Беги в постель, - скомандовал я. - Я принесу чай, конфеты и ноутбук. Включу что-нибудь веселое.

- Да знаешь, мне вообще-то уже пора.

- Ты же не испугалась летающей книги?

- Так она правда летала?

- Ну, если ты так уверена...

- Я уже ни в чем не уверена...

Я проводил ее до двери. На длительное знакомство женщины не навязываются, да мне оно и не нужно. Женщин так много, а я один и всего лишь смертен...