Гиперсфера Глава •⁠⁠

Оглавление
Глава . Гиперсфера
Глава •

Вам когда-нибудь снились сны, где вы выступаете перед классом? Или защищаете диплом: люди слушают внимательно, смотрят на графики, задают вопросы. Всё идёт правильно. А потом что-то ломается — реакция аудитории меняется, кто-то начинает перешёптываться. Люди показывают пальцем. И вы смотрите на себя и с ужасом понимаете: на вас нет одежды.

Это чувство — беззащитности и стыда — накрывает сразу, целиком. От таких снов просыпаешься в холодном поту и безмерно рад, что это был лишь сон. У меня возможности проснуться к сожалению не было.

Нет, какие-то шансы выбраться из общежития у меня были. Люди были куда больше увлечены пожаром за окнами — не каждый день «Боинг-747» врезается в реку и взрывается разлетаясь на обломки и клубы пламени. Но всё-таки голый мужчина, прикрывающийся полотенцем, вызывал определённые подозрения.

Некоторые улыбались. Один парень показал мне большой палец, явно приняв меня то ли за спугнутого любовника, то ли за участника какого-то пари.

Люди просто смотрели. Кто-то с любопытством, кто-то с плохо скрытым весельем, кто-то с тем особым выражением лица, которое появляется, когда человек рад, что происходящее касается не его.

Я стоял, прижимая к себе полотенце, и чувствовал, как момент растягивается. Не драматично — вязко. Как если бы мир дал мне возможность исчезнуть самому, без сцены, без объяснений. Но я не исчезал.

Кто-то прошёл мимо, даже не замедлив шаг. Кто-то сделал вид, что говорит по телефону, повернув голову в мою сторону. Я стал фоном для чужого утра, странной деталью, которую можно будет пересказать вечером — или не вспоминать вовсе. Ну и всех явно больше занимало зарево за окном, сопровождавшееся шумом пожарных машины, скорой и полиции.

И именно в этом было что-то неправильное.

Не в наготе.
Не в стыде.

А в том, что я слишком хорошо вписывался в происходящее.

Эй, — сказал кто-то сбоку. — Ты вообще понимаешь, что происходит?

Это был мужчина в тёмной куртке с логотипом MIT. Служба безопасности — не полиция, но уже и не просто охрана. Голос раздражённый, усталый. Такой, каким говорят, когда мир внезапно стал сложнее без всякой на то причины.

— Самолёт разбился, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Людей не хватает. А ты тут… — он сделал неопределённый жест в мою сторону, — разгуливаешь.

Я сглотнул.

— Я был на этом самолёте, — сказал я.

Он посмотрел на меня внимательно. Не с ужасом — с сомнением.

— Ты был где? — переспросил он.

— На рейсе, — повторил я. — Oceanic. Из Логана.

Он молчал секунду дольше, чем нужно. Потом вздохнул и потер переносицу.

— Ты что-нибудь принимал? — спросил он уже спокойнее. — Алкоголь, таблетки, что-то ещё?

— Нет.

— Ничего вообще?

— Нет.

Он кивнул, явно не поверив, и сделал шаг назад.

— Ладно. Стой здесь.

На самом деле свои действия я явно не продумал. Даже если бы мне удалось выбраться из общежития — куда бы я пошёл? Да и погода за окном к пробежкам налегке явно не располагала: моросил холодный сентябрьский дождь.

Никто не кричал. Никто не хватал меня грубо. Просто накинули куртку — чью-то, слишком большую, за что я был благодарен на улице было холодно — посадили в машину и отвезли в помещение с белыми стенами и пластиковыми стульями.

Для них я был не невозможным — я был неуместным.

— Имя? — спрашивали они.

Я называл.

— Откуда вы?

Я не знал, что ответить.

Они не связывали меня ни с чем большим.
Не с катастрофой.
Не с пожаром.
Не с рейсом.

Просто голый мужчина.
Просто шокированная студентка.
Просто протокол.

Я никогда не знал, что на кампусе MIT есть своя тюрьма. Совсем небольшая — несколько камер, коридор, комната для допросов. Наверное, это логично. Большой университет, свой порядок, свои риски. Но почему-то MIT у меня всегда ассоциировался с другим: лабораториями, лекционными залами, стеклом, светом, разговорами о будущем. Не с решётками и камерами наблюдения.

