user11233526

В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.

Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.

У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.

— Встань в круг, — скомандовал Отец.

Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.

Она оглянулась на своих "защитников".

Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.

Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.

Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.

Влажный туман

Истуканы не стояли ровно. Они кренились под разными углами, словно пьяные великаны, заглядывающие в круг.

Элиф подняла голову, и вуаль на мгновение прилипла к её губам от влажности.

Лица идолов были вырезаны грубым, варварским инструментом, но с пугающей выразительностью. Глубокие глазницы, в которых скапливалась дождевая вода, смотрели на неё с голодным ожиданием. Разинутые рты, полные деревянных клыков, застыли в вечном крике. Это были не милосердные южные боги в мраморных храмах. Это были древние духи чащобы, которые требовали платы за проход.

Элиф поежилась. Сквозь свадебное платье сырость пробирала до костей. Ей казалось, что туман — это дыхание этих истуканов.

В стороне, жалкой кучкой, стояли люди.

Это были крестьяне из ближайшей деревни, которую отец еще считал своей собственностью. Человек тридцать: старики, женщины, несколько угрюмых мужиков. Их согнали сюда силой, как скот, чтобы они стали свидетелями. Чтобы потом, в тавернах, они рассказывали, как Князь "благородно" отдал дочь ради мира.

Но выглядели они не как благодарные подданные.

Они жались друг к другу плотной серой массой, стараясь стать меньше, незаметнее. Их глаза были полны животного ужаса. Старая бабка в платке неистово крестилась скрюченной рукой, глядя в туман. Мужик рядом с ней сплюнул через левое плечо три раза, сжимая в руке какой-то амулет.

— Зачем они здесь? — спросил Кай, выходя из кареты и брезгливо отряхивая рукав. — Воняют.

— Протокол, — коротко бросил Князь. Он нервничал. Его глаза бегали, он постоянно поправлял воротник, словно тот его душил.

Элиф посмотрела на крестьян. Они боялись не Тотемов. Эти деревянные чурбаны стояли здесь всегда, местные привыкли к ним, может, даже тайком приносили им молоко и хлеб.

Нет.

Их трясло от того, кого они ждали.

Сквозь туман до Элиф донеслись обрывки их шепота.

— ...Северный ветер...

— ...Черные дьяволы...

— ...заберут... сожрут...

Они знали, кто придет из леса. Слухи о жестокости викингов, о Ярле, который не знает пощады, были для этих простых людей страшнее любой адской кары. И тот факт, что даже их Князь приехал сюда отдавать собственную кровь, только усиливал панику. Если власть имущие откупаются своими детьми, что ждет простых смертных?

Атмосфера была липкой, как паутина. Страх висел в воздухе капельками влаги, оседал на одежде, проникал в легкие.

Элиф стояла одна, отделенная от крестьян своим белым платьем, а от семьи — предательством. Туман клубился у её ног, словно пытаясь утащить её под землю еще до начала ритуала.

И вдруг ветер стих. Абсолютно.

Деревянные истуканы, казалось, подались вперед. Туман замер. Крестьяне перестали шептаться.

Лес перестал дышать.

«Началось», — подумала Элиф, и её пальцы под тканью платья инстинктивно сжались в кулак.

Жрец Гнили

Из-за широкой, мшистой спины центрального истукана отделилась тень. Она двигалась не плавно, а дергано, словно сломанная марионетка.

Когда фигура шагнула ближе, раздвигая клочья тумана, отец Элиф невольно отступил на шаг, и его рука потянулась к носу, прижимая надушенный батистовый платок. Кай скривился, сплюнув в траву.

К ним вышел Волхв.

Он был полной противоположностью южным священникам в их белоснежных рясах и золотых митрах. Этот человек, казалось, выполз из самой утробы гниющего леса. Его возраст было невозможно определить: лицо скрывала корка грязи и густая, свалявшаяся в войлок борода, в которой запутались сухие ветки и жухлые листья.

На его впалой груди, поверх лохмотьев из невыделанных шкур, гремело ожерелье. Но не из жемчуга или камней. Это были мелкие, желтоватые птичьи кости, нанизанные на жилы, и сушеные вороньи лапы, которые постукивали друг о друга при каждом шаге. Клац-клац-клац.

Но самым жутким были его руки.

Он закатал рукава до локтей. Его кожа была черной. Не от природы, а от слоя сажи, жирной земли и чего-то бурого, напоминающего засохшую кровь жертвенных животных. Эти руки выглядели обугленными, мертвыми, но пальцы двигались с пугающей ловкостью, перебирая амулеты на поясе.

От жреца исходил удушающий смрад — запах старого кострища, прогорклого сала и немытого тела. Запах гнили.

— Дар... — просипел он. Его голос звучал как шуршание сухих листьев. — Север ждет дара.

Он не поклонился Князю. Для него этот вельможа в бархате был ничем. Он смотрел только на Элиф.

Волхв начал обходить её по кругу. Он двигался крадучись, сутулясь, словно гиена. В руках он держал пучок тлеющих трав, от которых валил едкий, горький дым.

Он махал пучком, окуривая Элиф. Серый дым проникал под вуаль, щипал глаза, забивал горло. Элиф хотелось закашляться, отшатнуться от этого грязного существа, нарушающего её личное пространство, но она стояла не шелохнувшись, как изваяние.

Жрец подошел совсем близко. Элиф видела его мутные глаза с красноватыми белками. Он шумно втянул воздух носом, почти касаясь лицом её плеча.

Князь за её спиной издал звук сдавленного отвращения, но промолчал. Он не смел прерывать ритуал, боясь, что варвары могут развернуть коней, если «духи» будут недовольны.

— Невеста пахнет страхом, — прокаркал Волхв, и в его голосе прозвучало извращенное удовлетворение. — Сладким, липким страхом.

Он захихикал, и этот смех перешел в булькающий кашель.

— Богам это нравится. Боги любят, когда дар дрожит. Страх делает кровь вкуснее.

Он провел своей черной от сажи рукой в опасной близости от её белого рукава, словно желая запятнать чистоту, но в последний момент отдернул пальцы.

Элиф смотрела прямо перед собой, поверх его сальной макушки, в пустые глазницы деревянного тотема.

Она слышала слова жреца, но они не трогали её душу.

«Ты ошибаешься, старик, — холодно думала она. — Моё сердце бьется часто не из-за твоих костей и дыма. Я не боюсь ни твоих деревянных истуканов, ни твоих проклятий».

Страх, который сковывал её тело, был рациональным, холодным и острым.

«Я не боюсь вас, духов леса. Вы — сказки для крестьян. Я боюсь того, что сделают со мной люди из плоти и крови. Я боюсь боли. Я боюсь стать рабыней. Я боюсь забыть, кто я такая».

Жрец, не дождавшись от неё ни крика, ни обморока, разочарованно цокнул языком.

— Холодная, — сплюнул он под ноги. — Как рыба. Но огонь придет. Огонь уже здесь.

Он резко отскочил от неё и указал скрюченным пальцем в сторону туманной чащи.

Земля дрогнула снова. На этот раз сильнее. Элиф поняла, что Волхв был лишь прелюдией. Настоящий кошмар только начинался.

Ожидание смерти

Жрец отступил в тень, оставив за собой шлейф смрада. Теперь Элиф стояла одна в центре круга, образованного скалящимися истуканами.

Время, казалось, превратилось в густую смолу. Секунды падали тяжело, медленно, каждая из них могла стать последней.

Кая здесь не было. Он остался в тепле и безопасности родового замка — доедать свои яблоки, пить вино и примерять роль единственного наследника. Ему это представление было не нужно. В этом была своя жестокая логика: брат уже вычеркнул её из жизни, как стирают чернильную кляксу.

У сломанной кареты, похожий на нахохлившуюся промокшую птицу, стоял Отец.

Элиф смотрела на него сквозь вуаль. Она видела, как дрожат его пальцы в дорогих кожаных перчатках. Они безостановочно, нервно теребили золотую застежку на шее.

Щелк. Щелк. Щелк.

Этот тихий металлический звук в мертвой тишине леса раздражал, как скрежет ножа по стеклу.

Отец не смотрел на Север. Он поминутно оглядывался назад, на размытую колею, ведущую к югу. В его взгляде металась трусливая, жалкая надежда: а вдруг никто не приедет? Вдруг варвары забыли, погибли, передумали? Тогда можно будет развернуть коней, вернуться домой и сказать, что духи отвергли жертву.

Но в ту же секунду в его глазах вспыхивал другой ужас: если они не приедут, сделка сорвется. И тогда вместо «мира» придет война, которая сожжет его земли дотла.

Он застрял между желанием спасти свою душу и желанием спасти свою шкуру. И шкура, конечно, перевешивала.

— Отец, — тихо позвала Элиф.

Он дернулся, но не посмотрел на неё. Он сделал вид, что очень внимательно изучает грязь на своих сапогах.

Ветер сменился. Теперь он дул прямо из чащи, ледяной, пронизывающий. Тонкий свадебный шелк, мокрый от тумана, мгновенно остыл, прилипая к коже ледяным панцирем. Элиф обхватила себя плечами, пытаясь унять дрожь. Губы её посинели.

Никто не двинулся с места.

У кареты стояли лакей и кучер. На плечах отца лежал тяжелый, подбитый мехом плащ. У него в карете были запасные одеяла. Но никто не предложил ей согреться.

Элиф поняла. Это не было забывчивостью.

Вещь, которую продали, больше не принадлежит хозяину. Зачем тратить на неё тепло? Зачем пачкать шерсть?

Она стала отрезанным ломтем. Чужой. Она стояла на земле своих предков, но для этих людей она уже умерла. Давать покойнику плащ — дурная примета и пустая трата.

Элиф медленно опустила руки. Дрожь никуда не делась, но гордость заставила её выпрямиться. Если они хотят видеть, как она мерзнет, она не доставит им такого удовольствия. Она застынет. Станет такой же холодной и бесчувственной, как деревянные идолы за её спиной.

Она перевела взгляд на лес.

Стена деревьев в тумане казалась живой. В переплетении черных веток, в глубоких тенях у корней ей мерещилось движение.

