user11233526

Тени вокруг поляны стали резче, мертвенно-бледными. Лица жрецов в этом свете казались масками демонов.

Вещий не мигая смотрел в зеленое пламя.

— Дурак ты, Кудес, — сказал он.

Голос его не был громким. Он не гремел проклятиями. Он звучал устало, скрежещуще, как звук жерновов, которые мелят песок.

— Ты просишь мора. Ты просишь смерти для своего стада. Ради чего? Ради лишней курицы?

Кудес вздрогнул. Он ждал поддержки, а получил пощечину словом.

— Ты смотришь себе под ноги, — продолжил Вещий, поднимая кость-жезл. — Ты видишь грязь, которую топчешь. Ты видишь только свой маленький, жалкий двор и боишься, что кто-то украдет у тебя кость.

Он медленно поднял слепое лицо к небу, которое закрывали косматые лапы елей.

— А надо смотреть выше. Туда, где летают ветры перемен.

Старик обвел костью круг, охватывая невидимый горизонт.

— Мир меняется, сын мой. Ты чувствуешь дрожь земли?

Кудес замотал головой.

— Нет. Только мороз.

— Потому что ты глух. Земля кричит. С Востока, из Великой Пустоты, идет Тьма. Всадники, чьи лица плоски, как камни. Гунны. Они идут лавиной, и эта лавина сожрала уже Аланию. Скоро она сожрет Скифов. И доберется до нас.

Жрецы зашептались. Слухи о степной угрозе доходили и до них, но никто не думал, что она так близко.

Вещий повернулся на Запад.

— С Запада идет Железо. Гул копыт. Римляне слабеют, и варвары там, в закатных землях, куют мечи. Скоро они придут сюда, в наши болота, не за мехами. Они придут за рабами и землей.

Он опустил жезл, ударив им о мерзлый грунт.

Топ.

— Боги слабеют, Кудес. — Голос Вещего стал жестким, холодным, как лезвие. — Перун может метать молнии, но он не может остановить стрелу, пробивающую кольчугу. Велес может охранять скот, но если скота не останется, кто принесет ему жертву?

Он посмотрел прямо в лицо съежившемуся Кудесу своими бельмами, и казалось, что он видит его насквозь.

— Боги живут, пока живут люди, которые их помнят. Если наш народ умрет, умрут и боги. Станут пылью. Если мы не изменимся — нас сотрут. Сотрут, как старую краску с доски, чтобы нарисовать новый мир. А ты, дурак, просишь мора.

Кудес стоял ни жив ни мертв. Он никогда не слышал, чтобы Верховный говорил о слабости богов. Это граничило с кощунством. Но это было правдой, от которой сводило живот.

— Но... что делать? — пролепетал он. — Этот чужак... он рушит веру!

— Он не рушит. Он строит стены, — сказал Вещий. — Ты видишь врага. А я вижу Инструмент.

Старик оскалился в страшной, понимающей усмешке, озаренной зеленым огнем.

— Мы не будем его убивать. Пока что.

Лекция Старика

Костер унял свою зеленую ярость, снова став красно-желтым, уютным и домашним, но напряжение в круге не спало. Слова Вещего висели в воздухе тяжелой грозовой тучей. "Сотрут". Это слово пугало жрецов сильнее любых духов. Духи бессмертны, а жрецы — нет.

Вещий снова сел на свой трон из корней, положив кость-жезл на колени. Его слепые глаза, казалось, сканировали каждого из присутствующих, проникая в их души и читая там мелочный страх и жадность.

— Садитесь, — велел он.

Волхвы покорно заняли места. Даже буйный Свиреп перестал бряцать железом и вжался в свою шкуру. Кудес остался стоять, как обвиняемый, не смея шелохнуться.

— Ты говоришь, он спас репу? — спросил Вещий. Голос его стал тише, но в нем зазвучали новые нотки. Не прокурора, а учителя. Старого, мудрого и бесконечно циничного учителя, который видит мир насквозь.

— Спас, — неохотно буркнул Кудес, ковыряя носком лаптя снег. — Белой пылью посыпал. Золу сыпал горстями, прямо под корень.

— И она выросла?

— Выросла, чтоб её... Сладкая, как мед. И без червя.

Вещий кивнул.

— Плевать, что он сыпал, Кудес. Зола — это сок дерева, сожженного огнем. Белая пыль — это кости земли. Это не демоны. Это Сила.

Старик подался вперед, освещенный бликами огня.

— Люди сыты. Ты понимаешь, что это значит? Сытый человек благодарит богов. Сытый человек приносит нам, жрецам, лучший кусок мяса, потому что у него есть лишнее. А голодный... Голодный человек смотрит на волхва как на мясо. Когда наступает Мор, жрецов режут первыми. Потому что мы обещали защиту и солгали.

Он сделал жест рукой, будто перерезая горло.

— Ты хотел заморить свой род голодом ради принципа? Чтобы доказать, что старые молитвы лучше? И кем бы ты правил? Кладбищем?

— Но он не наш! — попытался возразить Кудес. — Он чужак! Он не чтит Род!

— Род чтит того, кто сохраняет кровь, — отрезал Вещий. — Если чужак кормит наших детей лучше, чем мы, значит, боги послали его. Или позволили прийти.

Вещий поднял руку, призывая к вниманию.

— Слушайте, дети ночи. Наша власть — это не только страх. Страх — это хлыст. Но хлыстом сыт не будешь. Наша власть — это Знание. Мы знаем, когда сеять, по звездам. Мы знаем, как лечить, травами. Мы храним память.

Он указал в сторону, где предполагалось Городище Андрея.

— Этот человек... Андрей. Он принес новое знание. Печь, которая не дымит. Стекло, сквозь которое видно солнце. Железо, которое режет камень. Это не колдовство. Это тоже знание, просто мы его забыли. Или еще не нашли.

Вещий горько усмехнулся.

— Вы сидите в своих болотах и гниете. Вы боитесь выйти за круг костра. А мир ушел вперед. Гунны идут с луками, которые бьют на триста шагов. Римляне строят дороги из камня. А мы молимся пням, чтобы дождь пошел.

— Мы храним заветы! — воскликнул Свиреп.

— Вы храните прах! — рявкнул Старик, и его голос ударил, как гром. — Если мы хотим выжить... Если мы, Волхвы, хотим остаться пастырями, а не стать баранами на заклание... Мы должны стать умнее. Мы должны учиться.

Он ткнул пальцем в Кудеса.

— Ты должен был не проклинать его. Ты должен был ползать за ним тенью. Смотреть, что он делает. Запоминать. Красть его секреты! Взять его силу себе! Как мы всегда делали, когда приходили чужие боги — мы забирали их имена и давали своим.

Вещий ударил кулаком по подлокотнику.

— Почему его репа сладкая, а твоя гнилая? Это магия?

— Он говорит, это... знание, — прошептал Кудес. — «Агрономия», слово какое-то птичье.

— Знание и есть магия! — провозгласил Вещий. — Истинная магия — это понимать суть вещей. А ты прохлопал волшебника у себя под носом. Ты пытался убить курицу, несущую золотые яйца, только потому, что она кудахчет не по-нашему. Дурак.

Старик откинулся на спинку трона, тяжело дыша. Его лекция закончилась. Он был не просто мистиком. Он был политиком, стратегом выживания. Он видел Андрея не как угрозу, а как шанс. Шанс для всех них обновиться. Но он видел и тупость своих подчиненных, и это приводило его в бешенство.

Кудес стоял, опустив голову. Слова Вещего жгли. Он чувствовал себя мелким вором, пойманным за руку, тогда как он хотел быть героем веры. В его душе что-то треснуло. И сквозь эту трещину начала просачиваться черная злоба на Старика, который посмел назвать его, Великого Волхва, дураком.

Конфликт правил

Тишину Запретной Поляны разорвал голос, похожий на скрежет топора о камень. Кудес не выдержал. Гнев, копившийся в нём всё это время, прорвал плотину страха перед Верховным.

— Нельзя!

Кудес вскочил. Его седая борода тряслась, лицо побагровело. Он забыл, что стоит перед Советом. Он забыл про унижение с дохлой курицей. В нём заговорил хранитель догм, фанатик, чью веру сейчас пытались продать за миску чечевицы.

— Отец! — заорал он, тыча пальцем в священных идолов. — Опомнись! Он не посвящен! Его нога никогда не касалась даже малого круга! Он не пил кровь быка на посвящении! Он не ходил за Тенью! Он не знает слов!

Кудес метался по кругу, как пойманный зверь.

— Привести чужака сюда? Сюда?! В сердце нашей силы?! В место, которое хранили наши деды пятьсот лет? Да его присутствие осквернит землю на век! Духи разбегутся от его "инженерного духа"! Это Закон! Главный Закон Волхвов! Не пускать чужих!

Он повернулся к Свирепу, ища поддержки.

— Свиреп! Скажи ему! Твой род рубит головы тем, кто подсматривает за обрядами!

Но кривич молчал. Его глаза блестели интересом. Он думал не о догмах, а о мечах.

— Скажи, Горазд! — метнулся Кудес к купцу.

Тот лишь пожал плечами. Для него прибыль была выше правил.

Вещий не пошевелился. Он ждал, пока Кудес выдохнется. И когда тот, задыхаясь от крика, замолк, Старик рассмеялся.

Смех был сухим, страшным, похожим на карканье старого ворона, сидящего на могильном кресте.

— Закон?

Вещий медленно поднялся. Тьма вокруг сгустилась. Костер притих. Старик вырос, нависая над бунтарем своей тенью.

— Ты говоришь мне о Законе, щенок? Я помню, когда законов не было. Я помню, когда мы приносили людей в жертву каждую луну. Потом мы перестали, потому что людей стало мало. Закон меняется, Кудес. Закон — это то, что позволяет выжить.

Он ударил посохом о землю.

БАМ!

Звук, казалось, ушел глубоко в недра.

— Я есть Закон! — проревел Вещий голосом, в котором вдруг проснулась былая мощь. — Я — голос тех, кто спит в курганах! Я вижу то, чего ты, слепец, не видишь и за сто лет!

Старик шагнул вперед, и Кудес отшатнулся.

— Времена меняются. Скоро сюда придут не с молитвами, а с ногами, обутыми в железо. Придут с копытами, которые топчут всё. Придут боги распятые и боги огненные. И нам понадобятся не "Законы", написанные на бересте! Нам понадобятся Стены.

Вещий указал костлявой рукой в сторону Городища.

— Андрей строить умеет. Он строит стены из камня, из глины, из воли. А ты, Кудес? Ты умеешь только ныть о "скверне".

Старик презрительно сплюнул.

— Если бы я придерживался старых законов, мы бы до сих пор сидели в пещерах и боялись огня. Магия должна расти. Она должна есть новое, чтобы стать сильнее.