Комната для допросов была именно такой, как в кино, только хуже. Белые стены. Стол, прикрученный к полу. Два стула. Запах дешёвого моющего средства. Камера в углу, на которую старались не смотреть.

— Откуда вы? — спросил полицейский.

Я открыл рот и понял, что не знаю, что ответить.

— Адрес, — уточнил он, уже раздражённо.

— Мелроуз, — сказал я. — Саут-Мэйн-стрит. Я назвал, как при заполнении поля доставки.

Он нахмурился и посмотрел в планшет.

— По этому адресу уже работает наряд, — сказал он. — Кто-то из ваших близких летел рейсом Oceanic?

Я сглотнул.

— Да, — сказал я. — Я летел.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на людей, которые говорят что-то неуместное в неподходящий момент.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? — сказал он. — Тут у людей горе. Самолёт разбился. Людей ищут. А ты под кайфом, голый, шатаешься по общежитию.

Я хотел возразить. Объяснить. Но слова не складывались в порядок, который имел бы смысл для него.

Я вспомнил Ингу.

Значит, ей уже сообщили.

Мысль была чёткой, тяжёлой, как камень, который опускают в воду.

Я очень ясно представил настойчивый стук в дверь — парадную. Мы ей никогда не пользовались: парковка была во дворе, а пешком от нашего дома ходить куда-либо было слишком далеко, разве что к соседям. Поэтому такой стук сразу означал что-то произошло.

Инга открывает дверь и видит полицейских. Она понимает, что что-то случилось — но ещё не до конца понимает, что именно. Она только что вернулась из аэропорта, минуты назад увидела моё сообщение и улыбалась.

Самолёт разбился при взлёте.
Нам очень жаль.
Ваш жених был в списках пассажиров.
Обломки обнаружены в реке Чарлз.
Поиски ведутся, но шансы что кто-то выжил минимальные.
Мы свяжемся с вами, если потребуется опознание тела.
Визитка психолога, работающего с людьми, пережившими утрату.
Ещё одна визитка — самого сотрудника.

Буднично.
По работе.

Как если бы смерть тоже была процедурой — с формулировками, контактами и обещанием связаться позже. И понял, что сейчас нахожусь не там, где должен быть. Мне нужно позвонить Инге сказать что со мной всё в порядке. Со мной ведь всё в порядке?

— Я требую мой телефонный звонок, — сказал я. Голос прозвучал глухо. — И адвоката.

Полицейский усмехнулся — без злости, скорее устало.

— Адвоката он требует, конечно, — сказал он. — Сейчас.

Он вышел, оставив меня одного.

Я сидел и чувствовал, как вероятности уходят дальше без меня. Как будто мир уже распределил роли, и моя — временно оказалась пустой.

Позвонить мне не дали. Просто отвели в камеру и приковали левую руку наручником к кровати. Кровать была узкая, металлическая, с тонким матрасом. Поза — неудобная, вынужденная. Ни лечь толком, ни расслабиться.

Мне хотелось заснуть. Просто закрыть глаза и проснуться в мире, который имел бы хоть какой-то смысл. Но я мог только сидеть.

Я Джек Миллер. Я летел в Токио на стажировку. Самолёт разбился. Я умер. Но я здесь.

На мне не было ран — не считая пореза на ноге от аквариума. Я машинально посмотрел на лодыжку и замер. Царапины не было. Были только засохшие разводы крови на коже — след, а не причина. Ни пореза, ни шрама. Ничего.

Может, я призрак — как в древнем фильме с Патриком Суэйзи. Нерешённых дел у меня хватало. Но призраков не арестовывают и не запирают в камере. Вместо этого я сижу в полицейском участке MIT по обвинению в непристойном обнажении.

Бред какой-то.

Я попытался восстановить цепочку. Не логически — ощущениями. Я помнил это странное чувство раздвоенности. Помнил, как видел несколько вариантов событий одновременно. И, похоже, выбрал тот, который был мне нужен.

Или тот, в котором я выжил.

Какой именно вариант я выбрал — я не помнил. Да и выбирать там было нечего: выжить в такой катастрофе невозможно, сколько попыток ни предпринимай. Перегрузка при ударе, взрыв, ударная волна, пожар — это не набор «если», это финал. От меня даже тела не должно было остаться.

Это всё равно что сохраниться в игре в тот момент, когда уже падаешь в бездну. Сколько ни загружай сохранение — результат будет один и тот же.