Там что-то было. Кто-то смотрел на неё из мглы, оценивая. Ждал, пока её страх "настоится", как вино.

— Выходят... — прошептала какая-то крестьянка из толпы за её спиной.

Тень в лесу отделилась от ствола и сделала шаг вперед. Элиф перестала дышать. Ожидание закончилось. Смерть, или то, что было хуже её, пришла за своей платой.

— Я должен лично убедиться, что передача пройдет по протоколу, — буркнул он, усаживаясь и расправляя полы плаща. — Гримм не получит ни одного лишнего медяка, если будет искать повод придраться.

Элиф сидела, вжавшись в угол. Её вуаль была откинута, но отец старательно избегал смотреть ей в лицо. Он смотрел в окно, на грязь, летящую из-под колес.

Ситуация была абсурдной до тошноты. Она ехала навстречу своей гибели, к диким варварам, которые могли убить её в первую же ночь. А напротив сидел человек, который это устроил, и скучал.

Скука и ужас сплелись в тугой узел в животе Элиф. Ужас был холодным, липким, он сжимал сердце каждый раз, когда карета замедляла ход. «Неужели уже приехали?» А скука была тягучей, серой, как этот бесконечный дождь.

— Проклятые дороги, — проворчал отец, когда колесо снова угодило в глубокую выбоину, и карета накренилась. — Сколько раз я говорил казначею выделить средства на ремонт восточного тракта? Все разворовали, мерзавцы.

Элиф посмотрела на него с немым изумлением.

Он говорит о дорогах. Он беспокоится о казначействе. Он везет свою дочь, одетую как жертвенный агнец, на встречу с чудовищами, но его волнует грязь на колесах.

— Тебе холодно? — вдруг спросил он, не поворачивая головы.

— Нет, — солгала Элиф. Ей было холодно до костей, несмотря на слои тяжелой парчи. Холод шел изнутри.

— Хорошо. Товар должен быть... сохранным. Не хватало еще, чтобы ты слегла с лихорадкой до прибытия.

Товар. Опять это слово.

Отец достал из кармана плоскую серебряную флягу, сделал долгий глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. Запах вина в тесной кабине стал резче.

— Ты должна понять, Элиф, — заговорил он вдруг, словно оправдываясь перед невидимым судьей. — У меня не было выбора. Северяне стали слишком сильны. Если бы они пошли войной... они сожгли бы всё дотла. И тебя бы всё равно забрали. Только не как жену, а как трофей при разграблении. А так... так у тебя будет статус.

Элиф молча перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Она крутила на пальце невидимое кольцо.

— Статус заложницы, — тихо поправила она.

Князь дернулся, словно от зубной боли.

— Статус Княгини Севера! — повысил он голос. — Если ты будешь умной... Если будешь послушной... Ты сможешь жить в достатке. У Гримма много золота.

— Как у мамы? — спросила она.

Это было запрещено. Удар ниже пояса. В тесной карете повисла тишина, тяжелая, как надгробная плита.

Отец медленно повернул голову. Впервые за всю поездку он посмотрел ей прямо в глаза. Элиф увидела, как расширились его зрачки, как скривился рот в гримасе старой, незажившей боли. В полумраке кареты, в белом платье, она снова была Лилит — той, кто разбила его жизнь.

— Твоя мать была дурой, — выплюнул он. — Она не ценила того, что имела. Не повторяй её ошибок. Смирение — вот добродетель женщины. Смирись, и выживешь.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Карету снова тряхнуло. Элиф прижалась лбом к холодному запотевшему стеклу.

За окном проплывали черные скелеты деревьев. Лес становился гуще, темнее. Они приближались к границе. К тому месту, где заканчивались владения её отца и начиналась земля, где правили только сила и сталь.

Скука исчезла. Остался только чистый, кристаллизованный ужас.

Она посмотрела на профиль отца — обрюзгший, уставший, безразличный. И поняла, что в этой карете она сидит с мертвецом. Он умер внутри много лет назад. А то, что осталось — лишь пустая оболочка, выполняющая функции Князя.

И скоро эта оболочка передаст её в руки живых, голодных зверей.

Сломанное колесо

— ХРЯСЬ!

Звук был таким, словно гигант переломил сухую кость о колено. Карету резко подбросило вверх, затем швырнуло вправо с тошнотворной силой.

Элиф больно ударилась плечом о деревянную обшивку, а отца инерцией швырнуло на неё. Его локоть врезался ей в ребра, из выбитой из рук фляги выплеснулись остатки вина, красными пятнами окропив пол.

Карета заскрежетала днищем по камням и замерла под опасным, уродливым углом.

— Проклятье! — взревел отец, отталкиваясь от стенки. — Какого дьявола?!

Снаружи слышалось ржание испуганных лошадей и отчаянные крики кучера, пытающегося удержать упряжку.

Дверца, теперь смотрящая в небо из-за крена, распахнулась. В проем заглянуло перекошенное от страха лицо лакея. С его шляпы стекали струи воды.

— Ваша Светлость! Колесо... Ось не выдержала... Дорогу размыло!

Отец выбрался наружу, рыча ругательства. Элиф, подобрав тяжелые юбки, последовала за ним. Помощи ей никто не предложил — лакей был слишком напуган гневом хозяина, а отцу было не до неё.

Она спрыгнула в грязь.

Ботинок тут же ушел в чавкающую, холодную жижу по щиколотку. Дождь, мелкий и ледяной, мгновенно пропитал капюшон её дорожного плаща. Подол белоснежного подвенечного платья, который она так берегла все эти часы, коснулся земли. Жирная серая грязь жадно вцепилась в дорогой шелк, ползя вверх, как гангрена.

Элиф запахнула плащ плотнее, но от промозглости не спастись. Холод был везде.

Она посмотрела на карету. Заднее правое колесо разлетелось в щепки. Спицы торчали во все стороны, как поломанные ребра. Карета осела в глубокую колею, полную мутной воды.

Кучер, старый слуга, который возил Князя еще до рождения Элиф, стоял перед хозяином, сжимая в руках шапку. Дождь хлестал его по седой голове, но он даже не щурился, глядя на побагровевшее лицо Князя.

— Идиот! — орал отец, его голос перекрывал шум дождя. — Безмозглый старый осел! Куда ты смотрел?! Я же говорил — объезжай ямы!

— Тьма, Ваша Светлость... Размыло всё... Не видно дна... — лепетал кучер.

Князь ударил его перчаткой по лицу. Не сильно, но унизительно.

— Молчать! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Элиф стояла чуть в стороне, обдуваемая ветром. Она смотрела на отца, ожидая, что он спросит: "Ты не ушиблась?" или "Ты не замерзла?". Ведь в карете её сильно тряхнуло. Ведь она стояла в тонком шелке посреди болота.

Но Князь не смотрел на дочь. Он смотрел на сломанную ось, и в его глазах крутился счетчик монет.

— Мы застряли! — бушевал он, расхаживая взад-вперед и разбрызгивая грязь сапогами. — На ремонт уйдут часы! А варвары не любят ждать!

Он схватил кучера за мокрые лацканы кафтана и встряхнул.

— Ты знаешь, сколько мне это будет стоить?! Если мы опоздаем к Тотемам... Если Гримм решит, что я проявил неуважение... Он поднимет цену дани! Или откажется от понижения налога!

Элиф почувствовала, как что-то внутри неё окончательно обрывается.

Вот оно. Истина, очищенная от шелухи "отцовского долга" и "заботы о безопасности".

Он не волновался, что карета могла перевернуться и покалечить её.

Его не заботило, что её свадебное платье — символ её чистоты — теперь превратилось в грязную тряпку.

Его не волновало, что она стоит под ледяным дождем, дрожа от холода.

Его волновала неустойка.

В его голове её жизнь была просто строчкой в бухгалтерской книге. И сейчас, из-за поломки колеса, эта строчка могла стать убыточной.

— На коней! — рявкнул отец, отпихивая кучера. — Пересаживаемся на верховых. Отрежьте постромки!

— Но, Ваша Светлость, — робко подал голос лакей, — Госпожа Элиф... она в платье... ей будет трудно верхом... и седла мокрые...

— Плевать! — отрезал Князь, поворачиваясь к ним спиной и направляясь к лошадям. — Пусть едет хоть на крупе. Мы не потеряем золото из-за того, что девчонке неудобно.

Элиф стояла неподвижно. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с грязью, прилетевшей из-под сапог отца.

Кай часто бил её. Он щипал, толкал, дергал за волосы. Но синяки проходили. Физическая боль была понятной, она делала её злее.

Но этот бытовой, будничный цинизм отца был страшнее побоев. Это было полное, абсолютное расчеловечивание. Он только что, на глазах у слуг, взвесил на одних весах её здоровье и кошелек с золотом. И золото перевесило с таким грохотом, что у Элиф заложило уши.

Она медленно подошла к лошади, которую дрожащими руками отпрягал кучер.

— Помоги мне, — сказала она тихо.

Старик посмотрел на неё с виной и ужасом, подсаживая в седло. Холодная, мокрая кожа седла обожгла ноги сквозь тонкую ткань. Подол грязного платья тяжело свисал вниз.

Элиф взяла поводья. Она посмотрела на спину отца, который уже вскарабкался на своего коня.

«Я запомню этот дождь, папа. Я запомню каждую монету, которую ты сэкономишь. И однажды я верну тебе этот долг. С процентами».

Она ударила пятками бока лошади и поехала следом, не оглядываясь на сломанную карету, оставшуюся в грязи, как символ её сломанной жизни.

Последний ночлег

Сумерки на границе были не синими, а грязно-серыми. День угас, так и не разгоревшись, уступив место сырой, промозглой ночи.

Кавалькада остановилась у приземистого, покосившегося строения, которое гордо называлось «Постоялый двор "У Крайнего Камня"». Дальше, за черной полосой леса, начинались спорные земли. Дикие земли. Владения северных кланов.

Князь, не глядя на дочь, распорядился насчет комнат и скрылся в лучшей из них, приказав принести ужин туда. Элиф досталась конура под самой крышей.

Когда дверь за ней закрылась, она прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Но дышать было нечем.