— Приведи его! — приказ прозвучал как удар молота. — Это не просьба. Это воля Круга. Если ты не сделаешь этого, Кудес... Если ты ослушаешься...

Глаза Вещего, мертвые белые шары, уставились прямо в душу волхву.

— ...то я объявлю тебя осквернителем. И мы принесем в жертву не курицу. А тебя.

Кудес замер. Холод пробежал по спине. Он знал, что это не пустая угроза. Круг съедал слабых и непокорных.

Он медленно опустил голову. Битва за догму была проиграна.

— Я приведу его, — выдавил он, глядя в пол. — Я приведу.

Но в его голосе не было смирения. В нем было обещание. Обещание, что если Старик хочет играть с огнем, то он, Кудес, позаботится о том, чтобы этот огонь сжег их всех.

Вещий сел.

— Ступай. И помни: живым. Целым. И готовым слушать.

Кудес развернулся и, не кланяясь, шагнул во тьму леса. За его спиной тихо, злорадно хохотнул Свиреп, но этот смех только разжег пламя ненависти, которое теперь горело ровнее любого священного костра.

Кудес сжимал посох. Не новый, стеклянный, который ему дал "колдун", а свой, старый. Корявую палку, украшенную вороньими перьями. Стекло он не посмел взять с собой сюда. Его бы не поняли.

Под мышкой он нес плетеную корзину. Внутри, связаная по лапам и клюву, билась черная курица. Жалкое подношение. Но лучше, чем ничего.

Его руки тряслись. Не от холода.

Волхв Кудес, которого боялась вся деревня, который взглядом заставлял умолкнуть бабу и проклинать урожай, сейчас сам был как провинившийся школьник.

Он шел «на ковер». К Совету.

Чем дальше он заходил, тем тише становилось. Даже скрип снега казался кощунственно громким.

Из тумана начали проступать очертания Капища Древних.

Это было не уютное святилище с резными столбами, как у них в Городище. Это было Место Силы, помнившее еще времена до того, как славяне пришли на эти земли. Времена мамонтов и духов, которые ели камни.

В центре мшистой поляны, незамерзающей даже в минус тридцать (из-за горячих источников или магии гниения), стояли Идолы.

Огромные, трехликие, вытесанные из черного дуба тысячу лет назад. Они вросли в землю по грудь. Их рты были раскрыты в вечном крике.

Вокруг идолов торчал частокол. Не из бревен. Из костей. Лосиные рога, черепа медведей и — потемневшие, выбеленные временем — человеческие черепа.

Предатели. Воры. Чужаки, зашедшие не туда.

Кудес остановился перед границей, отмеченной черными камнями.

Воздух здесь был плотным, вязким. Он давил на уши. Казалось, тысячи невидимых глаз смотрят из-под корней, из дупел, из глазниц черепов.

"Примут ли?" — стучала мысль. — "Или я сам стану украшением на колу?"

Он чувствовал свою слабость. Его вера пошатнулась. Андрий своими "штуками" — печью, стеклом, репой — пробил брешь в картине мира Кудеса. Волхв понимал, что он теряет паству. А пастух, потерявший стадо, не нужен Волкам (Верховным жрецам).

Кудес снял шапку, несмотря на мороз. Его седые, редкие волосы рассыпались по плечам.

Он ударил посохом о камень.

Тук.

Звук был глухим, как удар земли о крышку гроба.

— Я пришел, Отцы, — прохрипел он, склоняясь в глубоком поклоне. — Я принес весть. И жертву.

Тишина длилась вечность.

Потом один из Идолов (или тень за ним?) шевельнулся.

— Заходи, Червь, — проскрипел голос, похожий на шум ветра в сухих ветках. — Мы ждали тебя. Ты пахнешь страхом. И чужим огнем.

Круг был открыт. Но выхода из него могло и не быть.

Круг Волхвов

Внутри ограды из костей мир менялся. Мороз отступал перед жаром костра, пылающего странным, бездымным, синеватым огнем. Пламя лизало черные бока идолов, выхватывая из темноты их оскаленные лики.

На поляне, сидя на выбеленных лошадиных черепах или на шкурах, собрался Круг.

Это было "Политбюро" лесного мира. Здесь не было случайных людей.

Кудес знал многих. Вон сидит Свиреп — волхв кривичей, молодой, мощный, обвешанный железными амулетами, сторонник "жесткой линии" кровавых жертв. Его борода была заплетена в косы, как у варягов, а взгляд горел фанатизмом.

Напротив него, кутаясь в богатую, крытую византийским шелком шубу, дремал Горазд — жрец из Веси, с торговых путей. Этот любил золото и умел договариваться даже с жадными купцами, превращая религию в выгодный обмен.

Чуть дальше сидела Мать Сырая — страшная старуха из племени Меря, лицо которой было похоже на печеное яблоко, а руки напоминали корни. Она шептала что-то, перебирая сушеных лягушек.

Они представляли разные роды, разные обычаи, но всех их объединяло одно: Власть. Власть слова над толпой. Власть страха.

В центре, на естественном троне, образованном переплетением корней огромного выворотня, сидел Вещий.

Никто не знал, сколько ему лет. Сто? Двести? Говорили, что он помнит времена, когда в этих лесах ходили мамонты, а Рим был деревней пастухов.

Он был маленьким, сухим, как кузнечик. Его кожа напоминала старый пергамент, туго натянутый на череп. Волос почти не осталось, лишь седой пух на макушке.

Но главным были его глаза.

Белые, затянутые бельмами, они смотрели в никуда. Но все знали: он видит. Он видит то, что скрыто за изнанкой век. Он видит ауру, страх и будущее.

В руках он держал не посох, а человеческую бедренную кость, отполированную до блеска.

Кудес подошел, стараясь ступать неслышно, но снег под его ногами предательски скрипел. Он чувствовал на себе взгляды коллег — оценивающие, насмешливые, хищные. Они знали, зачем он здесь. Они чувствовали, что его "вотчина" трещит по швам.

Вещий не повернул головы. Он сидел неподвижно, уставившись слепыми глазами в синее пламя.

Но его голос, похожий на скрежет камня о камень, разрезал тишину.

— Подойди, Кудес. Ближе.

Кудес сделал еще шаг, сжав ручку корзины с курицей. Курица, почувствовав плохую ауру, затихла.

— Ты пришел не один, — проскрипел Старик. Он втянул носом воздух, раздувая тонкие ноздри. — От тебя пахнет... Чужаком. Пахнет металлом, который не мы ковали. Пахнет дымом, который не ест глаза. И пахнет твоим страхом, сын мой.

Вещий чуть наклонился вперед, и его кость-жезл указала прямо в грудь Кудесу.

— Ты теряешь хватку. Твои люди больше не боятся леса. Почему?

Вопросы били как кнут. Кудес пошатнулся. Он понимал, что лгать бесполезно. Слепого не обманешь внешним видом.

— Он пришел... — начал оправдываться волхв, и голос его дрогнул. — Человек из ниоткуда. Без рода. Он не чтит наши законы. Он запер огонь в камень. Он накормил землю белым пеплом...

Свиреп хохотнул, поигрывая амулетами:

— И ты позволил ему жить? Ты, Хранитель Городища? Может, тебе пора уступить место тем, у кого нож острее?

— Он силен! — огрызнулся Кудес. — За ним стоят демоны!

— Тихо! — Вещий ударил костью по корню. Дерево загудело.

Старик повернул "взгляд" к Кудесу.

— Демоны? Нет. Я чувствую иное. Это не магия тьмы. Это магия... порядка. Холодного, как железо.

Вещий улыбнулся, и эта улыбка, обнажившая черные пеньки зубов, была страшнее любой угрозы.

— Рассказывай. Все. Как он пришел. Как дышал. Как заставил их слушать. И не вздумай утаить хоть слово. Потому что я вижу тень этого "чужака" у тебя за спиной. Она огромна, Кудес. Она больше, чем ты. Больше, чем все мы.

Кудес сглотнул ком в горле. Суд начался. И он был не истцом. Он был обвиняемым.

Донос

Кудес шагнул в центр круга, чувствуя на себе взгляды десятка пар глаз — одни сверкали в отблесках костра фанатичным огнем, другие мерцали холодным расчетом. Старые идолы вокруг словно наваливались плечами, ожидая крови, а Вещий в центре молчал, будто статуя из высохшего дерева.

Это молчание было страшнее крика. Кудес поклонился — низко, униженно, чтобы скрыть дрожь. Ему нужно было убедить этих старцев не в том, что он слаб, а в том, что опасность угрожает им всем.

Он начал говорить, и его голос, поначалу тихий, набирал силу жалобщика.

— Чужак пришел, Отец, — заговорил он, обращаясь к Вещему, но искоса поглядывая на Свирепа. — Человек без корней, без рода. Мы нашли его в лесу, грязного, как оборванец, в странной одежде, что не горит. Он не кланяется идолам. Он не льет молоко домовому, пока не заставишь. Он смеется над нашими заговорами!

Волхв Веси (Горазд) в своей богатой шубе зевнул, почесывая нос.

— Мало ли безумцев по лесам ходит? Убей да съешь, в чем проблема?

— Не безумец он! — взвизгнул Кудес. — Он Колдун! Но колдун черный, неправильный. Он землю портит.

Кудес достал из кармана тряпицу с комочком извести. Развернул, показал.

— Видите? Белая пыль. Мертвая. Он сыпет её на землю, где репа растет. Говорит — "лечит". Земля стонет, а он сыпет. Он огонь запер, братья! Загнал его в камень, в трубу! Огонь теперь не пляшет свободно по избе, он сидит в клетке и воет. Это против законов естества!

Свиреп нахмурился, перестав перебирать железные амулеты.

— Огонь нельзя запереть. Огонь свят. Это оскорбление Сварога.

— Вот! — подхватил Кудес, чувствуя поддержку. — Оскорбление! Он меняет всё. Он говорит людям: "Не бойтесь".

Кудес сделал театральную паузу, обводя круг взглядом.

— Он учит их мыть руки, смывая обереги. Он учит их смотреть на звезды как на... на камни в пустоте, а не на глаза предков. Он забирает у нас главное, братья. Он забирает у нас Страх.

Слово повисло в воздухе тяжелой каплей яда. Жрецы зашевелились. Страх был их хлебом. Если крестьянин не боится Лешего, он не принесет курицу волхву. Если он не боится Мора, он не отдаст последнее зерно за молебен.

— Леший рычит, но не нападает, — продолжал ныть Кудес, размахивая руками. — Чужак договорился с лесом. Он рубит деревья, а лес молчит. Люди... мои люди, которые вчера ползали на коленях, сегодня смеются. Они смотрят на меня и ухмыляются. Они говорят: "Андрий знает лучше".