А что я сделал с этой китаянкой? Ничего. По крайней мере — ничего из того, что они могли бы мне предъявить. Я помнил, как мир колебался, как её реакции множились, как паника могла пойти разными путями. И я помнил, как потянул момент в сторону, где она не кричит. Где не убегает. Где не падает.

Я выбрал вариант, который казался самым безопасным. Но теперь начинал сомневаться — для кого именно. Я сидел, прикованный к кровати, и впервые отчётливо понял: я не просто выжил.

В этот момент я заметил, что лампочка на потолке стала светить тусклее. Потом замерцала. Камера погрузилась в полумрак, и на стене напротив меня появилась тень.

Не моя.

Кто-то словно сидел там. Форма тени была округлой, тяжёлой, как будто тело не стояло, а опиралось на невидимую поверхность.
Я вдруг почувствовал, как множатся варианты — быстро, плотным шумом. Что-то должно было произойти. Прямо сейчас.

Или я мог что-то сделать.

Наручник на моей руке задрожал. Не резко — почти деликатно, как будто сомневался. Металл стал холоднее, чем был секунду назад, потом — наоборот, будто потерял температуру совсем. Я посмотрел на запястье и увидел, как край наручника медленно проходит сквозь кожу, не разрезая её, не причиняя боли. Как туман. Как ошибка рендеринга.

Наручник повис на кровати, пустой.

Я мог встать. Мог выйти. Почему-то я знал что запертая дверь меня бы не остановила.

Я видел, как расходятся ветки. В одних я поднимаюсь слишком резко — и кто-то за дверью слышит шум. В других — меня замечает камера. Были варианты, где я исчезал отсюда легко, почти красиво. И были — где за это приходилось платить.

Я замер.

Тень на стене не двигалась. Она просто ждала. Не подталкивала. Не угрожала. Как будто проверяла, насколько я понимаю, что происходит. Я понял вдруг, что свобода сейчас — не в том, чтобы выйти из камеры. А в том, чтобы сделать выбор.

Дверь открылась. Ощущение зеркального лабиринта изчезло.

В камеру вошли сотрудники полиции Бостона. Лампочка тут же загорелась нормально — ярко, ровно. Тени как будто и не было. За полицейскими следовал сотрудник MIT. Мир сделал выбор за меня.

— Да, вот этот, — сказал он, указывая на меня. — Джек Миллер. Задержали в общежитии. Был обнажён. Похоже, под воздействием. В списках студентов не числится.

Полицейский поморщился.

— Вот нечего тебе делать, Джек Миллер, — сказал он без злости, скорее устало.

Потом повернулся к сотруднику MIT.

— Удостоверение личности при нём есть?

— Нет, — ответил тот. — Ни одежды, ни обуви. Ничего не нашли. Он залез в комнату студентки Ли Хуанг. Она в шоке. Рассказывает какие-то… — он замялся, — небылицы. Что он якобы прилетел из потолка и застрял ногой в аквариуме.

Полицейский закатил глаза.

— Понятно. Студентка тоже употребляет? — осведомился он.

Мне непонравилось это “тоже”.

— У неё с английским плохо, — добавил сотрудник безопасности, словно оправдываясь. — Наверное, нужен переводчик.

— Обвинения в сексуальных домогательствах студентка предъявлять планирует? — деловито уточнил полицейский.

— Пока не знаю, — ответил тот. — Говорит, он ничего ей не сделал. Но она явно напугана.

Полицейский посмотрел на меня.

Не с интересом.
Не с подозрением.

Так смотрят на проблему, которую придётся оформлять.

— Ладно, Мистер Миллер, — сказал он. — Пока вы арестованы за неподобающее поведение в общественном месте. Дальше разберёмся.

Он повернулся к своему коллеге, не понижая голос:

— Вот что за день. Все наряды отправили на крушение самолёта, а мы занимаемся этим идиотом. «Прилетел из потолка»… — он фыркнул. — Приезжают в нашу страну, языка не знают, ничего не понимают. Завела себе белого любовника, накурились вместе и куролесят. Правильно прошлое правительство... -Он не закончил.

Я сидел, прикованный к кровати, и чувствовал, как варианты снова расходятся — уже не мои. Мир уверенно возвращал себе контроль. Бумаги. Формулировки. Процедуры.

Он махнул рукой, своему напарнику.