Комната была крошечной, с низким потолком, о который она чуть не ударилась головой. Стены, сколоченные из грубых досок, были покрыты пятнами плесени и жира. В углу стояла кровать с соломенным матрасом, накрытая засаленным одеялом, к которому страшно было прикасаться.

Но хуже всего был запах.

Пахло кислым, пролитым пивом, застарелым потом, мочой и жареным луком. Этот запах въелся в дерево, в пол, в саму суть этого места. Это был запах безнадежности и дешевого забытья.

Элиф не стала раздеваться. Она даже не сняла грязный дорожный плащ. Сняв лишь промокшие насквозь сапоги, она села на край кровати, поджав ноги, словно боялась, что из щелей в полу полезут крысы.

Она задула сальную свечу — темнота казалась чище, чем то, что она освещала.

Но темнота не принесла тишины.

Стены здесь были тонкими, как пергамент. Они не защищали ни от холода, ни от звуков чужой жизни.

Снизу, из общего зала, доносился гул голосов, взрывы пьяного хохота и стук кружек. Там солдаты её отца пропивали жалованье вместе с местными бродягами, празднуя, что завтра избавятся от обузы.

Слева, за дощатой перегородкой, кто-то храпел так, что вибрировал пол.

Но страшнее всего было справа.

Оттуда доносился ритмичный, скрипучий звук старой кровати. Скрип-скрип-скрип. Тяжелое мужское дыхание и глухие удары тела о тело. А затем — женские стоны. Это не были стоны наслаждения, о которых писали в любовных романах из отцовской библиотеки. Это были звуки грубой, торопливой работы. Или животной страсти, в которой не было ни капли нежности, только трение и пот.

— Давай... повернись... — прорычал мужской голос за стеной, и за этим последовал звук пощечины и вскрик.

Элиф закрыла уши ладонями и зажмурилась.

Во дворце её оберегали от этого. Она жила в башне из слоновой кости, где слуги ходили бесшумно, а запахи были цветочными. Отец хотел, чтобы она оставалась чистой монетой для торгов.

Но теперь покров был сорван. Вот она, настоящая жизнь на границе. Грязь, насилие, похоть, дешевое пиво.

Она убрала руки от ушей. Нет. Она не будет прятаться. Ей нужно привыкать. Туда, куда её везут, будет еще хуже. Там правят мужчины, которые берут то, что хотят, и не спрашивают разрешения.

«Я еду в ад, — подумала она, глядя в темноту. — Но я не обязана быть грешницей, которую варят в котле. Я могу стать чертом с вилами».

Её рука скользнула в вырез платья, под тугой корсаж. Пальцы коснулись холодного металла.

Она вытащила маленький нож.

Он выглядел смешно в сравнении с мечами и топорами, которые носили её охранники. Узкое лезвие, не длиннее пальца, костяная ручка. Отец использовал такие ножи для заточки гусиных перьев в кабинете. Канцелярский инструмент. Вещь для того, кто пишет приказы, а не для того, кто убивает.

Но лезвие было острым, как бритва. Элиф сама точила его о камень камина последние три ночи.

Она провела большим пальцем по плоской стороне стали. Металл холодил кожу, даря странное успокоение. Это была единственная вещь в мире, которая принадлежала ей. Не отцу, не мужу, не Ярлу. Ей.

За стеной кровать скрипнула в последний раз, раздался протяжный, утробный стон, и всё стихло, сменившись тяжелым сопением.

Элиф сжала рукоять.

Её пальцы были тонкими, а запястья хрупкими. Она не сможет победить в бою на мечах. Она не сможет удержать лошадь, как Стен.

Но чтобы вонзить это жало в яремную вену или в глаз, много силы не нужно. Нужно только, чтобы враг подошел достаточно близко. Нужно только, чтобы он перестал видеть в ней угрозу.

— Ярл Гримм, — прошептала она в спертый, вонючий воздух комнаты. — Сыновья. Дикари.

В её воображении вставали огромные фигуры в шкурах, о которых рассказывал Кай. Медведи, пожирающие плоть.

— Пусть приходят, — продолжила она беззвучно. — Пусть думают, что я — залог мира. Что я — белая голубка, которую можно ощипать.

Она поднесла лезвие к глазам, ловя в нем тусклый отблеск луны, пробивающийся сквозь щель в ставне.

— Я не буду овцой. Я буду костью у них в горле. И если мне суждено умереть на Севере, я заберу кого-нибудь с собой.

Элиф вернула нож на место, к сердцу. Лезвие неприятно уперлось в ребро, но эта боль отрезвляла. Она легла на грязное одеяло, свернувшись клубком, но не закрыла глаза.

В эту ночь на постоялом дворе умерла напуганная принцесса, и начала рождаться та, кому суждено переписать законы крови.

У Тотемов

Утро было серым, словно мир потерял все краски. Туман стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Он глушил звуки, скрадывал расстояния и превращал деревья в уродливых горбатых призраков.

Карета с трудом выползла на широкую поляну посреди векового леса. Здесь, на нейтральной земле, стояло древнее капище.

— Приехали, — буркнул отец, не глядя на дочь. Его лицо было бледным, руки нервно теребили застежку плаща. Он хотел, чтобы всё закончилось быстрее.

Элиф вышла из кареты. Её сапоги утонули во влажной траве. Ветер тут же налетел, дергая подол её испачканного грязью свадебного платья, пытаясь сорвать с лица белую вуаль.

Она подняла голову.

В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.

Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.

У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.

— Встань в круг, — скомандовал Отец.

Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.

Она оглянулась на своих "защитников".

Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.

Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.

Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.

Справа, на участке соседа, царила осень.

Репа Вышаты, так бодро взошедшая по весне, остановилась. Её листья, бледно-салатовые, с желтыми прожилками (хлороз — нехватка азота и железа), безвольно лежали на земле. Кончики сохли и скручивались в трубочки. Земля под ними потрескалась, став похожей на панцирь черепахи. Растения не росли. Они медленно мумифицировались.

— Нехорошо... — пробормотал Андрей, вытирая пот со лба.

Он ждал этого успеха. Он работал ради него, стирая ладони в кровь. Но он не учел одного — психологии первобытной общины. В мире, где ресурсов всегда мало, успех одного воспринимается не как заслуга, а как кража у остальных. Закон сохранения энергии в понимании варвара: если у тебя прибыло, значит, у меня убыло. И ты это забрал.

Он чувствовал взгляды.

Раньше на него смотрели как на дурачка. Потом — как на чудака. Теперь на него смотрели со страхом и затаенной злобой.

У колодца собрались бабы. Они не смеялись, не обсуждали мужей. Они стояли кучкой, косясь на изумрудное пятно огорода вдовы, и шептались.

Андрей прошел мимо с пустыми ведрами. Разговоры смолкли. Осталась тишина, тяжелая, как камень на шее.

— Здорово ночевали, — бросил он.

В ответ — молчание. Только жена Рябого быстро перекрестила живот (языческим круговым жестом) и спрятала руку в передник, скрутив кукиш.

Милада встретила его на крыльце. Она больше не улыбалась. Её лицо осунулось. Успех пугал её не меньше, чем остальных.

— Они говорят, Андрий... — она понизила голос до шепота. — Говорят, ты "перевяз" сделал.

— Что сделал?

— Узел под землей завязал. Говорят, корни твоей репы, как змеи, ползут под землей к соседям и сосут их соки. Вышата вчера на меже яму копал, искал твои корни.

— Идиот, — Андрей с грохотом поставил ведра. — Корни не бегают к соседям. Я просто кормил их, а он — нет.

— Им все равно, — у Милады дрожали губы. — Кудес был у Рябого. И у Старосты был. Я слышала... Он говорит, ты не землю лечишь. Ты из неё "живу" выкачиваешь. Что ты — упырь земляной. И когда мы соберем урожай, вся деревня умрет, потому что земля опустеет навеки.

Андрей посмотрел в сторону капища, где виднелись черепа на шестах.

Кудес. Старый манипулятор. Он понял, что проигрывает битву фактов, и перевел войну в плоскость, где факты не работают. В плоскость страха.

Вечером Андрей увидел Жреца.

Тот не прятался. Он ходил вдоль плетня Милады, демонстративно зажав нос рукавом, словно от цветущего огорода несло мертвечиной.

Вокруг него семенили Вышата и еще пара мужиков с полей, "сгоревших" от килы.

— Глядите, — скрипучий голос Кудеса разносился далеко в тихом воздухе. — Глядите, как жирует! Листья черные, налитые дурной кровью. Это не от солнца цвет. Это от того, что оно сожрало вашу долю.

Он ткнул посохом в чахлый кустик Вышаты.

— Видишь, Вышата? Твоя репа не просто сохнет. Она отдает. Она плачет. Тот, кто живет в доме вдовы, ночью ходит здесь невидимым. Он шепчет слова, и земля открывает ему жилы. Он пьет ваши труды.

— Так что же делать, отче? — всхлипнул Вышата. — Неужто с голоду пухнуть?

— Терпите, — лицо Кудеса исказилось фанатичной гримасой. — Пока терпите. Но знайте: это урожай проклятых. Кто съест хоть кусок оттуда — станет таким же порченым. Не завидуйте зелени. Это зелень могильной плесени.

Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Его тактика "спасти всех своим примером" трещала по швам. Пример оказался слишком ярким. Он ослепил их завистью.

Если так пойдет дальше, осенью его не будут благодарить. Осенью придут с факелами, чтобы уничтожить источник своей неполноценности.

Он вошел в дом. Там было чисто, прохладно и пахло хлебом. Но в углах сгущались тени.

— Запри дверь, Милада, — сказал он устало. — И на ночь ставь подпорку покрепче. Я сплю чутко, но береженого бог бережет. А не береженого — Кудес сожрет.

Напряжение росло вместе с каждым новым листом на его грядках. Агрономическая победа оборачивалась социальной блокадой. Ему нужен был козырь. Или враг, который был бы страшнее, чем "колдун", чтобы объединить людей.

И природа, словно услышав его, приготовила следующий удар.

Вредители

Беда пришла не с неба и не из-под земли. Она прискакала.