Голос Кудеса сорвался на визг.

— Он крадет наших овец! Не туши, а души! Он крадет власть!

Он рухнул на колени, протягивая руки к Вещему.

— Покарай его, Отец! Дай мне силу проклятия! Не простого, чтобы понос наслать, а Великого Мора! Пусть сгниет его урожай! Пусть сдохнет он сам в муках! Пусть земля отвергнет его кости! Дайте мне "Черный корень", я отравлю их колодец, чтобы они вспомнили, кто здесь настоящий хозяин, а кто приблуда!

Он замолчал, тяжело дыша. Кудес знал: он сыграл на самой чувствительной струне. Конкуренция. Ни один жрец не потерпит, чтобы в его угодьях завелся пророк новой веры. Он ждал гнева. Ждал приказа "Убей". Ждал, что ему дадут тот самый яд, о котором шептались лишь в этом кругу.

Тишина. Только треск костра и гудение ветра в верхушках елей.

Кудес поднял голову. Он ожидал увидеть ярость на лице Вещего. Но увидел лишь пустоту бельма, в которой не отражалось ничего, кроме синего пламени. И эта пустота пугала больше любого гнева.

В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.

Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.

У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.

— Встань в круг, — скомандовал Отец.

Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.

Она оглянулась на своих "защитников".

Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.

Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.

Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.

Влажный туман

Истуканы не стояли ровно. Они кренились под разными углами, словно пьяные великаны, заглядывающие в круг.

Элиф подняла голову, и вуаль на мгновение прилипла к её губам от влажности.

Лица идолов были вырезаны грубым, варварским инструментом, но с пугающей выразительностью. Глубокие глазницы, в которых скапливалась дождевая вода, смотрели на неё с голодным ожиданием. Разинутые рты, полные деревянных клыков, застыли в вечном крике. Это были не милосердные южные боги в мраморных храмах. Это были древние духи чащобы, которые требовали платы за проход.

Элиф поежилась. Сквозь свадебное платье сырость пробирала до костей. Ей казалось, что туман — это дыхание этих истуканов.

В стороне, жалкой кучкой, стояли люди.

Это были крестьяне из ближайшей деревни, которую отец еще считал своей собственностью. Человек тридцать: старики, женщины, несколько угрюмых мужиков. Их согнали сюда силой, как скот, чтобы они стали свидетелями. Чтобы потом, в тавернах, они рассказывали, как Князь "благородно" отдал дочь ради мира.

Но выглядели они не как благодарные подданные.

Они жались друг к другу плотной серой массой, стараясь стать меньше, незаметнее. Их глаза были полны животного ужаса. Старая бабка в платке неистово крестилась скрюченной рукой, глядя в туман. Мужик рядом с ней сплюнул через левое плечо три раза, сжимая в руке какой-то амулет.

— Зачем они здесь? — спросил Кай, выходя из кареты и брезгливо отряхивая рукав. — Воняют.

— Протокол, — коротко бросил Князь. Он нервничал. Его глаза бегали, он постоянно поправлял воротник, словно тот его душил.

Элиф посмотрела на крестьян. Они боялись не Тотемов. Эти деревянные чурбаны стояли здесь всегда, местные привыкли к ним, может, даже тайком приносили им молоко и хлеб.

Нет.

Их трясло от того, кого они ждали.

Сквозь туман до Элиф донеслись обрывки их шепота.

— ...Северный ветер...

— ...Черные дьяволы...

— ...заберут... сожрут...

Они знали, кто придет из леса. Слухи о жестокости викингов, о Ярле, который не знает пощады, были для этих простых людей страшнее любой адской кары. И тот факт, что даже их Князь приехал сюда отдавать собственную кровь, только усиливал панику. Если власть имущие откупаются своими детьми, что ждет простых смертных?

Атмосфера была липкой, как паутина. Страх висел в воздухе капельками влаги, оседал на одежде, проникал в легкие.

Элиф стояла одна, отделенная от крестьян своим белым платьем, а от семьи — предательством. Туман клубился у её ног, словно пытаясь утащить её под землю еще до начала ритуала.

И вдруг ветер стих. Абсолютно.

Деревянные истуканы, казалось, подались вперед. Туман замер. Крестьяне перестали шептаться.

Лес перестал дышать.

«Началось», — подумала Элиф, и её пальцы под тканью платья инстинктивно сжались в кулак.

Жрец Гнили

Из-за широкой, мшистой спины центрального истукана отделилась тень. Она двигалась не плавно, а дергано, словно сломанная марионетка.

Когда фигура шагнула ближе, раздвигая клочья тумана, отец Элиф невольно отступил на шаг, и его рука потянулась к носу, прижимая надушенный батистовый платок. Кай скривился, сплюнув в траву.

К ним вышел Волхв.

Он был полной противоположностью южным священникам в их белоснежных рясах и золотых митрах. Этот человек, казалось, выполз из самой утробы гниющего леса. Его возраст было невозможно определить: лицо скрывала корка грязи и густая, свалявшаяся в войлок борода, в которой запутались сухие ветки и жухлые листья.

На его впалой груди, поверх лохмотьев из невыделанных шкур, гремело ожерелье. Но не из жемчуга или камней. Это были мелкие, желтоватые птичьи кости, нанизанные на жилы, и сушеные вороньи лапы, которые постукивали друг о друга при каждом шаге. Клац-клац-клац.

Но самым жутким были его руки.

Он закатал рукава до локтей. Его кожа была черной. Не от природы, а от слоя сажи, жирной земли и чего-то бурого, напоминающего засохшую кровь жертвенных животных. Эти руки выглядели обугленными, мертвыми, но пальцы двигались с пугающей ловкостью, перебирая амулеты на поясе.

От жреца исходил удушающий смрад — запах старого кострища, прогорклого сала и немытого тела. Запах гнили.

— Дар... — просипел он. Его голос звучал как шуршание сухих листьев. — Север ждет дара.

Он не поклонился Князю. Для него этот вельможа в бархате был ничем. Он смотрел только на Элиф.

Волхв начал обходить её по кругу. Он двигался крадучись, сутулясь, словно гиена. В руках он держал пучок тлеющих трав, от которых валил едкий, горький дым.

Он махал пучком, окуривая Элиф. Серый дым проникал под вуаль, щипал глаза, забивал горло. Элиф хотелось закашляться, отшатнуться от этого грязного существа, нарушающего её личное пространство, но она стояла не шелохнувшись, как изваяние.

Жрец подошел совсем близко. Элиф видела его мутные глаза с красноватыми белками. Он шумно втянул воздух носом, почти касаясь лицом её плеча.

Князь за её спиной издал звук сдавленного отвращения, но промолчал. Он не смел прерывать ритуал, боясь, что варвары могут развернуть коней, если «духи» будут недовольны.

— Невеста пахнет страхом, — прокаркал Волхв, и в его голосе прозвучало извращенное удовлетворение. — Сладким, липким страхом.

Он захихикал, и этот смех перешел в булькающий кашель.

— Богам это нравится. Боги любят, когда дар дрожит. Страх делает кровь вкуснее.

Он провел своей черной от сажи рукой в опасной близости от её белого рукава, словно желая запятнать чистоту, но в последний момент отдернул пальцы.

Элиф смотрела прямо перед собой, поверх его сальной макушки, в пустые глазницы деревянного тотема.

Она слышала слова жреца, но они не трогали её душу.

«Ты ошибаешься, старик, — холодно думала она. — Моё сердце бьется часто не из-за твоих костей и дыма. Я не боюсь ни твоих деревянных истуканов, ни твоих проклятий».

Страх, который сковывал её тело, был рациональным, холодным и острым.

«Я не боюсь вас, духов леса. Вы — сказки для крестьян. Я боюсь того, что сделают со мной люди из плоти и крови. Я боюсь боли. Я боюсь стать рабыней. Я боюсь забыть, кто я такая».

Жрец, не дождавшись от неё ни крика, ни обморока, разочарованно цокнул языком.

— Холодная, — сплюнул он под ноги. — Как рыба. Но огонь придет. Огонь уже здесь.

Он резко отскочил от неё и указал скрюченным пальцем в сторону туманной чащи.

Земля дрогнула снова. На этот раз сильнее. Элиф поняла, что Волхв был лишь прелюдией. Настоящий кошмар только начинался.

Ожидание смерти

Жрец отступил в тень, оставив за собой шлейф смрада. Теперь Элиф стояла одна в центре круга, образованного скалящимися истуканами.

Время, казалось, превратилось в густую смолу. Секунды падали тяжело, медленно, каждая из них могла стать последней.

Кая здесь не было. Он остался в тепле и безопасности родового замка — доедать свои яблоки, пить вино и примерять роль единственного наследника. Ему это представление было не нужно. В этом была своя жестокая логика: брат уже вычеркнул её из жизни, как стирают чернильную кляксу.

У сломанной кареты, похожий на нахохлившуюся промокшую птицу, стоял Отец.

Элиф смотрела на него сквозь вуаль. Она видела, как дрожат его пальцы в дорогих кожаных перчатках. Они безостановочно, нервно теребили золотую застежку на шее.

Щелк. Щелк. Щелк.

Этот тихий металлический звук в мертвой тишине леса раздражал, как скрежет ножа по стеклу.

Отец не смотрел на Север. Он поминутно оглядывался назад, на размытую колею, ведущую к югу. В его взгляде металась трусливая, жалкая надежда: а вдруг никто не приедет? Вдруг варвары забыли, погибли, передумали? Тогда можно будет развернуть коней, вернуться домой и сказать, что духи отвергли жертву.

Но в ту же секунду в его глазах вспыхивал другой ужас: если они не приедут, сделка сорвется. И тогда вместо «мира» придет война, которая сожжет его земли дотла.

Он застрял между желанием спасти свою душу и желанием спасти свою шкуру. И шкура, конечно, перевешивала.

— Отец, — тихо позвала Элиф.

Он дернулся, но не посмотрел на неё. Он сделал вид, что очень внимательно изучает грязь на своих сапогах.

Ветер сменился. Теперь он дул прямо из чащи, ледяной, пронизывающий. Тонкий свадебный шелк, мокрый от тумана, мгновенно остыл, прилипая к коже ледяным панцирем. Элиф обхватила себя плечами, пытаясь унять дрожь. Губы её посинели.

Никто не двинулся с места.

У кареты стояли лакей и кучер. На плечах отца лежал тяжелый, подбитый мехом плащ. У него в карете были запасные одеяла. Но никто не предложил ей согреться.

Элиф поняла. Это не было забывчивостью.

Вещь, которую продали, больше не принадлежит хозяину. Зачем тратить на неё тепло? Зачем пачкать шерсть?

Она стала отрезанным ломтем. Чужой. Она стояла на земле своих предков, но для этих людей она уже умерла. Давать покойнику плащ — дурная примета и пустая трата.