— Ставлю двадцатку, что никаких обвинений она подавать не будет.
И уже сотруднику MIT: — Дайте ему штаны, что ли. Полицейский осклабился, — Чтобы не множить преступления.

За штаны я был искренне благодарен.

Я, если честно, даже не помнил, когда в последний раз оказывался обнажённым вне дома, бассейна или раздевалки спортзала. Отсутствие одежды деморализовывало сильнее, чем наручники. Как будто вместе с ней у меня забрали право быть кем-то определённым.

Когда ткань наконец легла на кожу, мир стал чуть менее враждебным. Не безопасным — просто обитаемым.

Пока я одевался, полицейский нахмурился.

— А чего это он у вас не пристёгнут? — спросил он, кивнув на наручник, висящий на кровати.

Сотрудник полиции MIT посмотрел туда же, потом снова на меня. На секунду — слишком долгую — повисла пауза, в которой все явно пытались решить, какая версия происходящего требует меньше объяснений.

— Он… — начал тот и запнулся. — Мы действовали по протоколу.

Полицейский скривился.

— Протокол — это когда железо на руке, а не на мебели, — сказал он. — Или вы мне сейчас расскажете, что он сквозь него просочился? Затягивать нужно туже.

Я молчал. Любое слово здесь делало бы ситуацию хуже — либо абсурднее, либо опаснее.

— Ладно, — сказал полицейский наконец. — Такой непрофессионализм иногда может стоить жизни. Вдруг у него где-нибудь заточка спрятана. Вот был у нас случай…

Учитывая, что одежды на мне не было, я искренне недоумевал, где я мог бы хотя бы теоретически спрятать заточку. Эта мысль показалась настолько абсурдной, что почти успокаивала — как якорь в мире, который отчаянно пытался не быть рациональным.

Я закончил одевать штаны, и наручники снова защёлкнулист на запястьях — холодно, тяжело, по-настоящему. Мир вернулся в форму.

И только где-то на периферии — там, где раньше была тень, — всё ещё оставалось ощущение присутствия.

***

Меня перевели в следственный изолятор бостонской полиции к вечеру. Без комментариев. Без объяснений. Просто смена рук — от университетской стерильности к чему-то более настоящему.

Сняли отпечатки пальцев. Выдали оранжевую форму заключённого. Коммисар был усталым человеком с красным лицом и фамилией Джексон на форме. Он спросили, признаю ли я вину в непристойном поведении на кампусе MIT и сексуальных домогательствах в отношении студентки.

— Не виновен, — сказал я.

Я вдруг понял, что комиссар ужасно устал.
От себя. От работы. От будущего.

Ещё сегодня утром он стоял в ванной с табельным Glock-17 в руке и всерьёз думал выстрелить себе в рот — просто чтобы не идти на работу. Он был хорошим человеком. И хорошим полицейским. Но месяц назад узнал, что его жена изменяла ему с его собственным братом. Годами. А сын, которого он безмерно любил и который сейчас заканчивал школу, был не его.

Вероятности его будущего расплывались. Многие заканчивались так, как он и сам предполагал: забрызганным кровью потолком.

Были и совсем страшные — где он расправлялся с неверной женой и братом, а потом провоцировал вызванную испуганными соседями полицию, чтобы те его застрелили.

Через две недели в этих вариантах появлялись заголовки новостей: Офицер полиции убит при задержании после семейного конфликта

Но на самой поверхности — почти незаметный, тонкий вариант — был другой. Всего один, тонкая нить судьбы, в океане коллапса.

Если комиссар сегодня не задержится на работе.
Если выйдет вовремя.
Если не поедет домой.

Он встретит Софи — студентку, которая приехала покорять большой Бостон, завалила сессию, не могла признаться родителям, и из-за цепочки неудач и мелких катастроф уже вторую неделю живёт на улице, в своей машине, и всерьёз рассматривает перспективу пережить суровую бостонскую зиму.

Комиссар остановится. Поможет, Софи у которой спустило колесо. И они сойдутся. Через десять лет у них будет двое детей. Имена расплывались в океане не сбывшегоя.

Я видел это — не как надежду, не как предсказание. Как одну из возможностей, которая пока ещё не знала, что она возможна. Нить была у самой поверхности, но ей чуть чуть не хватало стать реальностью, несколько часов. Я потянулся сквозь бронированное стекло и вытащил её на поверхность, как маленькую испуганную рыбку, чувствуя как другие варианты рассыпаются в пыль.