Утро началось со странного звука. Казалось, по листьям репы стучит мелкий, сухой дождь. Шур-шур-шур. Щелк.

Андрей вышел на крыльцо, потягиваясь, и замер. Неба не было видно из-за облаков, но дождя не было.

Он подошел к грядке и почувствовал, как сердце уходит в пятки.

Его гордость, его изумрудное море, над которым он дрожал три месяца, превращалось в решето.

Листья были покрыты тысячами мелких черных точек. Точки двигались. Они прыгали, сверкая на солнце глянцевыми спинками.

Крестоцветная блошка. Phyllotreta.

Она ждала жары. И жара пришла. Насекомые накинулись на сочную, перекормленную азотом зелень, как пираньи на упавшую в воду корову. Они выедали мякоть, оставляя только скелет из прожилок.

— Нет... — прошептал Андрей.

Если они съедят листовой аппарат, фотосинтез остановится. Корнеплод перестанет расти. Все труды — зола, известь, вода — пойдут прахом за два дня.

— Милада! — заорал он. — Нож! И ведра! Быстро!

***

Деревня наблюдала очередное безумие примака.

Андрей и его помощники (Ванька и Петруха) таскали из лесу охапки какой-то серой, горько пахнущей травы.

— Полынь, — определила бабка Агриппина, нюхая воздух. — Горькая трава. Зачем ему стога полыни? Ведьм гонять?

Андрей не гонял ведьм. Он готовил биологическое оружие.

В больших чанах, поставленных прямо на костре во дворе, кипела вода. Андрей рубил полынь сечкой, засыпал её в кипяток. Вонь поднималась такая, что куры во дворе перестали клевать и забились в сарай.

— Этого мало, — бормотал он, помешивая варево палкой. — Полынь горькая, но блошка живучая. Нужен фитонцидный удар. Сернистые соединения. Аллицин.

Он ворвался в избу.

— Чеснок. Весь, что есть.

Милада загородила собой ларь.

— Ты одурел?! Чеснок на зиму! Это же лекарство!

— Если мы не отдадим чеснок сейчас, зимой нам нечего будет есть, кроме этого чеснока. Отдай!

Он выгреб запасы — связки головок дикого лука (черемши) и драгоценного посевного чеснока.

Всё это полетело в каменную ступу. Петруха толок ядреные головки, плача от едкого запаха. Чесночную кашу вывалили в чан с полынью.

Теперь во дворе пахло так, что слезились глаза. Это был аромат дешевой забегаловки в аду. Смесь горечи, серы и вареной травы.

— Настаивать сутки нельзя, — решил Андрей. — Сожрут. Охлаждаем и работаем.

Вечером, когда жара чуть спала, «расстрельная команда» вышла в поле.

У Андрея, Милады и парней в руках были березовые веники. Рядом стояли ведра с мутной, буро-зеленой жижей.

Андрей макнул веник в ведро.

— Не жалеть! — скомандовал он. — Бить по листьям! Снизу и сверху! Чтобы с них текло!

Они пошли рядами.

Шлеп. Брызги летели во все стороны. Вонь накрыла огород удушливым облаком. Веники с шумом ударяли по ботве, стряхивая насекомых и покрывая листья пленкой горького репеллента.

Черная орда заметалась. Блошка не выносила запаха. Алкалоиды полыни обжигали хитин, фитонциды чеснока сбивали рецепторы. Насекомые, ошалевшие от химической атаки, прыгали кто куда.

***

Ветер дул в сторону деревни.

Соседи высыпали на улицу, зажимая носы.

— Что он варит?! — визжал Вышата, вытирая слезящиеся глаза. — Это трупный яд! Он мертвечину варит! Дышать нечем!

Кудес стоял у своего капища, кашляя в кулак.

— Я говорил! — хрипел он. — Я говорил! Он отравляет воздух! Это дыхание подземного мира! Он хочет уморить нас смрадом!

Андрею было плевать. Он шел по меже, мокрый, грязный, пропахший чесноком так, что этот запах не выветрится еще неделю.

Он видел, как черная туча насекомых поднимается с его грядок.

Им нужно было куда-то деться. Улетать в лес они не хотели — там трава жесткая.

Они искали еду. Вкусную, не отравленную полынью.

И они её нашли.

Рядом, за низким плетнем, умирал, но еще зеленел огород Вышаты. Репа там была хилая, больная килой, но листья у неё были сладкие. Без горечи.

Миллионы голодных ртов, изгнанные с поля Андрея, черным ковром перелетели через забор.

— Гляди... — Ванька опустил веник и ткнул пальцем.

На глазах у изумленной публики огород соседа почернел. Блошка облепила остатки его репы в три слоя. Звук поедания усилился, став похожим на хруст сухарей. Они доедали то, что пощадила кислота.

Через пять минут к плетню подбежал Вышата.

Он увидел своё поле. От листьев остались одни черешки. Блошка доедала их с яростью саранчи. А в метре от них, блестя мокрыми, вонючими, но целыми листьями, стояла репа Андрея.

Вышата поднял голову. Его лицо перекосило.

— Ты... — прошептал он. — Ты нагнал на нас порчу... Ты своими вениками перегнал их ко мне!

— Я защитил своё, — Андрей выжал веник в ведро. — Я опрыскал репеллентом. А вы молились.

Вышата завыл и упал на колени, хватая горстями землю.

За ним стояла толпа. Они видели, как «колдун» махал вениками, разбрызгивая вонючую воду, и как после этого "черная смерть" перекинулась на их наделы.

Никакие объяснения про инсектициды тут бы не сработали.

Для них это было прямое управление демонами. Андрей повелевал мухами. Повелитель Мух.

Запах чеснока и полыни плыл над деревней, смешиваясь с запахом безысходности. Урожай соседей был добит. Урожай Андрея был спасен, но цена социальной изоляции стала максимальной. Теперь они боялись его до дрожи. И ненавидели еще сильнее.

Сбор урожая

Осень пришла туманами.

Каждое утро начиналось с того, что из низины поднималось сырое, белое молоко, которое медленно растворялось, оставляя на пожухлой траве капли росы, тяжелые и холодные, как ртуть. Паутина летала в воздухе, цепляясь за лица. Лес надел золото и багрянец, словно приготовившись к похоронам лета.

Время уборки («копка») — это итог года. Момент истины, когда нельзя больше соврать ни богам, ни себе. Амбар не обманешь. Пустое брюхо не уговоришь молитвой.

Деревня вышла в поле.

Это было похоже не на праздник, а на траурную процессию. Люди брели молча, сгорбившись. Дети, которые должны были бы бегать и радоваться «репкиным именинам», уныло тащили пустые корзины.

Андрей и его маленькая «коммуна» — Милада, Ванька и Петруха — вышли позже всех. Андрей специально ждал.

— Не торопимся, — сказал он утром, точа нож о камень. — Пусть влага сойдет с листа.

Когда они подошли к своему наделу, соседи уже заканчивали первый проход.

Вышата стоял над кучей выкопанной репы. Куча была маленькой. Жалок.

Корнеплоды размером с грецкий орех. Многие сгнившие, черные внутри (последствие килы). Некоторые изъедены проволочником. Другие просто не вызрели, задохнувшись в сухой корке земли.

Вышата держал в руках репку и плакал. Не выл, а просто плакал беззвучно, слезы катились в бороду. Его жена сидела на меже и качалась из стороны в сторону, как маятник горя.

У Рябого было еще хуже — он в злости просто рубил ботву лопатой, бросая гниль обратно в землю. «На корм червям! Жрите!» — орал он.

Андрей остановился у границы своего участка.

Перед ним стояла стена ботвы. Мощной, пожелтевшей от спелости, но не от болезни. Земля под ней вспучилась, треснула, не в силах скрыть то, что распирало её изнутри.

— Ну, с Богом, — прошептал Андрей (скорее по привычке XXI века, чем обращаясь к Даждьбогу).

Он взялся за пучок листьев. Уперся ногами. Потянул.

С сочным звуком лопающихся мелких корешков из земли вышла Она.

Репа была огромной.

Размером с хороший мяч для регби. Золотистая, гладкая кожа, туго натянутая соком. Никакой парши. Никаких наростов. Только один тонкий, "крысиный" хвостик центрального корня, уходящий вглубь — знак того, что почва была рыхлой и корню не пришлось ветвиться в поисках еды.

Тяжелая. Килограмма полтора, не меньше.

— Ого... — выдохнул Петруха. — Это ж тыква, дядька! Не репа!

Они начали копать.

Это был триумф Агрономии над Суеверием.

Земля отдавала плоды легко. Они лежали в бороздах, как золотые слитки. Корзины наполнялись мгновенно. Пришлось бежать за новыми. Потом за телегой (волокушу поставили на колеса).

В деревне стало тихо. Звеняще тихо. Люди бросали свои гнилые кучи и подходили к плетню Милады. Они вставали и смотрели.

Ванька, чувствуя звездный час, нарочито громко кряхтел, поднимая очередного гиганта.

— Эх, тяжела ноша! Мать честная, не унесу!

Забава пролезла в первый ряд. Она жадно, хищно смотрела на гору золотых корнеплодов. Её рот приоткрылся. Слюна (рефлекс голода) наполнила рот.

— Сладкая... — прошептала она. — Я чую, сладкая. Не горькая.

Милада выпрямилась. Она утерла пот. Посмотрела на своих соседей — злых, голодных, завистливых. И посмотрела на Андрея.

Она вспомнила, как он таскал глину. Как он месил известь до кровавых мозолей. Как он поливал по ночам.

— Что стоите? — спросила она звонко. — Хоронить нас пришли?

Вышата шагнул вперед. В его руках все еще была лопата.

— Это не ваша репа, — хрипло сказал он. — Это наша. Он... — он ткнул лопатой в Андрея, — украл. Земля общая была. Сила общая. Он всю силу в одну воронку стянул. Колдун!

Толпа зашумела.

Логика «ограниченного блага» работала безотказно. У него есть — значит, он отнял у нас. Справедливость требовала «раскулачивания» — дележки. Вернуть украденное богами!