Элиф медленно опустила руки. Дрожь никуда не делась, но гордость заставила её выпрямиться. Если они хотят видеть, как она мерзнет, она не доставит им такого удовольствия. Она застынет. Станет такой же холодной и бесчувственной, как деревянные идолы за её спиной.

Она перевела взгляд на лес.

Стена деревьев в тумане казалась живой. В переплетении черных веток, в глубоких тенях у корней ей мерещилось движение.

Там что-то было. Кто-то смотрел на неё из мглы, оценивая. Ждал, пока её страх "настоится", как вино.

— Выходят... — прошептала какая-то крестьянка из толпы за её спиной.

Тень в лесу отделилась от ствола и сделала шаг вперед. Элиф перестала дышать. Ожидание закончилось. Смерть, или то, что было хуже её, пришла за своей платой.

— Я должен лично убедиться, что передача пройдет по протоколу, — буркнул он, усаживаясь и расправляя полы плаща. — Гримм не получит ни одного лишнего медяка, если будет искать повод придраться.

Элиф сидела, вжавшись в угол. Её вуаль была откинута, но отец старательно избегал смотреть ей в лицо. Он смотрел в окно, на грязь, летящую из-под колес.

Ситуация была абсурдной до тошноты. Она ехала навстречу своей гибели, к диким варварам, которые могли убить её в первую же ночь. А напротив сидел человек, который это устроил, и скучал.

Скука и ужас сплелись в тугой узел в животе Элиф. Ужас был холодным, липким, он сжимал сердце каждый раз, когда карета замедляла ход. «Неужели уже приехали?» А скука была тягучей, серой, как этот бесконечный дождь.

— Проклятые дороги, — проворчал отец, когда колесо снова угодило в глубокую выбоину, и карета накренилась. — Сколько раз я говорил казначею выделить средства на ремонт восточного тракта? Все разворовали, мерзавцы.

Элиф посмотрела на него с немым изумлением.

Он говорит о дорогах. Он беспокоится о казначействе. Он везет свою дочь, одетую как жертвенный агнец, на встречу с чудовищами, но его волнует грязь на колесах.

— Тебе холодно? — вдруг спросил он, не поворачивая головы.

— Нет, — солгала Элиф. Ей было холодно до костей, несмотря на слои тяжелой парчи. Холод шел изнутри.

— Хорошо. Товар должен быть... сохранным. Не хватало еще, чтобы ты слегла с лихорадкой до прибытия.

Товар. Опять это слово.

Отец достал из кармана плоскую серебряную флягу, сделал долгий глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. Запах вина в тесной кабине стал резче.

— Ты должна понять, Элиф, — заговорил он вдруг, словно оправдываясь перед невидимым судьей. — У меня не было выбора. Северяне стали слишком сильны. Если бы они пошли войной... они сожгли бы всё дотла. И тебя бы всё равно забрали. Только не как жену, а как трофей при разграблении. А так... так у тебя будет статус.

Элиф молча перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Она крутила на пальце невидимое кольцо.

— Статус заложницы, — тихо поправила она.

Князь дернулся, словно от зубной боли.

— Статус Княгини Севера! — повысил он голос. — Если ты будешь умной... Если будешь послушной... Ты сможешь жить в достатке. У Гримма много золота.

— Как у мамы? — спросила она.

Это было запрещено. Удар ниже пояса. В тесной карете повисла тишина, тяжелая, как надгробная плита.

Отец медленно повернул голову. Впервые за всю поездку он посмотрел ей прямо в глаза. Элиф увидела, как расширились его зрачки, как скривился рот в гримасе старой, незажившей боли. В полумраке кареты, в белом платье, она снова была Лилит — той, кто разбила его жизнь.

— Твоя мать была дурой, — выплюнул он. — Она не ценила того, что имела. Не повторяй её ошибок. Смирение — вот добродетель женщины. Смирись, и выживешь.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Карету снова тряхнуло. Элиф прижалась лбом к холодному запотевшему стеклу.

За окном проплывали черные скелеты деревьев. Лес становился гуще, темнее. Они приближались к границе. К тому месту, где заканчивались владения её отца и начиналась земля, где правили только сила и сталь.

Скука исчезла. Остался только чистый, кристаллизованный ужас.

Она посмотрела на профиль отца — обрюзгший, уставший, безразличный. И поняла, что в этой карете она сидит с мертвецом. Он умер внутри много лет назад. А то, что осталось — лишь пустая оболочка, выполняющая функции Князя.

И скоро эта оболочка передаст её в руки живых, голодных зверей.

Сломанное колесо

— ХРЯСЬ!

Звук был таким, словно гигант переломил сухую кость о колено. Карету резко подбросило вверх, затем швырнуло вправо с тошнотворной силой.

Элиф больно ударилась плечом о деревянную обшивку, а отца инерцией швырнуло на неё. Его локоть врезался ей в ребра, из выбитой из рук фляги выплеснулись остатки вина, красными пятнами окропив пол.

Карета заскрежетала днищем по камням и замерла под опасным, уродливым углом.

— Проклятье! — взревел отец, отталкиваясь от стенки. — Какого дьявола?!

Снаружи слышалось ржание испуганных лошадей и отчаянные крики кучера, пытающегося удержать упряжку.

Дверца, теперь смотрящая в небо из-за крена, распахнулась. В проем заглянуло перекошенное от страха лицо лакея. С его шляпы стекали струи воды.

— Ваша Светлость! Колесо... Ось не выдержала... Дорогу размыло!

Отец выбрался наружу, рыча ругательства. Элиф, подобрав тяжелые юбки, последовала за ним. Помощи ей никто не предложил — лакей был слишком напуган гневом хозяина, а отцу было не до неё.

Она спрыгнула в грязь.

Ботинок тут же ушел в чавкающую, холодную жижу по щиколотку. Дождь, мелкий и ледяной, мгновенно пропитал капюшон её дорожного плаща. Подол белоснежного подвенечного платья, который она так берегла все эти часы, коснулся земли. Жирная серая грязь жадно вцепилась в дорогой шелк, ползя вверх, как гангрена.

Элиф запахнула плащ плотнее, но от промозглости не спастись. Холод был везде.

Она посмотрела на карету. Заднее правое колесо разлетелось в щепки. Спицы торчали во все стороны, как поломанные ребра. Карета осела в глубокую колею, полную мутной воды.

Кучер, старый слуга, который возил Князя еще до рождения Элиф, стоял перед хозяином, сжимая в руках шапку. Дождь хлестал его по седой голове, но он даже не щурился, глядя на побагровевшее лицо Князя.

— Идиот! — орал отец, его голос перекрывал шум дождя. — Безмозглый старый осел! Куда ты смотрел?! Я же говорил — объезжай ямы!

— Тьма, Ваша Светлость... Размыло всё... Не видно дна... — лепетал кучер.

Князь ударил его перчаткой по лицу. Не сильно, но унизительно.

— Молчать! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Элиф стояла чуть в стороне, обдуваемая ветром. Она смотрела на отца, ожидая, что он спросит: "Ты не ушиблась?" или "Ты не замерзла?". Ведь в карете её сильно тряхнуло. Ведь она стояла в тонком шелке посреди болота.

Но Князь не смотрел на дочь. Он смотрел на сломанную ось, и в его глазах крутился счетчик монет.

— Мы застряли! — бушевал он, расхаживая взад-вперед и разбрызгивая грязь сапогами. — На ремонт уйдут часы! А варвары не любят ждать!

Он схватил кучера за мокрые лацканы кафтана и встряхнул.

— Ты знаешь, сколько мне это будет стоить?! Если мы опоздаем к Тотемам... Если Гримм решит, что я проявил неуважение... Он поднимет цену дани! Или откажется от понижения налога!

Элиф почувствовала, как что-то внутри неё окончательно обрывается.

Вот оно. Истина, очищенная от шелухи "отцовского долга" и "заботы о безопасности".

Он не волновался, что карета могла перевернуться и покалечить её.

Его не заботило, что её свадебное платье — символ её чистоты — теперь превратилось в грязную тряпку.

Его не волновало, что она стоит под ледяным дождем, дрожа от холода.

Его волновала неустойка.

В его голове её жизнь была просто строчкой в бухгалтерской книге. И сейчас, из-за поломки колеса, эта строчка могла стать убыточной.

— На коней! — рявкнул отец, отпихивая кучера. — Пересаживаемся на верховых. Отрежьте постромки!

— Но, Ваша Светлость, — робко подал голос лакей, — Госпожа Элиф... она в платье... ей будет трудно верхом... и седла мокрые...

— Плевать! — отрезал Князь, поворачиваясь к ним спиной и направляясь к лошадям. — Пусть едет хоть на крупе. Мы не потеряем золото из-за того, что девчонке неудобно.

Элиф стояла неподвижно. Дождь стекал по её лицу, смешиваясь с грязью, прилетевшей из-под сапог отца.

Кай часто бил её. Он щипал, толкал, дергал за волосы. Но синяки проходили. Физическая боль была понятной, она делала её злее.

Но этот бытовой, будничный цинизм отца был страшнее побоев. Это было полное, абсолютное расчеловечивание. Он только что, на глазах у слуг, взвесил на одних весах её здоровье и кошелек с золотом. И золото перевесило с таким грохотом, что у Элиф заложило уши.

Она медленно подошла к лошади, которую дрожащими руками отпрягал кучер.

— Помоги мне, — сказала она тихо.

Старик посмотрел на неё с виной и ужасом, подсаживая в седло. Холодная, мокрая кожа седла обожгла ноги сквозь тонкую ткань. Подол грязного платья тяжело свисал вниз.

Элиф взяла поводья. Она посмотрела на спину отца, который уже вскарабкался на своего коня.

«Я запомню этот дождь, папа. Я запомню каждую монету, которую ты сэкономишь. И однажды я верну тебе этот долг. С процентами».

Она ударила пятками бока лошади и поехала следом, не оглядываясь на сломанную карету, оставшуюся в грязи, как символ её сломанной жизни.

Последний ночлег

Сумерки на границе были не синими, а грязно-серыми. День угас, так и не разгоревшись, уступив место сырой, промозглой ночи.

Кавалькада остановилась у приземистого, покосившегося строения, которое гордо называлось «Постоялый двор "У Крайнего Камня"». Дальше, за черной полосой леса, начинались спорные земли. Дикие земли. Владения северных кланов.

Князь, не глядя на дочь, распорядился насчет комнат и скрылся в лучшей из них, приказав принести ужин туда. Элиф досталась конура под самой крышей.

Когда дверь за ней закрылась, она прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Но дышать было нечем.

Комната была крошечной, с низким потолком, о который она чуть не ударилась головой. Стены, сколоченные из грубых досок, были покрыты пятнами плесени и жира. В углу стояла кровать с соломенным матрасом, накрытая засаленным одеялом, к которому страшно было прикасаться.