Комиссар моргнул. Я увидел, как его будущее перестало дрожать. Оно стало определённым. Траектория выровнялась, как стрелка компаса, нашедшая север и новое дерево возможностей начинает рости ещё робко с мелкими ветвями.

Я посмотрел коммисару в глаза.

— Не переживайте, у вас всё будет хорошо.

Он долго молчал. Словно не знал как ответить. Потом взял распечатку с бумагами. Ту самую — с аккуратно разложенными обвинениями. Полистал,  проверяя, всё ли на месте, и потом медленно просунул документы сквозь узкую щель в бронированном стекле.

— Возьмите, — сказал он спокойно. — Это ваше.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул — коротко, почти незаметно. Постоял ещё секунду, словно прислушиваясь к себе, потом отодвинул стул.

— Я поеду домой, — сказал он, уже не мне, а в пространство комнаты. — На сегодня хватит.

— Сэр? — неуверенно отозвался кто-то за его спиной.

— Всё нормально, — ответил комиссар. — Мне немного не здоровиться, дальше разберётесь без меня.

Он надел куртку, задержался у двери, будто хотел что-то добавить, но передумал. Просто вышел.

Я видел, как вокруг него начали смещаться вероятности. Не резко. Не эффектно. Дом, в который он поедет. Дорога, по которой свернёт раньше обычного. Разговоры, которые не состоятся и новые которые придут. Решения, которые он больше не будет откладывать.

Он этого ещё не знал. Но я знал.

На работу он больше не вернётся. Он переедет в другой штат название расползались это может быть и Мериленд и Миннесота, скорее Мериленд, и он пошлёт своё прошение об отставке по почте. Я не стал этого озвучивать. Даже про себя. Некоторые вещи, если назвать их словами, становятся тяжелее, чем должны быть.

Когда дверь закрылась, я почувствовал, как цепочка, к которой я едва прикоснулся, начала разворачиваться дальше — медленно, но уверенно. И только тогда ко мне пришла мысль, от которой стало не по себе. Одно дело — успокоить испуганную студентку. А здесь я изменил направление. Не резко. Но навсегда.

Что я вообще сделал?

Меня отвели в камеру, она была бетонным блоком с решёткой на окне. Узкое окно выходило куда-то высоко, света почти не давало. Телевизор висел под потолком, закрытый толстым, мутным стеклом, как будто от него ждали не информации, а проблем. Он показывал один канал — новости. Люди. Горящий самолёт. Катастрофа. Повторы. Одни и те же кадры.

В камере было человек семь. Все напряжённые, занятые каждый своим. Кто-то сидел, уставившись в пол. Кто-то ходил от стены к стене.

Говорили — вполголоса — о том, за что их задержали.
Кто-то жаловался на просроченный платёж по алиментам.
Кто-то — что полицейские подбросили ему наркотики.

Прилично выглядевший мужчина в очках и тёмно-синей рубашке с недоумением смотрел на распечатку обвинения. Бумага дрожала у него в руках.

— Я не бил свою жену, — сказал он тихо, скорее себе, чем кому-то вокруг. — Это ложь.

Он перечитал строчку ещё раз, будто надеялся, что слова изменятся, если смотреть на них достаточно долго. Я задержал на нём взгляд чуть дольше...

Он был инженером. Не выдающимся — надёжным. Работал в компании, которая занималась системами вентиляции для больниц. Проектировал схемы, следил за допусками, любил, когда всё сходится.

Через два месяца обвинения снимут — экспертиза подтвердит, что синяки появились позже и не от его рук. Но к тому времени он уже съедет с квартиры, потеряет работу и будет ночевать у сестры в Кембридже, на диване, который слишком короткий для его роста...

Он этого ещё не знал. Он просто смотрел на бумагу, где было написано то, чего он никогда не делал, и пытался понять, когда именно его жизнь свернула не туда.

Разговоры не требовали ответа. Они просто заполняли пространство, как шум, который помогает не думать о главном.

Я слушал и понимал: для них всё это — уже реальность. А для меня — всё ещё вариант.

Кто-то смотрел телевизор, не потому что хотел, а потому что смотреть больше было некуда.

На меня реагировали скованно. Без агрессии — скорее с осторожностью.  У каждого здесь были свои дела, свои страхи, свои сроки. Я просто не вписывался.

Видео снова пошло по кругу. Салон. Крик. Вращение. Стоп-кадр.