— Делить будем! — крикнул Рябой. — По совести!

— Да! Поровну! Всем по корзине!

Андрей вышел к плетню. В руке он держал не нож, а ту самую огромную репу. Он разрезал её пополам.

Хруст.

Сок брызнул. Срез был белым, чистым, сахарным. Запах свежести ударил в носы голодной толпе.

Андрей откусил кусок. Жевал медленно, глядя в глаза Вышате.

— Вкусно, — сказал он.

Потом поднял руку с репой.

— Хотите делить? А где вы были, когда мы глину носили? Где вы были, когда я просил золу не в реку сыпать, а в мешки?

Он подошел вплотную к забору.

— Вы спали. Вы пили медовуху. Вы молились своим богам, чтобы они сделали работу за вас. А я работал.

Он швырнул половину репы к ногам Вышаты. Она ударилась о гнилой ботинок и откатилась в грязь. Чистая, идеальная плоть корнеплода среди серости.

— Возьми. Подавись. Это не магия, сосед. Это Кальций. Это Азот. Это Труд.

— Труд! — выплюнул Кудес, протискиваясь вперед. — Труд раба! Ты сделал из земли шлюху! Ты раскормил её отравой! Этот плод проклят! Кто съест его — у того нутро сгниет!

Но на этот раз проклятие не сработало.

Желудок сильнее страха.

Ребенок, сын Вышаты, маленький и грязный, вырвался из рук матери. Он подбежал к валяющейся в грязи половинке репы, схватил её и вгрызся зубами, не вытирая.

Толпа ахнула. Все ждали, что мальчик упадет замертво, изойдет пеной.

Мальчик жевал, чавкая. По его подбородку тек сок. Он поднял счастливые глаза.

— Сладкая, тять! — крикнул он. — Как мед! Не горькая!

Забава сглотнула.

Вышата опустил лопату.

Миф о проклятии рассыпался. Осталась только зависть и понимание: у вдовы есть еда. У них — нет.

— Мы не отдадим, — тихо сказал Андрей. — Но мы можем обменять. Ваши руки — на мою репу. Я научу. Но платить придется потом.

Уборка закончилась молчанием. Андрей победил.

Голодная зима была отменена для Милады. Но для деревни она только начиналась. И единственным путем к спасению был двор, над которым вился прямой, ровный дым из высокой трубы.

— Конечно, Стен, — её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе, хотя внутри неё всё кричало от омерзения. — Ты прав. Какая разница?

Стен замер. Его руки, сжимавшие её плечи, ослабили хватку. Он моргнул, пытаясь переварить такую резкую перемену. Злость в его глазах сменилась тупым удивлением, а затем самодовольством.

— Я знал... — хмыкнул он, его грудь раздулась от гордости. — Я знал, что ты не такая ледяная, как кажешься.

— Но не здесь, — Элиф скользнула ладонями по его груди, мягко отталкивая его, создавая дистанцию. — Здесь воняет навозом, а доски жесткие. Я вся испачкаюсь.

Стен посмотрел по сторонам, словно только сейчас заметив грязь вокруг.

— И что?

— Пойдем на сеновал, — прошептала Элиф, кивнув в сторону деревянной лестницы, ведущей на чердак конюшни. — Там свежее сено. Там мягко. И там нас никто не увидит, даже если зайдет смена караула.

В глазах Стена вспыхнул маслянистый огонек. Идея "любовного гнездышка" ему понравилась. Он расслабился. Плечи опустились, хищная поза исчезла. Теперь он видел в ней не жертву, а покорную добычу, которая сама идет в руки.

— Умная девочка, — пробурчал он. — Мне это нравится. Идем.

Он развернулся к ней спиной, чтобы подойти к лестнице. Это была фатальная ошибка. Самонадеянность всегда ослепляет.

Элиф перестала улыбаться в ту же секунду. Её лицо превратилось в маску холодной ненависти.

Стен сделал два шага.

Взгляд Элиф заметался по сторонам. Нож в сапоге был слишком коротким. Ей нужно было что-то тяжелое. Что-то, что остановит его наверняка.

Ее взгляд упал на массивный кованый фонарь, стоявший на бочке. Он не горел, но весил не меньше трех фунтов железа и стекла. Рядом, прислоненные к стене, стояли двузубые вилы для сена.

Стен был уже у лестницы.

— Ну, чего ты ждешь? — бросил он через плечо, предвкушая.

Элиф схватила фонарь за ручку. Он был холодным и тяжелым. Она сделала бесшумный выпад вперед, вкладывая в удар всю свою злость, весь страх и всё отвращение.

Железо встретилось с затылком Стена с глухим, тошнотворным хрустом.

— Агх!..

Парень даже не понял, что случилось. Его ноги подогнулись. Он качнулся вперед, теряя ориентацию в пространстве, и рухнул, инстинктивно выставляя руки.

Он упал не на пол. Он налетел всем весом на прислоненные к стене вилы.

Раздался металлический звон и сдавленный, булькающий вскрик. Зубья не пробили его насквозь — они вошли в плечо и бок, раздирая одежду и плоть. Стен повис на них, мыча от боли, оглушенный ударом по голове, запутавшись ногами в соломе.

Элиф отшвырнула фонарь. Стекло разбилось, разлетаясь сверкающими брызгами.

Она не стала добивать. Она не стала искать перстень в его карманах — золото было потеряно, как и шанс на лошадь. Времени не было.

Она развернулась и бросилась к выходу, перепрыгивая через разбросанные ведра.

— Сука... — донеслось ей в след слабое шипение, но Элиф уже не слушала.

Она вылетела на холодный воздух двора, хватая ртом ледяную ночь. Ноги несли её сами, прочь от конюшни, прочь от разбитых надежд.

Она бежала через сад, пригибаясь к земле, чтобы стража на стенах не заметила белую тень. Легкие горели огнем.

Добежав до боковой двери замка, которую она опрометчиво оставила незапертой, Элиф ввалилась внутрь и привалилась спиной к дубовым доскам. Она задвинула засов трясущимися руками.

Темнота коридора накрыла её.

Она сползла на пол, обхватив колени руками. Её трясло. Зубы стучали.

Лошади нет. Денег нет.

Конюшня теперь — место преступления.

Утром Стена найдут. Он расскажет? Нет, он струсит. Он скажет, что на него напали грабители. Или просто промолчит, боясь гнева отца за то, что впустил кого-то.

Но для Элиф это больше не имело значения.

Главное она поняла.

План побега провалился. Но взамен она получила знание, которое было дороже золотого перстня.

Она подняла глаза в темноту. Слезы высохли, не успев пролиться.

— Глупая, — прошептала она самой себе. — Ты думала, здесь опасно, а там, снаружи, есть спасение? Ты думала, что мужчина может быть другом, только потому что он тебе улыбался?

Мир мужчин был опасен везде. Во дворце, в конюшне, в шатре варвара. Везде действовал один закон: кто сильнее, тот и берет. И если у тебя нет силы мышц, ты должна использовать улыбку как щит, а ложь — как кинжал.

Она медленно поднялась. Ноги ещё дрожали, но внутри рождалось ледяное спокойствие.

Завтра она наденет белое платье. Завтра она сядет в карету. Она не будет плакать, умолять или пытаться сбежать снова. Она поедет на Север. Потому что теперь она знала: чтобы выжить среди волков, нужно самой стать волчицей, даже если пока у тебя есть только зубы овцы.

День отъезда

Рассвет так и не наступил. Мир просто посерел, вынырнув из ночи в густой, ватный туман. Сырость висела в воздухе, оседая каплями на камнях, на железных прутьях ворот, на черном лаке кареты, которая стояла посреди двора как огромный, причудливый катафалк.

Элиф спустилась по парадной лестнице. Её шаги глушила тяжелая парча. На этот раз белое платье было надето идеально, вуаль скрывала бледность лица и тени под глазами после бессонной ночи. Ночь в конюшне осталась позади, замурованная в памяти, как и канцелярский нож, который теперь был спрятан в складках её нижних юбок, привязанный к бедру полоской ткани.

Двор был полон людей, но царила могильная тишина.

Слуги выстроились в две длинные шеренги, образуя коридор от дверей замка до подножки кареты. Повара, горничные, конюхи. Элиф скользила взглядом по их лицам сквозь кружево вуали.

Ни на одном лице она не увидела печали. Никто не утирал слез.

Она видела склоненные головы, опущенные глаза, но чувствовала совсем другое. Коллективный вздох облегчения прошел по шеренге, как ветер по пшеничному полю.

«Уезжает. Наконец-то».

Для них она была не молодой девушкой, которую отправляют на заклание, а ходячим проклятием. Живым напоминанием о той страшной ночи десять лет назад. Дочерью предательницы. Странной, молчаливой тенью, приносившей в дом только холод и гнев хозяина. Они думали: может, теперь, когда "дурная кровь" покинет замок, Князь перестанет пить? Может, он станет добрее, и жизнь наладится?

Элиф шла сквозь этот строй предателей, высоко держа голову. Она не винила их. Они были всего лишь пылью под ногами великанов, и пыль всегда летит туда, куда дует ветер силы.

Она задержала взгляд на темных окнах второго этажа. Окна отцовского кабинета. Окна его спальни. Шторы были плотно задернуты.

Отец не вышел.

Человек, который продал её, не нашел в себе мужества даже на то, чтобы передать товар из рук в руки. Он предпочел спрятаться за бархатными портьерами и бутылкой вина, позволяя дочери уехать в неизвестность без прощания. Даже без лживого отцовского благословения.

Это было последнее подтверждение. Отца у неё нет. Он умер в тот момент, когда решил, что золото Ярла стоит её жизни.

Но у крыльца её все-таки ждали.

Кай стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, и в его позе была демонстративная расслабленность. Он не надел парадный камзол, на нем была расстегнутая рубаха, а волосы растрепаны ветром. Он всем своим видом показывал, насколько незначительно для него это событие.

В руке он держал зеленое яблоко.

— Хрусть.