Но хуже всего был запах.

Пахло кислым, пролитым пивом, застарелым потом, мочой и жареным луком. Этот запах въелся в дерево, в пол, в саму суть этого места. Это был запах безнадежности и дешевого забытья.

Элиф не стала раздеваться. Она даже не сняла грязный дорожный плащ. Сняв лишь промокшие насквозь сапоги, она села на край кровати, поджав ноги, словно боялась, что из щелей в полу полезут крысы.

Она задула сальную свечу — темнота казалась чище, чем то, что она освещала.

Но темнота не принесла тишины.

Стены здесь были тонкими, как пергамент. Они не защищали ни от холода, ни от звуков чужой жизни.

Снизу, из общего зала, доносился гул голосов, взрывы пьяного хохота и стук кружек. Там солдаты её отца пропивали жалованье вместе с местными бродягами, празднуя, что завтра избавятся от обузы.

Слева, за дощатой перегородкой, кто-то храпел так, что вибрировал пол.

Но страшнее всего было справа.

Оттуда доносился ритмичный, скрипучий звук старой кровати. Скрип-скрип-скрип. Тяжелое мужское дыхание и глухие удары тела о тело. А затем — женские стоны. Это не были стоны наслаждения, о которых писали в любовных романах из отцовской библиотеки. Это были звуки грубой, торопливой работы. Или животной страсти, в которой не было ни капли нежности, только трение и пот.

— Давай... повернись... — прорычал мужской голос за стеной, и за этим последовал звук пощечины и вскрик.

Элиф закрыла уши ладонями и зажмурилась.

Во дворце её оберегали от этого. Она жила в башне из слоновой кости, где слуги ходили бесшумно, а запахи были цветочными. Отец хотел, чтобы она оставалась чистой монетой для торгов.

Но теперь покров был сорван. Вот она, настоящая жизнь на границе. Грязь, насилие, похоть, дешевое пиво.

Она убрала руки от ушей. Нет. Она не будет прятаться. Ей нужно привыкать. Туда, куда её везут, будет еще хуже. Там правят мужчины, которые берут то, что хотят, и не спрашивают разрешения.

«Я еду в ад, — подумала она, глядя в темноту. — Но я не обязана быть грешницей, которую варят в котле. Я могу стать чертом с вилами».

Её рука скользнула в вырез платья, под тугой корсаж. Пальцы коснулись холодного металла.

Она вытащила маленький нож.

Он выглядел смешно в сравнении с мечами и топорами, которые носили её охранники. Узкое лезвие, не длиннее пальца, костяная ручка. Отец использовал такие ножи для заточки гусиных перьев в кабинете. Канцелярский инструмент. Вещь для того, кто пишет приказы, а не для того, кто убивает.

Но лезвие было острым, как бритва. Элиф сама точила его о камень камина последние три ночи.

Она провела большим пальцем по плоской стороне стали. Металл холодил кожу, даря странное успокоение. Это была единственная вещь в мире, которая принадлежала ей. Не отцу, не мужу, не Ярлу. Ей.

За стеной кровать скрипнула в последний раз, раздался протяжный, утробный стон, и всё стихло, сменившись тяжелым сопением.

Элиф сжала рукоять.

Её пальцы были тонкими, а запястья хрупкими. Она не сможет победить в бою на мечах. Она не сможет удержать лошадь, как Стен.

Но чтобы вонзить это жало в яремную вену или в глаз, много силы не нужно. Нужно только, чтобы враг подошел достаточно близко. Нужно только, чтобы он перестал видеть в ней угрозу.

— Ярл Гримм, — прошептала она в спертый, вонючий воздух комнаты. — Сыновья. Дикари.

В её воображении вставали огромные фигуры в шкурах, о которых рассказывал Кай. Медведи, пожирающие плоть.

— Пусть приходят, — продолжила она беззвучно. — Пусть думают, что я — залог мира. Что я — белая голубка, которую можно ощипать.

Она поднесла лезвие к глазам, ловя в нем тусклый отблеск луны, пробивающийся сквозь щель в ставне.

— Я не буду овцой. Я буду костью у них в горле. И если мне суждено умереть на Севере, я заберу кого-нибудь с собой.

Элиф вернула нож на место, к сердцу. Лезвие неприятно уперлось в ребро, но эта боль отрезвляла. Она легла на грязное одеяло, свернувшись клубком, но не закрыла глаза.

В эту ночь на постоялом дворе умерла напуганная принцесса, и начала рождаться та, кому суждено переписать законы крови.

У Тотемов

Утро было серым, словно мир потерял все краски. Туман стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Он глушил звуки, скрадывал расстояния и превращал деревья в уродливых горбатых призраков.

Карета с трудом выползла на широкую поляну посреди векового леса. Здесь, на нейтральной земле, стояло древнее капище.

— Приехали, — буркнул отец, не глядя на дочь. Его лицо было бледным, руки нервно теребили застежку плаща. Он хотел, чтобы всё закончилось быстрее.

Элиф вышла из кареты. Её сапоги утонули во влажной траве. Ветер тут же налетел, дергая подол её испачканного грязью свадебного платья, пытаясь сорвать с лица белую вуаль.

Она подняла голову.

В центре поляны, образуя круг, стояли Тотемы. Огромные, почерневшие от времени и дождей деревянные истуканы в три человеческих роста. Их лица были вырезаны грубо, но с пугающим мастерством: оскаленные рты, выпученные глаза, звериные клыки. Боги войны, боги крови, боги смерти. Они смотрели на маленькую фигурку в белом с насмешкой.

Вокруг тотемов жались люди. Это были не воины. Местные крестьяне из приграничной деревни, которых согнали сюда для массовки, как свидетелей передачи "дани". Они стояли молча, опустив головы, пряча руки в рукава ветхих кафтанов. Они боялись поднять глаза на Князя, но еще больше боялись того, что должно было выйти из леса.

У одного из тотемов суетился Волхв. Его ряса была засаленной, волосы спутаны в колтуны, на шее гремели кости птиц. Он раздувал угли в жертвенной чаше, бормоча что-то под нос. От чаши шел густой, едкий дым, который щипал глаза.

— Встань в круг, — скомандовал Отец.

Элиф подошла. Теперь она стояла в центре, между чадящим огнем и скалящимися истуканами. Вуаль липла к лицу от сырости.

Она оглянулась на своих "защитников".

Князь стоял у кареты, то и дело озираясь, как напуганный заяц.

Кай прислонился к колесу экипажа и демонстративно зевнул, прикрыв рот рукой. Ему было скучно. Для него это было затянувшееся театральное представление, и он ждал антракта, чтобы выпить вина. Его совершенно не заботило, что вокруг царит атмосфера первобытного ужаса.

Элиф осталась одна. Ветви деревьев скрипели.

Справа, на участке соседа, царила осень.

Репа Вышаты, так бодро взошедшая по весне, остановилась. Её листья, бледно-салатовые, с желтыми прожилками (хлороз — нехватка азота и железа), безвольно лежали на земле. Кончики сохли и скручивались в трубочки. Земля под ними потрескалась, став похожей на панцирь черепахи. Растения не росли. Они медленно мумифицировались.

— Нехорошо... — пробормотал Андрей, вытирая пот со лба.

Он ждал этого успеха. Он работал ради него, стирая ладони в кровь. Но он не учел одного — психологии первобытной общины. В мире, где ресурсов всегда мало, успех одного воспринимается не как заслуга, а как кража у остальных. Закон сохранения энергии в понимании варвара: если у тебя прибыло, значит, у меня убыло. И ты это забрал.

Он чувствовал взгляды.

Раньше на него смотрели как на дурачка. Потом — как на чудака. Теперь на него смотрели со страхом и затаенной злобой.

У колодца собрались бабы. Они не смеялись, не обсуждали мужей. Они стояли кучкой, косясь на изумрудное пятно огорода вдовы, и шептались.

Андрей прошел мимо с пустыми ведрами. Разговоры смолкли. Осталась тишина, тяжелая, как камень на шее.

— Здорово ночевали, — бросил он.

В ответ — молчание. Только жена Рябого быстро перекрестила живот (языческим круговым жестом) и спрятала руку в передник, скрутив кукиш.

Милада встретила его на крыльце. Она больше не улыбалась. Её лицо осунулось. Успех пугал её не меньше, чем остальных.

— Они говорят, Андрий... — она понизила голос до шепота. — Говорят, ты "перевяз" сделал.

— Что сделал?

— Узел под землей завязал. Говорят, корни твоей репы, как змеи, ползут под землей к соседям и сосут их соки. Вышата вчера на меже яму копал, искал твои корни.

— Идиот, — Андрей с грохотом поставил ведра. — Корни не бегают к соседям. Я просто кормил их, а он — нет.

— Им все равно, — у Милады дрожали губы. — Кудес был у Рябого. И у Старосты был. Я слышала... Он говорит, ты не землю лечишь. Ты из неё "живу" выкачиваешь. Что ты — упырь земляной. И когда мы соберем урожай, вся деревня умрет, потому что земля опустеет навеки.

Андрей посмотрел в сторону капища, где виднелись черепа на шестах.

Кудес. Старый манипулятор. Он понял, что проигрывает битву фактов, и перевел войну в плоскость, где факты не работают. В плоскость страха.

Вечером Андрей увидел Жреца.

Тот не прятался. Он ходил вдоль плетня Милады, демонстративно зажав нос рукавом, словно от цветущего огорода несло мертвечиной.

Вокруг него семенили Вышата и еще пара мужиков с полей, "сгоревших" от килы.

— Глядите, — скрипучий голос Кудеса разносился далеко в тихом воздухе. — Глядите, как жирует! Листья черные, налитые дурной кровью. Это не от солнца цвет. Это от того, что оно сожрало вашу долю.

Он ткнул посохом в чахлый кустик Вышаты.

— Видишь, Вышата? Твоя репа не просто сохнет. Она отдает. Она плачет. Тот, кто живет в доме вдовы, ночью ходит здесь невидимым. Он шепчет слова, и земля открывает ему жилы. Он пьет ваши труды.

— Так что же делать, отче? — всхлипнул Вышата. — Неужто с голоду пухнуть?

— Терпите, — лицо Кудеса исказилось фанатичной гримасой. — Пока терпите. Но знайте: это урожай проклятых. Кто съест хоть кусок оттуда — станет таким же порченым. Не завидуйте зелени. Это зелень могильной плесени.

Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки.

Его тактика "спасти всех своим примером" трещала по швам. Пример оказался слишком ярким. Он ослепил их завистью.

Если так пойдет дальше, осенью его не будут благодарить. Осенью придут с факелами, чтобы уничтожить источник своей неполноценности.