Один из них — мексиканец, лет сорока, с уставшими глазами — прищурился и наклонился ближе к экрану. Потом медленно повернулся ко мне.

В его взгляде было не только удивление. Там было опасение.

— Это что, ты? — сказал он негромко. Не вопрос. Утверждение.

Я не ответил.

Он помолчал, оценивая. Перекрестился.

— Святая Дева Мария, спаси и защити, — пробормотал он.

Потом спросил, всё так же тихо:

— Ты нас не тронешь?

В камере стало ощутимо тише. Даже те, кто делал вид, что не слушает, напряглись.

Подросток с изрытым прыщами лицом и татуировкой на запястье поднял мутный взгляд от пола, посмотрел на телевизор, потом на меня, потом на мексиканца.

— Чувак, срань какая, — сказал он.

— Я никого не трогаю, — сказал я наконец.

Голос прозвучал глухо. Человечески. Это было важно.

Мексиканец кивнул. Не сразу — но кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Тогда ладно.

Он отвернулся к стене, будто вопрос был закрыт. Но я понял: он не успокоился. Он просто принял ещё одну странность — как здесь принимают всё. Телевизор продолжал бормотать. Самолёт снова падал. Снова взрывался. Снова не оставлял шансов.

Охранники выдали нам сэндвичи и воду. Я пожевал машинально — есть не хотелось.

Я вдруг задумался: а мне вообще теперь нужно есть, пить, ходить в туалет? Или у меня уже не вполне материальное тело, которое питается какими-нибудь тонкими энергиями и в этих условностях не нуждается?

Оказалось — нужно.
Это радовало.

Не радовало другое — делать всё это на виду у посторонних людей. Туалет был беззастенчиво расположен в углу камеры и ничем не ограждён. Просто ещё один элемент пространства, как скамья или решётка. Кто-то отворачивался. Кто-то делал вид, что ничего не происходит. Я старался об этом не думать.

Некоторых заключённых уводили — по одному, без объяснений. Камера постепенно пустела. К вечеру я остался один.

Телевизор продолжал бормотать для пустоты. Я почти не удивился, когда сигнал начал распадаться на квадраты цифровых помех, а голос диктора вдруг завыл на одной низкой, тянущей ноте. Потом экран погас.

Лампы в камере замерцали и стали светить тускло.

На стене снова проявилась тень.

Теперь не было никого, кто мог бы остановить то, что должно было произойти.

Тень начала сгущаться, отделяясь от стены, и превратилась в японца лет пятидесяти — пожилого, но крепкого, с загоревшей, морщинистой кожей в простой холщёвой одежде, как будто старинной. Он сделал шаг вперёд. Тень при этом осталась на месте.

У меня возникло странное ощущение, что где-то я уже видел её раньше.

— Atsusugiru yo ne, — сочувственно произнёс он.

Я не понял. Перед переездом я прошёлся по базовому курсу японского учебник Minna no nihongo 4 кю, но дальше «здравствуйте», «доброе утро», «сколько стоит» и «где здесь туалет» не продвинулся.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты слишком толстый.

Слова были те же на японском — но я почему-то их понял.

Это прозвучало обидно. Последний год я действительно набрал несколько лишних килограммов, но толстым меня бы никто не назвал.

Японец ждал. И я наконец понял — чего именно.

Я пошёл к стене камеры как в трансе, чувствуя, как мир раздвигается. Как расходится зеркальный лабиринт. Слыша отголоски прошлого и будущего — того, что ещё не случилось, и того, что уже никогда не произойдёт.

На секунду бетон сопротивлялся. Он был реален. Десятилетия назад это здание отлили, и с тех пор оно хранило память всех, кто сидел в этой комнате и так же отчаянно хотел просто подойти к стене и выйти наружу.

Я чувствовал эту память — как плотность, как усталое «нельзя», вмурованное в каждый сантиметр.

И всё же мир уступил. Почему-то, когда я проходил сквозь стену, я ожидал увидеть её внутреннюю структуру — ячейки бетона, металлические прутья, арматуру. Я их чувствовал: металл отдавался лёгким сопротивлением, как плотная вода. Но зрения там не было. Это был момент темноты.

Свет не распространяется в непрозрачных объектах.

В темноте ко мне пришло знание разговора который произойдёт в этой камере через несколько часов, как мгновенное озарение, как вспышка.

— Как он исчез? — говорил полицейский.