Звук сочного, влажного укуса прозвучал в утренней тишине громко и непристойно. Кай жевал медленно, глядя на сестру, укутанную в белое. Его глаза блестели от злого веселья. Ему нравилось, что он здесь хозяин. Теперь он оставался единственным наследником. Всё это — камни, земли, люди — принадлежало ему.

Элиф остановилась в шаге от него.

— Думал, папочка выйдет поплакать? — спросил Кай с набитым ртом. — Не жди. У него с похмелья голова болит. Или совесть.

Он проглотил кусок и усмехнулся.

— А ты ничего так смотришься. Как привидение. Гримму понравится. Северяне любят всё мертвое.

Элиф молчала. Она смотрела на яблоко в его руке. Жизнь продолжается, Кай. Ты будешь есть яблоки, пить вино и тратить золото, за которое меня продали. Но помни — золото имеет свойство заканчиваться.

Она не удостоила его ответом. Просто шагнула к карете. Лакей, не смея поднять глаз, распахнул дверцу, оббитую внутри черным бархатом.

— Эй, — окликнул её Кай, когда она уже поставила ногу на подножку.

Она замерла, но не обернулась.

Кай подкинул яблоко в руке.

— Напиши, если выживешь, — бросил он. Тон был таким, словно он говорил: "Помаши рукой, когда будешь тонуть".

Элиф склонила голову набок, едва заметно кивнула — не ему, а своим мыслям — и нырнула в темное нутро экипажа.

— Хлоп!

Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Этот звук эхом отдался у неё в груди. Так закрывается крышка гроба. Так падает могильная плита, отсекая солнечный свет и воздух.

В последний момент отец так же сел в карету молча.

Колеса скрипнули. Кучер щелкнул кнутом. Карета дернулась и покатилась по брусчатке, увозя Элиф прочь от места, которое шестнадцать лет было её тюрьмой, навстречу месту, которое обещало стать её эшафотом.

Сквозь узкое окошко она видела, как удаляется фигура брата. Он доел яблоко и швырнул огрызок в грязь, прямо под ноги слугам.

Элиф откинулась на жесткие подушки. Слезы не пришли. Она достала из корсажа книгу матери — единственного попутчика, которому доверяла — и сжала переплет холодными пальцами.

«Я напишу, Кай, — пообещала она про себя. — Но тебе не понравится то, что ты прочтешь».

Дым от их костров стоял столбом. Местные ворчали: «Опять чадит! Солнце закоптит, дожди пойдут!». Но Андрей жег по науке.

В обычном костре температура слишком высокая, многие полезные вещества улетучиваются или спекаются. Он строил "зольные кучи": плотно укладывал дрова, сверху засыпал дерном и поджигал изнутри. Процесс шел медленно, почти без пламени (пиролиз?), превращая древесину в легкий, пушистый, серо-голубой пепел.

Это было золото. Не звонкое, а сыпучее.

Калий (K2CO3K2CO3), фосфор, кальций, микроэлементы. В золе лиственных пород калия до 10%, в хвойных — меньше. Поэтому жгли ольху.

Вечерами они выгребали остывший пепел деревянными лопатами. Работа была грязной. Зола лезла в нос, в волосы, покрывала кожу серым налетом, превращая их в призраков.

— Ванька, не чихай в кучу! — ругался Андрей. — Ты выдуваешь удобрение! Каждая пылинка — это репа размером с твою голову!

На поле Милады началась «точечная бомбардировка».

Рядки репы уже сомкнулись, идти нужно было осторожно, чтобы не поломать ботву.

Андрей ввел агротехнику, от которой у местных глаза на лоб лезли. Вместо того чтобы просто разбросать золу веером («как бог пошлет»), он подкармливал индивидуально.

Милада шла впереди с палкой-копалкой, делая аккуратную лунку рядом с каждым корнем (не повреждая его, в зоне всасывающих волосков).

Следом полз Андрей с мешком золы. Он сыпал ровно горсть в каждую лунку.

За ним шел Петруха с ведрами воды и проливал это место, чтобы зола "пошла в сок" и не обожгла растение на сухую.

Потом Ванька засыпал лунку землей («закрывал влагу»).

Конвейер. Сотни приседаний. Тысячи наклонов.

Соседи смотрели через плетень и крутили пальцами у виска.

— Гля, молится он на каждый куст, что ли? — смеялась жена Вышаты, лузгая семечки. — Поклоны бьет. Эй, примак! Ты бы еще поцеловал её!

— Не завидуй, баба, — отвечала ей Милада, не разгибая спины. — Осенью посмотрим, кто у кого просить будет.

Работа изматывала. Колени болели, поясница горела огнем. Руки разъедало щелочной золой до трещин (Андрей заставлял мазать их салом, но помогало слабо).

В один из дней Андрей упал прямо в борозду. Сердце колотилось как бешеное. В глазах потемнело. Последствия сепсиса? Нет, просто истощение и перегрев.

Милада испуганно подбежала с ковшом воды.

— Лежи, дурень! Ты ж себя загонишь! Нам не надо столько репы, если ты помрешь!

Андрей выпил теплую воду жадными глотками.

— Надо, Милада... — прохрипел он. — Мы не просто еду растим. Мы покупаем жизнь. Это поле — наша броня. Если я не покажу результат, они меня сожрут. И вас тоже.

Он полежал минуту, глядя в высокое синее небо, по которому плыли облака — точно такие же, как и тысячу лет спустя. Там, в будущем, люди сыпали химикаты с самолетов. А здесь он ползал на карачках.

— Встаем, — он сцепил зубы. — Еще три ряда до заката.

К концу недели все поле было «накормлено».

И репа ответила.

Ботва, которая и так была хороша, стала темно-изумрудной, мясистой. Листья встали торчком, жадно ловя солнце. Земля под ними не пересыхала, закрытая мульчей из сорняков (которые Андрей заставлял полоть и оставлять тут же, гнить — еще одна дикость для местных, привыкших «чистое поле» держать).

Зола и Труд. Формула, которую Андрей выжег на своем сердце в то лето. Это была магия, доступная каждому, но требующая платы потом. И он заплатил сполна.

Научный уход

Августовское солнце палило так, будто хотело выжечь из земли последние соки. Дождя не было две недели. Земля, недавно такая податливая, превратилась в камень. Верхний слой почвы запекся в корку, твердую, как черепок глиняного горшка.

Деревня затихла. Люди прятались в тень, лениво отмахиваясь от мух. Они сделали всё, что могли (по их мнению): посеяли, пропололи раз-другой, принесли жертвы. Теперь всё зависело от Неба. Если Даждьбог даст воду — будет хлеб. Не даст — судьба.

Эта фаталистичная лень бесила Андрея больше, чем комары.

— Вставайте! — он растолкал Ваньку и Петруху, дремавших под телегой. — Работа не ждет.

— Дядька Андрий, — заныл Ванька. — Жара ведь. Солнце макушку печет. Даже скотина лежит.

— Скотине не надо растить клубни. А нам надо. Бери «царапку».

«Царапкой» они называли инструмент, который Андрей смастерил накануне. Это были изогнутые железные гвозди (выкованные из переплавленного лома), вбитые в короткую палку. Ручной культиватор.

Андрей вышел на огород. Земля была покрыта сетью мелких трещин.

— Смотрите, — он ткнул пальцем в корку. — Видите? Это броня. Она душит корни. Там, внизу, накопилась углекислота. Корням нечем дышать. Растение задыхается, как человек в петле.

Он опустился на колени и вонзил культиватор в междурядье.

Хруст. Корка взломалась. Андрей начал рыхлить верхний слой — всего пару сантиметров, превращая "монолит" в пух.

— Мы не копаем. Мы даем воздух. Аэрация. А еще мы разрушаем капилляры, по которым вода испаряется из глубины. Это называется «сухой полив».

Сосед Вышата, наблюдавший за ними из тени своего амбара, сплюнул.

— Дурью маешься, примак. Корни тревожишь. Растение покой любит, а ты его чешешь, как блохастого пса. Засушишь ведь! Землю раскроешь — влага и уйдет!

Андрей не ответил. Физика почв говорила об обратном: рыхлый верхний слой работает как одеяло, запирая влагу внизу. А плотная корка работает как фитиль, вытягивая воду на солнце. Но объяснять капиллярный эффект человеку, который верит, что гроза — это стук колесницы Перуна, было бесполезно.

К вечеру спина не разгибалась. Но половина поля была взрыхлена. Земля стала мягкой, "пушистой".

Наступил вечер. Солнце упало за лес, но жара не спала.

У колодца собрались бабы с коромыслами. Они гремели ведрами, набирая ледяную воду с глубины десяти метров. Вода была такая холодная, что сводило зубы.

— Ой, сейчас налью, — причитала бабка Агриппина. — Авось капустка попьет...

Андрей перехватил Миладу, которая уже несла полные ведра к грядкам.

— Стой. Не лей.

— Андрий, они пить хотят! Листья висят!

— Если ты сейчас выльешь на них этот лед, ты устроишь им шок. Земля горячая — плюс двадцать пять. Вода — плюс четыре. У корней случится спазм. Они перестанут пить. Загниют. Ты не напоишь их, ты их простудишь.

Милада опустила ведра.

— А что делать? Реки рядом нет.

— Иди за мной.

За домом, на самом солнцепеке, стояли три старых, рассохшихся кадушки. Андрей еще весной проконопатил их, осмолил и — что самое дикое для местных — густо натер снаружи смесью сажи и жира. Сделал черными.

Теперь эти "уродцы" стояли, наполненные водой с утра.

Андрей опустил руку в бочку.

Вода была теплой. Почти горячей. Парное молоко. Черный цвет притянул солнечный спектр, нагрев воду за день. Хлор (если бы он был) испарился бы, кислород растворился.

— Вот, — сказал Андрей. — Это живая вода. Такой температуры, как сама земля.

Они начали носить воду из бочек.

Это было тяжело. Вся деревня уже закончила полив (полив у них заключался в том, чтобы плеснуть ведро холодной воды под ноги и уйти), а команда Андрея только начинала.

Они не лили на листья (линзы! ожоги!). Они лили строго под корень, в те самые рыхлые лунки.

Темнело. Мышцы горели огнем. Ванька уже просто скулил от усталости, но таскал лейку (сделанную из бересты с дырками).