Он вошел в дом. Там было чисто, прохладно и пахло хлебом. Но в углах сгущались тени.

— Запри дверь, Милада, — сказал он устало. — И на ночь ставь подпорку покрепче. Я сплю чутко, но береженого бог бережет. А не береженого — Кудес сожрет.

Напряжение росло вместе с каждым новым листом на его грядках. Агрономическая победа оборачивалась социальной блокадой. Ему нужен был козырь. Или враг, который был бы страшнее, чем "колдун", чтобы объединить людей.

И природа, словно услышав его, приготовила следующий удар.

Вредители

Беда пришла не с неба и не из-под земли. Она прискакала.

Утро началось со странного звука. Казалось, по листьям репы стучит мелкий, сухой дождь. Шур-шур-шур. Щелк.

Андрей вышел на крыльцо, потягиваясь, и замер. Неба не было видно из-за облаков, но дождя не было.

Он подошел к грядке и почувствовал, как сердце уходит в пятки.

Его гордость, его изумрудное море, над которым он дрожал три месяца, превращалось в решето.

Листья были покрыты тысячами мелких черных точек. Точки двигались. Они прыгали, сверкая на солнце глянцевыми спинками.

Крестоцветная блошка. Phyllotreta.

Она ждала жары. И жара пришла. Насекомые накинулись на сочную, перекормленную азотом зелень, как пираньи на упавшую в воду корову. Они выедали мякоть, оставляя только скелет из прожилок.

— Нет... — прошептал Андрей.

Если они съедят листовой аппарат, фотосинтез остановится. Корнеплод перестанет расти. Все труды — зола, известь, вода — пойдут прахом за два дня.

— Милада! — заорал он. — Нож! И ведра! Быстро!

***

Деревня наблюдала очередное безумие примака.

Андрей и его помощники (Ванька и Петруха) таскали из лесу охапки какой-то серой, горько пахнущей травы.

— Полынь, — определила бабка Агриппина, нюхая воздух. — Горькая трава. Зачем ему стога полыни? Ведьм гонять?

Андрей не гонял ведьм. Он готовил биологическое оружие.

В больших чанах, поставленных прямо на костре во дворе, кипела вода. Андрей рубил полынь сечкой, засыпал её в кипяток. Вонь поднималась такая, что куры во дворе перестали клевать и забились в сарай.

— Этого мало, — бормотал он, помешивая варево палкой. — Полынь горькая, но блошка живучая. Нужен фитонцидный удар. Сернистые соединения. Аллицин.

Он ворвался в избу.

— Чеснок. Весь, что есть.

Милада загородила собой ларь.

— Ты одурел?! Чеснок на зиму! Это же лекарство!

— Если мы не отдадим чеснок сейчас, зимой нам нечего будет есть, кроме этого чеснока. Отдай!

Он выгреб запасы — связки головок дикого лука (черемши) и драгоценного посевного чеснока.

Всё это полетело в каменную ступу. Петруха толок ядреные головки, плача от едкого запаха. Чесночную кашу вывалили в чан с полынью.

Теперь во дворе пахло так, что слезились глаза. Это был аромат дешевой забегаловки в аду. Смесь горечи, серы и вареной травы.

— Настаивать сутки нельзя, — решил Андрей. — Сожрут. Охлаждаем и работаем.

Вечером, когда жара чуть спала, «расстрельная команда» вышла в поле.

У Андрея, Милады и парней в руках были березовые веники. Рядом стояли ведра с мутной, буро-зеленой жижей.

Андрей макнул веник в ведро.

— Не жалеть! — скомандовал он. — Бить по листьям! Снизу и сверху! Чтобы с них текло!

Они пошли рядами.

Шлеп. Брызги летели во все стороны. Вонь накрыла огород удушливым облаком. Веники с шумом ударяли по ботве, стряхивая насекомых и покрывая листья пленкой горького репеллента.

Черная орда заметалась. Блошка не выносила запаха. Алкалоиды полыни обжигали хитин, фитонциды чеснока сбивали рецепторы. Насекомые, ошалевшие от химической атаки, прыгали кто куда.

***

Ветер дул в сторону деревни.

Соседи высыпали на улицу, зажимая носы.

— Что он варит?! — визжал Вышата, вытирая слезящиеся глаза. — Это трупный яд! Он мертвечину варит! Дышать нечем!

Кудес стоял у своего капища, кашляя в кулак.

— Я говорил! — хрипел он. — Я говорил! Он отравляет воздух! Это дыхание подземного мира! Он хочет уморить нас смрадом!

Андрею было плевать. Он шел по меже, мокрый, грязный, пропахший чесноком так, что этот запах не выветрится еще неделю.

Он видел, как черная туча насекомых поднимается с его грядок.

Им нужно было куда-то деться. Улетать в лес они не хотели — там трава жесткая.

Они искали еду. Вкусную, не отравленную полынью.

И они её нашли.

Рядом, за низким плетнем, умирал, но еще зеленел огород Вышаты. Репа там была хилая, больная килой, но листья у неё были сладкие. Без горечи.

Миллионы голодных ртов, изгнанные с поля Андрея, черным ковром перелетели через забор.

— Гляди... — Ванька опустил веник и ткнул пальцем.

На глазах у изумленной публики огород соседа почернел. Блошка облепила остатки его репы в три слоя. Звук поедания усилился, став похожим на хруст сухарей. Они доедали то, что пощадила кислота.

Через пять минут к плетню подбежал Вышата.

Он увидел своё поле. От листьев остались одни черешки. Блошка доедала их с яростью саранчи. А в метре от них, блестя мокрыми, вонючими, но целыми листьями, стояла репа Андрея.

Вышата поднял голову. Его лицо перекосило.

— Ты... — прошептал он. — Ты нагнал на нас порчу... Ты своими вениками перегнал их ко мне!

— Я защитил своё, — Андрей выжал веник в ведро. — Я опрыскал репеллентом. А вы молились.

Вышата завыл и упал на колени, хватая горстями землю.

За ним стояла толпа. Они видели, как «колдун» махал вениками, разбрызгивая вонючую воду, и как после этого "черная смерть" перекинулась на их наделы.

Никакие объяснения про инсектициды тут бы не сработали.

Для них это было прямое управление демонами. Андрей повелевал мухами. Повелитель Мух.

Запах чеснока и полыни плыл над деревней, смешиваясь с запахом безысходности. Урожай соседей был добит. Урожай Андрея был спасен, но цена социальной изоляции стала максимальной. Теперь они боялись его до дрожи. И ненавидели еще сильнее.

Сбор урожая

Осень пришла туманами.

Каждое утро начиналось с того, что из низины поднималось сырое, белое молоко, которое медленно растворялось, оставляя на пожухлой траве капли росы, тяжелые и холодные, как ртуть. Паутина летала в воздухе, цепляясь за лица. Лес надел золото и багрянец, словно приготовившись к похоронам лета.

Время уборки («копка») — это итог года. Момент истины, когда нельзя больше соврать ни богам, ни себе. Амбар не обманешь. Пустое брюхо не уговоришь молитвой.

Деревня вышла в поле.

Это было похоже не на праздник, а на траурную процессию. Люди брели молча, сгорбившись. Дети, которые должны были бы бегать и радоваться «репкиным именинам», уныло тащили пустые корзины.

Андрей и его маленькая «коммуна» — Милада, Ванька и Петруха — вышли позже всех. Андрей специально ждал.

— Не торопимся, — сказал он утром, точа нож о камень. — Пусть влага сойдет с листа.

Когда они подошли к своему наделу, соседи уже заканчивали первый проход.

Вышата стоял над кучей выкопанной репы. Куча была маленькой. Жалок.

Корнеплоды размером с грецкий орех. Многие сгнившие, черные внутри (последствие килы). Некоторые изъедены проволочником. Другие просто не вызрели, задохнувшись в сухой корке земли.

Вышата держал в руках репку и плакал. Не выл, а просто плакал беззвучно, слезы катились в бороду. Его жена сидела на меже и качалась из стороны в сторону, как маятник горя.

У Рябого было еще хуже — он в злости просто рубил ботву лопатой, бросая гниль обратно в землю. «На корм червям! Жрите!» — орал он.

Андрей остановился у границы своего участка.

Перед ним стояла стена ботвы. Мощной, пожелтевшей от спелости, но не от болезни. Земля под ней вспучилась, треснула, не в силах скрыть то, что распирало её изнутри.

— Ну, с Богом, — прошептал Андрей (скорее по привычке XXI века, чем обращаясь к Даждьбогу).

Он взялся за пучок листьев. Уперся ногами. Потянул.

С сочным звуком лопающихся мелких корешков из земли вышла Она.

Репа была огромной.

Размером с хороший мяч для регби. Золотистая, гладкая кожа, туго натянутая соком. Никакой парши. Никаких наростов. Только один тонкий, "крысиный" хвостик центрального корня, уходящий вглубь — знак того, что почва была рыхлой и корню не пришлось ветвиться в поисках еды.

Тяжелая. Килограмма полтора, не меньше.

— Ого... — выдохнул Петруха. — Это ж тыква, дядька! Не репа!

Они начали копать.

Это был триумф Агрономии над Суеверием.

Земля отдавала плоды легко. Они лежали в бороздах, как золотые слитки. Корзины наполнялись мгновенно. Пришлось бежать за новыми. Потом за телегой (волокушу поставили на колеса).

В деревне стало тихо. Звеняще тихо. Люди бросали свои гнилые кучи и подходили к плетню Милады. Они вставали и смотрели.

Ванька, чувствуя звездный час, нарочито громко кряхтел, поднимая очередного гиганта.

— Эх, тяжела ноша! Мать честная, не унесу!

Забава пролезла в первый ряд. Она жадно, хищно смотрела на гору золотых корнеплодов. Её рот приоткрылся. Слюна (рефлекс голода) наполнила рот.

— Сладкая... — прошептала она. — Я чую, сладкая. Не горькая.

Милада выпрямилась. Она утерла пот. Посмотрела на своих соседей — злых, голодных, завистливых. И посмотрела на Андрея.

Она вспомнила, как он таскал глину. Как он месил известь до кровавых мозолей. Как он поливал по ночам.

— Что стоите? — спросила она звонко. — Хоронить нас пришли?

Вышата шагнул вперед. В его руках все еще была лопата.

— Это не ваша репа, — хрипло сказал он. — Это наша. Он... — он ткнул лопатой в Андрея, — украл. Земля общая была. Сила общая. Он всю силу в одну воронку стянул. Колдун!

Толпа зашумела.

Логика «ограниченного блага» работала безотказно. У него есть — значит, он отнял у нас. Справедливость требовала «раскулачивания» — дележки. Вернуть украденное богами!

— Делить будем! — крикнул Рябой. — По совести!

— Да! Поровну! Всем по корзине!