— Я не знаю. Он был в камере один. Никто не заходил и не выходил.

— Как мы будем это объяснять? Он что просочился сквозь стену? -Какой удивительно проницательный полицейский.

Пауза.

— Ты отпечатки пробил?

— Да. В криминальных базах его нет, но пришёл ответ от иммиграции. Он не врал — это действительно был Джек Миллер, двадцать семь лет, проживающий в Мелроузе.
И это самое странное. По записям Джек Миллер сегодня утром сел на рейс Oceanic. Тот самый, который разбился в реке.

— То есть мёртвый человек разгуливал голым по кампусу MIT и приставал к студентке? — полицейский усмехнулся без веселья. — Чертовщина какая-то. Я в мистику не верю. Где-то напутали записи.

— Он мёртв, — упрямо повторил второй. — Понимаешь? По спискам. Он был на борту.

Тишина.

— А камера?

— Пустая.

— И как мы это будем оформлять? Обвинения уже предъявлены, его записи есть в системе.

— Не знаю, может… — разговор оборвался, отрезанный стеной.

Я уже стоял снаружи — у стены Бостонского центра для задержанных, той, что выходила прямо на дорогу. Ночной воздух был холодный и влажный. Мимо проезжали машины. Я тяжело дышал и чувствовал странную усталость мышцы ныли как после тренировки.

Кому вообще пришло в голову расположить де-факто тюрьму практически в центре города?

Напротив, на большом щите, висела рекламная надпись: «Вступайте в ряды офицеров исправительных учреждений. Высокая зарплата и привилегии».

Я посмотрел на неё и невольно усмехнулся. Мир, как обычно, умел быть прямолинейным — особенно в тех местах, где меньше всего хотелось шуток.

Одна машин осветила меня фарами. Женщина за рулём увидела оранжевую тюремную форму и резко надавила на газ. Логично. Я бы на её месте поступил так же.

Могу ли я заставить машину остановиться? Может подбросить меня домой. В конце концов, кто-то мог бы решить помочь — случайному прохожему, застрявшему у дороги под дождём. Я почувствовал, как начинает раздвигаться зеркальный коридор. Такой вариант существовал.

Но он был слишком далеко.

Мешало всё: место — центр для задержанных, моя одежда, общий контекст ситуации — сбежавший заключённый в оранжевой форме. Слишком много факторов тянули вероятность в другую сторону.

На секунду мне показалось, что у меня получается. Следующая машина замедлила ход.

За рулём был мужчина лет пятидесяти пяти. Седина на висках, старая куртка с вытертыми локтями, слишком тёплая для сентября. Он ехал медленно не потому, что спешить было некуда — просто не любил резких движений. После службы это осталось. Привычка держать дистанцию. Сначала смотреть. Потом решать.

Он не любил полицию. Не абстрактно — по опыту. Бумаги, формулировки, аккуратные отчёты, которые никогда не совпадали с тем, что происходило на самом деле. Он слишком хорошо знал, как легко человек превращается в «инцидент», а потом — в строчку.

Он увидел меня у стены. Оранжевая форма. Дождь. Неловкая поза человека, который не знает, куда деть руки.

Он подумал: беглый.

Потом — глупо.

А потом увидел лицо.

Не молодое. Не испуганное. Скорее — усталое. И в этом было что-то знакомое. Его сын так смотрел в последние годы — не прося помощи, но и не ожидая, что её дадут. Взрослый, попавший в ситуацию, которую не может объяснить словами.

Мужчина сбросил скорость ещё немного.

Чёрт с ним, — подумал он. — Если это ошибка — пусть будет моя.

Он уже собирался включить поворотник.

И в этот момент коридор дрогнул.

Я почувствовал это сразу. Проход сквозь бетонную стену выжал меня сильнее, чем я ожидал. Внутри было пусто, как после долгого бега. Вариант начал терять чёткость, будто его кто-то стирал с краёв. Мир схлопнулся, вариант оборвался в последний момент так и не став реальным.

Машина дёрнулась, словно водитель передумал в последний момент. Мужчина посмотрел в зеркало — и увидел отражение тюрьмы, ограждение, свет, форму. Вспомнил об уголовной отвествености за помощь.

Контекст вернулся. Он нажал на газ.

Фары ушли вперёд, растворяясь в дожде.

Я остался у стены, под моросящим дождём, впервые ясно понимая: ширина — это не бесконечный ресурс.