— Дядька, зачем? Они все равно польют и спать пойдут. А мы как проклятые.

— Посмотри на их огород завтра утром, Иван. И посмотри на наш.

Работа закончилась глубоко за полночь.

Андрей сидел на крыльце, не в силах шевельнуть рукой. Милада вынесла ему кружку кваса.

— Ты жестокий, Андрий, — сказала она тихо. — Ты мучаешь землю, мучаешь нас. Ты не даешь нам покоя.

— Природа жестока, Милада. Покой — это смерть. А мы хотим жить.

Утром разница была ослепительной.

Огороды соседей, политые ледяной водой, стояли вялые. Корка на земле стала еще тверже. Растения, получившие термический удар, "болели", опустив листья.

Огород Милады стоял бодрым. Репа подняла листья к солнцу, упругая, сочная, напившаяся теплой влагой без стресса. Рыхлая земля дышала.

Андрей вышел во двор, потягиваясь.

Сосед Вышата стоял у своего плетня, чесал затылок и смотрел на свою желтеющую ботву, а потом на изумрудное поле "колдуна".

— Заговорил... — донеслось до Андрея бормотание. — Точно слово знает. Ночью шептал, воду грел дыханием демона.

Андрей улыбнулся и взял "царапку".

— Бога нет в лени, Вышата, — сказал он громко. — Бог в деталях. И в термодинамике.

И снова вонзил инструмент в землю. День начинался.

Первая цель — кабинет отца.

Дверь библиотеки не скрипнула — Элиф смазывала петли жиром со свечи еще три дня назад. Внутри пахло старой бумагой и пылью. Лунный свет падал через высокие окна, освещая ряды книг.

Ей не нужны были книги. Ей нужна была карта.

Она знала, где отец хранит подробные планы приграничных земель. Нижний ящик стола, запертый на ключ. Но замок был примитивным. Острие ножа вошло в скважину, Элиф повернула его, чувствуя, как поддается механизм.

Щелчок.

Она выхватила пергамент, свернула его и сунула за пазуху. Сердце колотилось в горле, но руки действовали четко.

Теперь самое сложное. Конюшни.

Двор встретил её ледяным ветром. Элиф прижалась к тени стены, огибая спящий пост стражи. Храп часового был ей союзником. Она проскользнула через хозяйственный двор, ступая по мокрой брусчатке так тихо, как могла только она — призрак собственного дома.

Вот они. Массивные ворота конюшни.

Элиф потянула за ручку. Заперто. Тяжелый засов висел снаружи, но на нем висел амбарный замок. Конечно. Отец не дурак, он знал, что лошади — это свобода.

Она закусила губу. Взломать такой замок ножом не выйдет. Ей нужен ключ. Или тот, у кого он есть.

Сквозь щель в воротах пробивался слабый свет фонаря. Внутри кто-то был.

Дежурный.

Элиф прильнула к щели. На охапке сена, прислонившись спиной к стойлу, дремал Стен. Молодой конюх, сын кузнеца. Ему было не больше двадцати. Крепкий, румяный парень с соломенными волосами.

Элиф помнила его. Когда она приходила смотреть на лошадей (которых ей запрещали седлать), Стен всегда краснел, суетился, стараясь почистить щеткой и без того чистую сбрую. Он смотрел на неё украдкой, взглядом побитого щенка, полным благоговения и щенячьего обожания.

«Он мне поможет, — подумала Элиф, и надежда горячей волной разлилась по груди. — Он добрый. И он неравнодушен ко мне».

Она постучала. Тихо. Три раза.

Стен дернулся, фонарь качнулся, отбрасывая пляшущие тени.

— Кто там? — его голос дрожал со сна.

— Стен, это я. Элиф.

Тишина. Затем шуршание соломы, быстрые шаги. В щели мелькнуло испуганное лицо парня.

— Госпожа? Что вы... Князь знает, что вы здесь?

— Открой, Стен. Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти.

Парень замялся. Элиф видела, как в его простых голубых глазах борются страх перед хозяином и привычное желание угодить «красивой барышне». Желание угодить победило.

Скрежет металла. Замок щелкнул. Калитка в воротах приоткрылась, впуская Элиф в теплое, пахнущее навозом и сеном нутро конюшни.

Лошади тревожно переступали в стойлах, фыркая.

Стен стоял перед ней, комкая шапку. Он огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть погоню.

— Госпожа Элиф, вам нельзя здесь быть... Ночь глухая. Если отец узнает...

— Отец продал меня, Стен, — прямо сказала она, подходя к нему вплотную. Она знала, что её близость всегда смущала его. — Завтра меня увезут к варварам. Я не хочу умирать.

Глаза Стена округлились.

— К варварам? Это правда? Я слышал на кухне...

— Правда. И ты единственный, кто может меня спасти.

Элиф достала из кармана перстень Кая. Золото хищно блеснуло в свете масляного фонаря. Красный рубин горел как уголь.

— Мне нужна лошадь, Стен. Самая быстрая. И чтобы ты открыл задние ворота.

Она вложила перстень в его грубую, мозолистую ладонь. Парень уставился на драгоценность. Он никогда в жизни не держал в руках столько денег. Этот камень стоил больше, чем его жизнь, жизнь его отца и вся эта конюшня вместе взятые.

— Это... это золото, — прошептал он, и его голос изменился. В нем исчезла сонливость.

— Бери. Это всё твоё. Только оседлай коня. Сейчас же.

Темная сторона

Золотой перстень с глухим стуком упал на дно глубокого кармана грязных штанов конюха. Стен даже не посмотрел туда. Его взгляд был прикован к Элиф, и этот взгляд изменился до неузнаваемости.

Всего минуту назад перед ней стоял смущенный парень, который краснел, подавая ей поводья. Теперь же перед ней был незнакомец. Алкоголь и внезапное богатство сорвали с него маску покорности.

В тусклом свете фонаря его зрачки казались огромными черными дырами. В них не было ни рыцарства, ни преданности, ни даже элементарной жалости. Только липкая, тяжелая алчность и что-то ещё, более темное, животное.

— Золото — это хорошо, — протянул Стен, облизнув пересохшие губы. Он сделал шаг вперед, и доски пола скрипнули под его весом. — Богатый подарок. Только вот... ночь сегодня уж больно холодная, Княжна.

Слово «Княжна» он выплюнул с насмешкой, словно это был грязный титул.

Элиф инстинктивно сделала шаг назад, но её лопатки уперлись в шершавые доски денника. Бежать было некуда. Сзади фыркал потревоженный жеребец, спереди нависал Стен.

— Оседлай лошадь, Стен, — голос Элиф стал твердым, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. — Мы договорились. Ты получил плату.

— Договорились? — он ухмыльнулся, обнажая желтоватые зубы. — А я вот думаю, дешево ты свою свободу ценишь. Золото я и так забрал. Кто мне помешает? Ты? Или папочка твой, который тебя продал?

Он шагнул вплотную. Элиф ударил в нос тяжелый, тошнотворный запах. Смесь старого эля, кислого пота, прелой соломы и конского навоза. Это был запах «черни», от которого её оберегали всю жизнь.

Стен поднял руку. Его ладонь, широкая, грубая, с въевшейся в поры грязью, легла ей на плечо. Тяжелая. Властная.

Элиф дернулась, пытаясь сбросить руку, но пальцы Стена сжались, как клещи.

— Не дергайся, — прорычал он, и улыбка исчезла с его лица. — Ты теперь никто, Элиф. Просто беглая девка. Никто не хватится тебя до утра. А до утра... много времени.

Он надавил, прижимая её к деревянной перегородке. Грубая шерсть его кафтана царапнула её щеку. Элиф почувствовала себя маленькой и хрупкой, как фарфоровая кукла в лапах медведя.

— Ты едешь к дикарям, — зашептал он ей в лицо, обдавая зловонным дыханием перегара. — Говорят, они баб пускают по кругу. Так какая тебе разница, кто будет первым? Свой парень, который тебя всегда привечал, или вонючий варвар?

В его затуманенном мозгу это звучало почти как оправдание. Он считал, что она должна быть ему благодарна. Что она — «порченый товар», и он делает ей одолжение, снисходя до неё.

Его вторая рука скользнула с плеча вниз, грубо оглаживая ткань накидки, нащупывая изгибы тела под одеждой. Он хотел получить плату, которую сам себе назначил.

Элиф замерла. Крик застрял в горле — она знала, что кричать нельзя. Крик разбудит стражу. Стража вернет её отцу. Отец отдаст её Ярлу. Круг замкнется.

Её сердце билось о ребра, как птица в клетке, но разум внезапно стал кристально чистым и холодным. Страх отступил перед отвращением и яростью.

Стен принял её оцепенение за покорность.

— Вот так, — пробормотал он, прижимаясь к ней всем телом, вжимая её в доски. — Будь умницей. Согрей меня на прощание. И может быть... может быть, я дам тебе ту лошадь.

Его пальцы потянулись к завязкам её накидки.

В этот момент Элиф поняла одну простую истину, которой не учили в книгах. В этом мире нет "своих" и "чужих". Нет "добрых слуг" и "злых варваров". Есть только волки и овцы. И если ты не хочешь, чтобы тебя сожрали в стойле, нужно перестать быть овцой.

Её правая рука медленно, незаметно скользнула вниз, к голенищу сапога. Пальцы нащупали холодную рукоять канцелярского ножа.

Час сменялся часом. Ноги затекли, спина ныла от необходимости держать осанку, но Элиф не жаловалась. Она смотрела поверх голов суетящихся женщин в окно, где небо затягивало свинцовыми тучами.

Вокруг неё кружили три швеи. Их рты были полны булавок, но это не мешало им болтать. Для них Элиф была невидима — просто статуя, которую нужно одеть. А при статуях можно говорить о чем угодно.

— Слыхала, что утром у мельника стряслось? — прошепелявила полная женщина, подкалывая подол.

— Это про корову-то? — отозвалась вторая, помоложе, с ножницами наперевес. — Жуть какая.

— Отелилась на рассвете. И ладно бы мертвым... Теленок-то живой был. Да только с двумя головами. Мычал в две глотки, пока не издох.