Андрей вышел к плетню. В руке он держал не нож, а ту самую огромную репу. Он разрезал её пополам.

Хруст.

Сок брызнул. Срез был белым, чистым, сахарным. Запах свежести ударил в носы голодной толпе.

Андрей откусил кусок. Жевал медленно, глядя в глаза Вышате.

— Вкусно, — сказал он.

Потом поднял руку с репой.

— Хотите делить? А где вы были, когда мы глину носили? Где вы были, когда я просил золу не в реку сыпать, а в мешки?

Он подошел вплотную к забору.

— Вы спали. Вы пили медовуху. Вы молились своим богам, чтобы они сделали работу за вас. А я работал.

Он швырнул половину репы к ногам Вышаты. Она ударилась о гнилой ботинок и откатилась в грязь. Чистая, идеальная плоть корнеплода среди серости.

— Возьми. Подавись. Это не магия, сосед. Это Кальций. Это Азот. Это Труд.

— Труд! — выплюнул Кудес, протискиваясь вперед. — Труд раба! Ты сделал из земли шлюху! Ты раскормил её отравой! Этот плод проклят! Кто съест его — у того нутро сгниет!

Но на этот раз проклятие не сработало.

Желудок сильнее страха.

Ребенок, сын Вышаты, маленький и грязный, вырвался из рук матери. Он подбежал к валяющейся в грязи половинке репы, схватил её и вгрызся зубами, не вытирая.

Толпа ахнула. Все ждали, что мальчик упадет замертво, изойдет пеной.

Мальчик жевал, чавкая. По его подбородку тек сок. Он поднял счастливые глаза.

— Сладкая, тять! — крикнул он. — Как мед! Не горькая!

Забава сглотнула.

Вышата опустил лопату.

Миф о проклятии рассыпался. Осталась только зависть и понимание: у вдовы есть еда. У них — нет.

— Мы не отдадим, — тихо сказал Андрей. — Но мы можем обменять. Ваши руки — на мою репу. Я научу. Но платить придется потом.

Уборка закончилась молчанием. Андрей победил.

Голодная зима была отменена для Милады. Но для деревни она только начиналась. И единственным путем к спасению был двор, над которым вился прямой, ровный дым из высокой трубы.

— Конечно, Стен, — её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе, хотя внутри неё всё кричало от омерзения. — Ты прав. Какая разница?

Стен замер. Его руки, сжимавшие её плечи, ослабили хватку. Он моргнул, пытаясь переварить такую резкую перемену. Злость в его глазах сменилась тупым удивлением, а затем самодовольством.

— Я знал... — хмыкнул он, его грудь раздулась от гордости. — Я знал, что ты не такая ледяная, как кажешься.

— Но не здесь, — Элиф скользнула ладонями по его груди, мягко отталкивая его, создавая дистанцию. — Здесь воняет навозом, а доски жесткие. Я вся испачкаюсь.

Стен посмотрел по сторонам, словно только сейчас заметив грязь вокруг.

— И что?

— Пойдем на сеновал, — прошептала Элиф, кивнув в сторону деревянной лестницы, ведущей на чердак конюшни. — Там свежее сено. Там мягко. И там нас никто не увидит, даже если зайдет смена караула.

В глазах Стена вспыхнул маслянистый огонек. Идея "любовного гнездышка" ему понравилась. Он расслабился. Плечи опустились, хищная поза исчезла. Теперь он видел в ней не жертву, а покорную добычу, которая сама идет в руки.

— Умная девочка, — пробурчал он. — Мне это нравится. Идем.

Он развернулся к ней спиной, чтобы подойти к лестнице. Это была фатальная ошибка. Самонадеянность всегда ослепляет.

Элиф перестала улыбаться в ту же секунду. Её лицо превратилось в маску холодной ненависти.

Стен сделал два шага.

Взгляд Элиф заметался по сторонам. Нож в сапоге был слишком коротким. Ей нужно было что-то тяжелое. Что-то, что остановит его наверняка.

Ее взгляд упал на массивный кованый фонарь, стоявший на бочке. Он не горел, но весил не меньше трех фунтов железа и стекла. Рядом, прислоненные к стене, стояли двузубые вилы для сена.

Стен был уже у лестницы.

— Ну, чего ты ждешь? — бросил он через плечо, предвкушая.

Элиф схватила фонарь за ручку. Он был холодным и тяжелым. Она сделала бесшумный выпад вперед, вкладывая в удар всю свою злость, весь страх и всё отвращение.

Железо встретилось с затылком Стена с глухим, тошнотворным хрустом.

— Агх!..

Парень даже не понял, что случилось. Его ноги подогнулись. Он качнулся вперед, теряя ориентацию в пространстве, и рухнул, инстинктивно выставляя руки.

Он упал не на пол. Он налетел всем весом на прислоненные к стене вилы.

Раздался металлический звон и сдавленный, булькающий вскрик. Зубья не пробили его насквозь — они вошли в плечо и бок, раздирая одежду и плоть. Стен повис на них, мыча от боли, оглушенный ударом по голове, запутавшись ногами в соломе.

Элиф отшвырнула фонарь. Стекло разбилось, разлетаясь сверкающими брызгами.

Она не стала добивать. Она не стала искать перстень в его карманах — золото было потеряно, как и шанс на лошадь. Времени не было.

Она развернулась и бросилась к выходу, перепрыгивая через разбросанные ведра.

— Сука... — донеслось ей в след слабое шипение, но Элиф уже не слушала.

Она вылетела на холодный воздух двора, хватая ртом ледяную ночь. Ноги несли её сами, прочь от конюшни, прочь от разбитых надежд.

Она бежала через сад, пригибаясь к земле, чтобы стража на стенах не заметила белую тень. Легкие горели огнем.

Добежав до боковой двери замка, которую она опрометчиво оставила незапертой, Элиф ввалилась внутрь и привалилась спиной к дубовым доскам. Она задвинула засов трясущимися руками.

Темнота коридора накрыла её.

Она сползла на пол, обхватив колени руками. Её трясло. Зубы стучали.

Лошади нет. Денег нет.

Конюшня теперь — место преступления.

Утром Стена найдут. Он расскажет? Нет, он струсит. Он скажет, что на него напали грабители. Или просто промолчит, боясь гнева отца за то, что впустил кого-то.

Но для Элиф это больше не имело значения.

Главное она поняла.

План побега провалился. Но взамен она получила знание, которое было дороже золотого перстня.

Она подняла глаза в темноту. Слезы высохли, не успев пролиться.

— Глупая, — прошептала она самой себе. — Ты думала, здесь опасно, а там, снаружи, есть спасение? Ты думала, что мужчина может быть другом, только потому что он тебе улыбался?

Мир мужчин был опасен везде. Во дворце, в конюшне, в шатре варвара. Везде действовал один закон: кто сильнее, тот и берет. И если у тебя нет силы мышц, ты должна использовать улыбку как щит, а ложь — как кинжал.

Она медленно поднялась. Ноги ещё дрожали, но внутри рождалось ледяное спокойствие.

Завтра она наденет белое платье. Завтра она сядет в карету. Она не будет плакать, умолять или пытаться сбежать снова. Она поедет на Север. Потому что теперь она знала: чтобы выжить среди волков, нужно самой стать волчицей, даже если пока у тебя есть только зубы овцы.

День отъезда

Рассвет так и не наступил. Мир просто посерел, вынырнув из ночи в густой, ватный туман. Сырость висела в воздухе, оседая каплями на камнях, на железных прутьях ворот, на черном лаке кареты, которая стояла посреди двора как огромный, причудливый катафалк.

Элиф спустилась по парадной лестнице. Её шаги глушила тяжелая парча. На этот раз белое платье было надето идеально, вуаль скрывала бледность лица и тени под глазами после бессонной ночи. Ночь в конюшне осталась позади, замурованная в памяти, как и канцелярский нож, который теперь был спрятан в складках её нижних юбок, привязанный к бедру полоской ткани.

Двор был полон людей, но царила могильная тишина.

Слуги выстроились в две длинные шеренги, образуя коридор от дверей замка до подножки кареты. Повара, горничные, конюхи. Элиф скользила взглядом по их лицам сквозь кружево вуали.

Ни на одном лице она не увидела печали. Никто не утирал слез.

Она видела склоненные головы, опущенные глаза, но чувствовала совсем другое. Коллективный вздох облегчения прошел по шеренге, как ветер по пшеничному полю.

«Уезжает. Наконец-то».

Для них она была не молодой девушкой, которую отправляют на заклание, а ходячим проклятием. Живым напоминанием о той страшной ночи десять лет назад. Дочерью предательницы. Странной, молчаливой тенью, приносившей в дом только холод и гнев хозяина. Они думали: может, теперь, когда "дурная кровь" покинет замок, Князь перестанет пить? Может, он станет добрее, и жизнь наладится?

Элиф шла сквозь этот строй предателей, высоко держа голову. Она не винила их. Они были всего лишь пылью под ногами великанов, и пыль всегда летит туда, куда дует ветер силы.

Она задержала взгляд на темных окнах второго этажа. Окна отцовского кабинета. Окна его спальни. Шторы были плотно задернуты.

Отец не вышел.

Человек, который продал её, не нашел в себе мужества даже на то, чтобы передать товар из рук в руки. Он предпочел спрятаться за бархатными портьерами и бутылкой вина, позволяя дочери уехать в неизвестность без прощания. Даже без лживого отцовского благословения.

Это было последнее подтверждение. Отца у неё нет. Он умер в тот момент, когда решил, что золото Ярла стоит её жизни.

Но у крыльца её все-таки ждали.

Кай стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, и в его позе была демонстративная расслабленность. Он не надел парадный камзол, на нем была расстегнутая рубаха, а волосы растрепаны ветром. Он всем своим видом показывал, насколько незначительно для него это событие.

В руке он держал зеленое яблоко.

— Хрусть.

Звук сочного, влажного укуса прозвучал в утренней тишине громко и непристойно. Кай жевал медленно, глядя на сестру, укутанную в белое. Его глаза блестели от злого веселья. Ему нравилось, что он здесь хозяин. Теперь он оставался единственным наследником. Всё это — камни, земли, люди — принадлежало ему.

Элиф остановилась в шаге от него.

— Думал, папочка выйдет поплакать? — спросил Кай с набитым ртом. — Не жди. У него с похмелья голова болит. Или совесть.

Он проглотил кусок и усмехнулся.

— А ты ничего так смотришься. Как привидение. Гримму понравится. Северяне любят всё мертвое.

Элиф молчала. Она смотрела на яблоко в его руке. Жизнь продолжается, Кай. Ты будешь есть яблоки, пить вино и тратить золото, за которое меня продали. Но помни — золото имеет свойство заканчиваться.

Она не удостоила его ответом. Просто шагнула к карете. Лакей, не смея поднять глаз, распахнул дверцу, оббитую внутри черным бархатом.

— Эй, — окликнул её Кай, когда она уже поставила ногу на подножку.

Она замерла, но не обернулась.

Кай подкинул яблоко в руке.

— Напиши, если выживешь, — бросил он. Тон был таким, словно он говорил: "Помаши рукой, когда будешь тонуть".

Элиф склонила голову набок, едва заметно кивнула — не ему, а своим мыслям — и нырнула в темное нутро экипажа.

— Хлоп!

Тяжелая дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Этот звук эхом отдался у неё в груди. Так закрывается крышка гроба. Так падает могильная плита, отсекая солнечный свет и воздух.

В последний момент отец так же сел в карету молча.

Колеса скрипнули. Кучер щелкнул кнутом. Карета дернулась и покатилась по брусчатке, увозя Элиф прочь от места, которое шестнадцать лет было её тюрьмой, навстречу месту, которое обещало стать её эшафотом.

Сквозь узкое окошко она видела, как удаляется фигура брата. Он доел яблоко и швырнул огрызок в грязь, прямо под ноги слугам.

Элиф откинулась на жесткие подушки. Слезы не пришли. Она достала из корсажа книгу матери — единственного попутчика, которому доверяла — и сжала переплет холодными пальцами.

«Я напишу, Кай, — пообещала она про себя. — Но тебе не понравится то, что ты прочтешь».

Дым от их костров стоял столбом. Местные ворчали: «Опять чадит! Солнце закоптит, дожди пойдут!». Но Андрей жег по науке.

В обычном костре температура слишком высокая, многие полезные вещества улетучиваются или спекаются. Он строил "зольные кучи": плотно укладывал дрова, сверху засыпал дерном и поджигал изнутри. Процесс шел медленно, почти без пламени (пиролиз?), превращая древесину в легкий, пушистый, серо-голубой пепел.

Это было золото. Не звонкое, а сыпучее.

Калий (K2CO3K2CO3), фосфор, кальций, микроэлементы. В золе лиственных пород калия до 10%, в хвойных — меньше. Поэтому жгли ольху.

Вечерами они выгребали остывший пепел деревянными лопатами. Работа была грязной. Зола лезла в нос, в волосы, покрывала кожу серым налетом, превращая их в призраков.

— Ванька, не чихай в кучу! — ругался Андрей. — Ты выдуваешь удобрение! Каждая пылинка — это репа размером с твою голову!

На поле Милады началась «точечная бомбардировка».

Рядки репы уже сомкнулись, идти нужно было осторожно, чтобы не поломать ботву.

Андрей ввел агротехнику, от которой у местных глаза на лоб лезли. Вместо того чтобы просто разбросать золу веером («как бог пошлет»), он подкармливал индивидуально.

Милада шла впереди с палкой-копалкой, делая аккуратную лунку рядом с каждым корнем (не повреждая его, в зоне всасывающих волосков).

Следом полз Андрей с мешком золы. Он сыпал ровно горсть в каждую лунку.

За ним шел Петруха с ведрами воды и проливал это место, чтобы зола "пошла в сок" и не обожгла растение на сухую.

Потом Ванька засыпал лунку землей («закрывал влагу»).

Конвейер. Сотни приседаний. Тысячи наклонов.

Соседи смотрели через плетень и крутили пальцами у виска.

— Гля, молится он на каждый куст, что ли? — смеялась жена Вышаты, лузгая семечки. — Поклоны бьет. Эй, примак! Ты бы еще поцеловал её!

— Не завидуй, баба, — отвечала ей Милада, не разгибая спины. — Осенью посмотрим, кто у кого просить будет.

Работа изматывала. Колени болели, поясница горела огнем. Руки разъедало щелочной золой до трещин (Андрей заставлял мазать их салом, но помогало слабо).

В один из дней Андрей упал прямо в борозду. Сердце колотилось как бешеное. В глазах потемнело. Последствия сепсиса? Нет, просто истощение и перегрев.

Милада испуганно подбежала с ковшом воды.

— Лежи, дурень! Ты ж себя загонишь! Нам не надо столько репы, если ты помрешь!

Андрей выпил теплую воду жадными глотками.

— Надо, Милада... — прохрипел он. — Мы не просто еду растим. Мы покупаем жизнь. Это поле — наша броня. Если я не покажу результат, они меня сожрут. И вас тоже.

Он полежал минуту, глядя в высокое синее небо, по которому плыли облака — точно такие же, как и тысячу лет спустя. Там, в будущем, люди сыпали химикаты с самолетов. А здесь он ползал на карачках.

— Встаем, — он сцепил зубы. — Еще три ряда до заката.

К концу недели все поле было «накормлено».

И репа ответила.

Ботва, которая и так была хороша, стала темно-изумрудной, мясистой. Листья встали торчком, жадно ловя солнце. Земля под ними не пересыхала, закрытая мульчей из сорняков (которые Андрей заставлял полоть и оставлять тут же, гнить — еще одна дикость для местных, привыкших «чистое поле» держать).

Зола и Труд. Формула, которую Андрей выжег на своем сердце в то лето. Это была магия, доступная каждому, но требующая платы потом. И он заплатил сполна.

Научный уход

Августовское солнце палило так, будто хотело выжечь из земли последние соки. Дождя не было две недели. Земля, недавно такая податливая, превратилась в камень. Верхний слой почвы запекся в корку, твердую, как черепок глиняного горшка.

Деревня затихла. Люди прятались в тень, лениво отмахиваясь от мух. Они сделали всё, что могли (по их мнению): посеяли, пропололи раз-другой, принесли жертвы. Теперь всё зависело от Неба. Если Даждьбог даст воду — будет хлеб. Не даст — судьба.

Эта фаталистичная лень бесила Андрея больше, чем комары.

— Вставайте! — он растолкал Ваньку и Петруху, дремавших под телегой. — Работа не ждет.

— Дядька Андрий, — заныл Ванька. — Жара ведь. Солнце макушку печет. Даже скотина лежит.

— Скотине не надо растить клубни. А нам надо. Бери «царапку».

«Царапкой» они называли инструмент, который Андрей смастерил накануне. Это были изогнутые железные гвозди (выкованные из переплавленного лома), вбитые в короткую палку. Ручной культиватор.

Андрей вышел на огород. Земля была покрыта сетью мелких трещин.

— Смотрите, — он ткнул пальцем в корку. — Видите? Это броня. Она душит корни. Там, внизу, накопилась углекислота. Корням нечем дышать. Растение задыхается, как человек в петле.

Он опустился на колени и вонзил культиватор в междурядье.

Хруст. Корка взломалась. Андрей начал рыхлить верхний слой — всего пару сантиметров, превращая "монолит" в пух.

— Мы не копаем. Мы даем воздух. Аэрация. А еще мы разрушаем капилляры, по которым вода испаряется из глубины. Это называется «сухой полив».

Сосед Вышата, наблюдавший за ними из тени своего амбара, сплюнул.

— Дурью маешься, примак. Корни тревожишь. Растение покой любит, а ты его чешешь, как блохастого пса. Засушишь ведь! Землю раскроешь — влага и уйдет!

Андрей не ответил. Физика почв говорила об обратном: рыхлый верхний слой работает как одеяло, запирая влагу внизу. А плотная корка работает как фитиль, вытягивая воду на солнце. Но объяснять капиллярный эффект человеку, который верит, что гроза — это стук колесницы Перуна, было бесполезно.

К вечеру спина не разгибалась. Но половина поля была взрыхлена. Земля стала мягкой, "пушистой".

Наступил вечер. Солнце упало за лес, но жара не спала.

У колодца собрались бабы с коромыслами. Они гремели ведрами, набирая ледяную воду с глубины десяти метров. Вода была такая холодная, что сводило зубы.

— Ой, сейчас налью, — причитала бабка Агриппина. — Авось капустка попьет...

Андрей перехватил Миладу, которая уже несла полные ведра к грядкам.

— Стой. Не лей.

— Андрий, они пить хотят! Листья висят!

— Если ты сейчас выльешь на них этот лед, ты устроишь им шок. Земля горячая — плюс двадцать пять. Вода — плюс четыре. У корней случится спазм. Они перестанут пить. Загниют. Ты не напоишь их, ты их простудишь.

Милада опустила ведра.

— А что делать? Реки рядом нет.

— Иди за мной.

За домом, на самом солнцепеке, стояли три старых, рассохшихся кадушки. Андрей еще весной проконопатил их, осмолил и — что самое дикое для местных — густо натер снаружи смесью сажи и жира. Сделал черными.

Теперь эти "уродцы" стояли, наполненные водой с утра.

Андрей опустил руку в бочку.

Вода была теплой. Почти горячей. Парное молоко. Черный цвет притянул солнечный спектр, нагрев воду за день. Хлор (если бы он был) испарился бы, кислород растворился.

— Вот, — сказал Андрей. — Это живая вода. Такой температуры, как сама земля.

Они начали носить воду из бочек.

Это было тяжело. Вся деревня уже закончила полив (полив у них заключался в том, чтобы плеснуть ведро холодной воды под ноги и уйти), а команда Андрея только начинала.

Они не лили на листья (линзы! ожоги!). Они лили строго под корень, в те самые рыхлые лунки.

Темнело. Мышцы горели огнем. Ванька уже просто скулил от усталости, но таскал лейку (сделанную из бересты с дырками).

— Дядька, зачем? Они все равно польют и спать пойдут. А мы как проклятые.

— Посмотри на их огород завтра утром, Иван. И посмотри на наш.

Работа закончилась глубоко за полночь.

Андрей сидел на крыльце, не в силах шевельнуть рукой. Милада вынесла ему кружку кваса.

— Ты жестокий, Андрий, — сказала она тихо. — Ты мучаешь землю, мучаешь нас. Ты не даешь нам покоя.

— Природа жестока, Милада. Покой — это смерть. А мы хотим жить.

Утром разница была ослепительной.

Огороды соседей, политые ледяной водой, стояли вялые. Корка на земле стала еще тверже. Растения, получившие термический удар, "болели", опустив листья.

Огород Милады стоял бодрым. Репа подняла листья к солнцу, упругая, сочная, напившаяся теплой влагой без стресса. Рыхлая земля дышала.

Андрей вышел во двор, потягиваясь.

Сосед Вышата стоял у своего плетня, чесал затылок и смотрел на свою желтеющую ботву, а потом на изумрудное поле "колдуна".

— Заговорил... — донеслось до Андрея бормотание. — Точно слово знает. Ночью шептал, воду грел дыханием демона.

Андрей улыбнулся и взял "царапку".

— Бога нет в лени, Вышата, — сказал он громко. — Бог в деталях. И в термодинамике.

И снова вонзил инструмент в землю. День начинался.