— Тьфу ты, пресвятая дева, — сплюнула третья. — Дурной знак. Ох, дурной. К большой крови. Земля родит уродов, когда ждет войны.

Элиф не моргнула. Двуголовый теленок. Монстр. Символ раздвоенности — её жизни «до» и «после».

Швеи замолчали ненадолго, занятые сложным узлом корсажа. Ткань давила на ребра, мешая дышать. Отец хотел, чтобы она выглядела величественно, но это платье было клеткой.

— А жених-то... — понизила голос полная швея, словно боясь, что стены их услышат. — Слышали, кто он? Тот самый, Северный Волк.

— Гримм? — вторая женщина перекрестилась ножницами. — Говорят, он своих жен переживает, как перчатки меняет.

— Не то слово. Мне кузнец сказывал, он торговал с северянами... Первая жена Ярла, красавица была, говорят. Северная, статная. Прожила с ним год. А потом нашли её в амбаре.

В комнате повисла липкая тишина, нарушаемая лишь звуком вжик-вжик иголки, проходящей сквозь плотный шелк.

— Удавилась, — шепотом закончила швея. — И не веревкой. Собственной косой удавилась. Говорят, так жить с ним не хотела, что волосы себе на шею намотала и с балки прыгнула.

Холод прошел по спине Элиф. Удавилась косой. Образ был настолько ярким и жутким, что она на секунду перестала чувствовать онемение в ногах. Женщина, которая предпочла убить себя своей же красотой, лишь бы не делить ложе с этим человеком.

— Тише вы, сороки, — шикнула старшая швея. — Не приведи господь, Князь услышит. Нам велено шить, а не языками чесать.

Работа возобновилась. Ткань шуршала, укрывая Элиф с головой, превращая её в белоснежный кокон. Она чувствовала себя бабочкой, которую не выпускают на волю, а наоборот, замуровывают заживо перед тем, как приколоть булавкой к коллекции.

— Ай! — вскрикнула вдруг молодая помощница, стоявшая у колен Элиф.

Резкое движение. Звон упавшей иглы.

Девушка отдернула руку. Игла, которой она подшивала подол, вошла глубоко под ноготь или в подушечку пальца. На кончике выступила крупная, темная капля крови.

Всё произошло за долю секунды. Помощница инстинктивно встряхнула рукой от боли, и капля сорвалась.

Она упала медленно, словно во сне. Красная, идеальная сфера.

И приземлилась прямо на девственно-белый, только что отутюженный шелк юбки. Прямо по центру.

Ткань жадно впитала влагу. Крошечная точка мгновенно расплылась в алое пятно размером с монету.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Болтовня о телятах и удавленницах оборвалась. Швеи замерли, глядя на пятно, как на ядовитого паука.

Испортить подвенечное платье кровью. Хуже приметы не придумать.

— О господи... — прошептала помощница, побелев как полотно. — Я не хотела... Я отстираю...

— Не трогай! — рявкнула старшая. — Размажешь! Только хуже сделаешь. Нужно солью... или вином...

Паника в их глазах была почти комичной. Они боялись гнева Князя. Боялись испорченного товара.

Элиф медленно опустила голову.

Она смотрела на красное на белом.

Это было красиво.

Этот контраст был совершенным. Белый — цвет смерти на Востоке и цвет траура на Севере. Красный — цвет жизни, боли и силы.

Это было не просто пятно.

Она вспомнила слова Кая про разорванную плоть. Вспомнила истории про удавленницу.

«Это не случайность», — подумала она, и странное спокойствие затопило её разум.

Это было предсказание. Её брак не будет белым и чистым союзом. Он начнется с крови. Кровью будет скреплен. И, скорее всего, кровью закончится.

— Оставьте, — произнесла Элиф. Её голос прозвучал в тишине неожиданно громко и властно.

Швеи подняли на неё испуганные глаза, вспомнив наконец, что манекен живой.

— Но, госпожа... Это же знак... Это...

— Я сказала, оставьте, — повторила Элиф, глядя на красное пятно. — Это всего лишь кровь. Ей самое место на этом платье.

Она подняла взгляд и посмотрела на свое отражение в зеркале. Белая невеста с кровавым клеймом на подоле. Жертва, которая уже знает, что нож занесен.

— Зашивайте так, — приказала она. — Или нашейте сверху жемчуг. Мне все равно. Просто заканчивайте. Я хочу слезть с этого табурета.

Швеи переглянулись, крестясь украдкой, но спорить не посмели. Для них это был дурной знак. Для Элиф это стало первым честным штрихом во всей этой лживой свадебной постановке.

Отражение матери

К полудню превращение было завершено. Элиф стояла посреди гардеробной, больше не чувствуя собственного тела. Под тяжестью слоев парчи, китового уса и вышивки она превратилась в статую. Платье облегало её, как вторая кожа — холодная, негнущаяся, безупречная.

Старшая швея сделала последний штрих.

— Волосы, — скомандовала она.

Черные волны, обычно спадавшие на плечи, были безжалостно укрощены. Их сплели в тугую, сложную косу — корону, уложенную вокруг головы. Ни один локон не выбивался. Ни один волосок не смел нарушить геометрию. Это была прическа не девушки, а замужней женщины. Женщины, чья воля так же заплетена в узы долга.

— Готово, — выдохнула швея, отступая на шаг и придирчиво оглядывая свою работу. — Взгляните, госпожа.

Элиф повернулась к зеркалу.

На секунду ей показалось, что стекло стало окном в прошлое.

Из зазеркалья на неё смотрела не она. Та девушка с мраморно-белым лицом, чьи темные глаза выделялись на фоне снежного платья как два провала в бездну, была пугающе, невыносимо красива. И абсолютно чужая.

Нет, не чужая.

Элиф помнила этот образ. Она видела его на старом портрете в отцовском кабинете, который сняли со стены десять лет назад. Мама.

В день своей свадьбы.

Элиф никогда не думала, что сходство настолько сильно. Те же высокие скулы, тот же изгиб шеи, тот же взгляд — гордый и немного печальный. Белое платье сделало её двойником призрака.

Тяжелые двери распахнулись. Стук посоха о пол возвестил о приходе Князя.

Швеи тут же склонились в низких поклонах, шурша юбками. Элиф не шелохнулась. Она лишь медленно развернулась от зеркала, встречая отца лицом к лицу.

— Вы звали меня, отец? — спросила она.

Князь вошел в комнату уверенным шагом хозяина, который пришел оценить дорогой товар перед отправкой.

— Я хочу убедиться, что всё соответст...

Голос оборвался.

Он застыл на середине комнаты, словно наткнулся на невидимую стену. Его рука, сжимавшая навершие трости, побелела.

В комнате повисла оглушительная тишина. Слышно было только дыхание швей.

Глаза Князя расширились. Он смотрел на Элиф, но видел не дочь. Время для него сжалось и лопнуло. Семнадцать лет назад в этом самом зале стояла другая женщина в таком же белом платье. Женщина, которую он боготворил. Женщина, которая обещала ему вечность, а подарила только предательство и позорный побег в ночь.

— Лилит... — прошептал он одними губами. Имя матери, запрещенное в этом доме, сорвалось с его языка как проклятие.

Элиф видела, как краска сходит с его лица, сменяясь пепельной серостью.

Сначала в его глазах вспыхнула боль — острая, режущая, человеческая. Боль мужчины, который видит воскресшую любовь всей своей жизни. Элиф даже на мгновение дернулась к нему, обманутая этой эмоцией.

Но секундой позже боль сгорела в огне чистой, черной ненависти.

Его лицо исказила судорога. Это была маска отвращения. Как будто перед ним стоял оживший труп. Живое напоминание о его слабости. О том, что эту женщину, чья кровь текла в венах Элиф, он так и не смог ни удержать, ни забыть.

— Закройте! — вдруг хрипло рявкнул он, отступая на шаг назад и поднимая руку, словно защищаясь от удара.

Швеи вздрогнули, выпрямляясь.

— Господин?

— Накройте её! — голос Князя сорвался на визг, полный ужаса и ярости. — Сейчас же! Где вуаль?! Скройте это лицо! Я не хочу этого видеть!

Он не мог смотреть на неё. Элиф поняла это с леденящей ясностью. Он не мог вынести её взгляда, потому что это был взгляд его жены.

Старшая швея, дрожащими руками, схватила с подноса длинную, плотную вуаль из белого кружева.

Она подбежала к Элиф.

— Простите, госпожа... наклонитесь...

Элиф стояла прямо.

— Нет, — сказала она тихо.

— Элиф! — зарычал отец. Теперь он уже не смотрел на неё, он смотрел в пол, дыша тяжело, как загнанный зверь. — Скройся с глаз моих. Стань невидимой. Или я прикажу зашить тебе лицо в мешок.

Швея в панике набросила вуаль ей на голову. Белое кружево упало на лицо, размывая мир, превращая комнату в туман.

Как только черты её лица скрылись за плотной тканью, плечи Князя опустились. Напряжение покинуло его, сменившись привычной холодной брезгливостью. Перед ним больше не было женщины, которую он любил и ненавидел. Перед ним снова был просто "объект". Товар. Залог мира.

— Вот так, — пробормотал он, разворачиваясь к выходу. — Так лучше. Не снимать до самого Ритуала. Пусть Гримм сам разбирается с этим... наваждением.

Он вышел, хлопнув дверью, почти сбегая.

Элиф осталась стоять под белым саваном.

Её сердце билось ровно. Страх исчез. Теперь она знала правду. Всё это время она думала, что отец не любит её, потому что она никчемная дочь. Потому что она лишний рот. Потому что она скучная.

«Нет, — подумала она, глядя сквозь кружево на свои руки. — Всё гораздо проще. Он боится».

Он боялся не будущего. Он боялся прошлого, которое смотрело на него её глазами. И этот страх делал его слабым.

Элиф улыбнулась под вуалью — жесткой, хищной улыбкой, которую никто не мог увидеть.

«Бойся, отец. Ты правильно делаешь, что боишься. Потому что призраки всегда возвращаются за долгами».