На жмура
Пролог
Представления о том, что, в действительности, происходит, у двенадцатилетней Томы было катастрофически мало. Опять какой-то ритуал, но с виду вроде не страшный. Не такой, как прошлогодний ритуал клеймения. Хотя, со свойственной подросткам наблюдательностью, Тома видела, что на этот раз колени у матери не просто дрожат, а ходят ходуном, и это вселяло если пока не страх, то уж точно тревогу.
Раньше Тома жила в городе. Мать, отец, бабушка и четверо братьев-сестер. Деревянный дом с садом-огородом. Жили неплохо, пока страна не развалилась. А потом родителей сократили с комбината, и всё стало хуже некуда. Отец хватался за любую подработку или уходил на несколько недель с ружьём в тайгу. Мать с детьми или гваздались с утра до темна на огороде, или прозябали на блошином рынке, пытаясь продать дедову коллекцию гжели. Да ещё подспорье – небольшая, но стабильная бабушкина пенсия.
Однажды отец из тайги не вернулся. То ли зверь порешил, то ли подельники-браконьеры. Мать побегала по милициям, но ничего не добилась. Кажется, никто и не собирался его искать. Следом умерла бабушка, и в семью пришел настоящий голод. Мама начала пить, а дети бродяжничать, самостоятельно ища себе пропитание. Ошивались на вокзалах, клянчили хлеб в булочных и мясные о́брези на базаре.
Какое-то время Томка страшно боялась, что мать сдаст их всех в интернат. Потом стала надеяться, что сдаст, ведь там у них хотя бы будет гарантированная миска супа и постель.
Но как-то раз, вернувшись домой, они обнаружили маму почти трезвой и... собирающей чемоданы. Пряча глаза, она рассадила детей в кружок и сообщила, что встретила очень хороших людей, которые великодушно предложили им пожить в очень хорошем месте. Там у них будет красивый дом, и много еды и... вообще всё, что они только пожелают...
Томка с сомнением оглядела толстую стопку глянцевых журналов, оставленных матери «хорошими людьми». Обложки пестрели шикарные домами и дорогой мебелью.
Будучи уличным, рано повзрослевшим ребенком, она не верила в «хороших людей» и сразу заподозрила недоброе, но понимала, что деваться некуда. Конечно, можно было бы собрать младших и самостоятельно податься в интернат, но... останавливала сестренка Лена. Та, родившись с тяжелым ДЦП, не вставала с кровати и почти не говорила. Как её тащить с собой? Как бросить одну?
Автобус, в котором уже собралось несколько семей, ждал их на автовокзале. Выехали они глубоких сумерках, а на место добрались уже ночью. Сонные, продрогшие, растерянные, они выползли в кромешную тьму, но им толком не дали осмотреться и строем отвели в общежитие, где сытно накормили, дали какие-то таблетки и уложили спать.
А потом началась настоящая сказка! Ритуал клеймения был, конечно, страшен, но быстро забылся на фоне чудесных жизненных перемен. Эти люди не соврали! Семья, действительно, оказалась в хорошем месте, где ни в чём не нуждалась и получала всё, что только взбредёт в голову! И большущий красивый дом, где у каждого была собственная спальня, и одежда, и игрушки! И еда! За этот год Томка, кажется, съела больше, чем за всю предыдущую жизнь!
Но этот счастливый год сегодня омрачился известием о смерти Лены. Мать вышла из её комнаты, заперла дверь на ключ и, запретив детям даже приближаться к ней, на деревянных ногах ушла к соседке.
И вот теперь Томка с мамой стоят в тревожной тишине посреди замшелого каменного погреба и ... чего-то ждут. Томка, конечно, спросила бы мать, почему не участвуют младшие, если бы не застывший за их спинами риелтор. При нем она не решалась даже пошевелиться. Впрочем, она и сама уже догадалась, почему здесь нет младших. Потому что их по малолетству не клеймили. В их семье обладательницами безобразного рубца на груди были только мать и Томка, которой в прошлом году сровнялось одиннадцать, и по местным меркам она считалась взрослой...
Девочка вздрогнула, заслышав какой-то неясный перстук и завертела головой, пытаясь определить его источник. Едва уловимый вначале он всё нарастал, приближался, дробился на отдельные, отскакивающие друг от друга звуки. Словно камень катился по каменному же жёлобу. И Томка, наконец, догадалась, выдохнула, заулыбалась, сосредоточившись на чёрном, круглом отверстии в стене.
Это их камушки возвращаются!
Мать склонилась к отверстию, сложила перед ним ладони лодочкой, и вскоре на них выпал светлый голыш.
- Чей камень? – шевельнулся позади них риелтор.
Мать некоторое время не отвечала, сгорбившись и застыв, словно сама превратилась в камень.
- Макаровы, чей камень? – требовал риелтор.
С побелевшим лицом женщина обернулась к Томе. Губы у неё сморщились, посинели и дёргались. Не в силах вымолвить ни звука, она медленно подняла камень над головой, гравировкой наружу.
- Это мой! – невольно выкрикнула Томка, - Моя «птичка» вернулась!
Гравировка лишь отдаленно напоминала «птичку». Скорее, там был изображен какой-то иероглиф, не то китайский, не то японский, но Томке виделась в нем именно птица с расправленными крыльями.
- Тамара Макарова, - удовлетворенно произнёс риелтор и зачёркал карандашом на планшетке, - Свободны.
....................
Рома подошел к двери в подвал и сразу понял, что ловить там нечего. Обычно снизу раздавался громкий смех, слышались обрывки разговоров, тянуло табачным дымом. Всё, что предвещало содержательный и плодотворный учебный день. А сейчас – лишь звуки мучительно нестройной игры на валторне. То ли ребята нашли деньги и киряют где-нибудь во дворике неподалеку, то ли, наоборот, не нашли и просто расползлись кто куда.
Юноша спустился по жёлтым, выкрашенным масляной краской ступеням в небольшой холл, где обычно проводила часы досуга разношерстная и многочисленная компания. Несколько кособоких стульев, вместо стола железный ящик со списанным инструментом – вот и вся обстановка.
Сунулся в первый кабинет и обнаружил храпящего Аркадьича. Препод опять с утра «свободен». Что ж, зато совесть чиста. Звуки раздавались из соседней аудитории, и Роме вовсе не нужно было туда заглядывать. Он и так знал, что это старательный Тёма Саакя́н репетирует гаммы.
Тёма, сын не только интеллигентных, но и богатеньких родителей, до сих пор надеялся получить в этом училище настоящее образование, а потом поступить в консерваторию... Может, если бы он пошел в эстрадники, у него и был бы шанс. Но на духовом ему явно ничего не светило. Не зря же отделение даже училищное начальство называло просто – «подвал» и никогда туда не заглядывало, пустив подвальное образование на самотёк.
Но Ромка подвал любил и знал уже сейчас, что по прошествии лет многое выцветет и забудется, но подвал навсегда останется в его сердце символом беззаботной юности.
Он уныло пошуршал в кармане мелочью, которую брат ему выдал на проезд, размышляя, куда направить стопы, и вдруг с облегчением услышал на лестнице шаги и голоса. Через секунду в подвал спустились брат Макс и его приятели Афон, Коля Кучер и Горилла – все бывшие выпускники подвала, а теперь – штатные оркестранты городского музыкального театра.
Рома увидел, что они с инструментами, и сердце у него подпрыгнуло!
- Аркадьич тут? – спросил Макс и, не дожидаясь ответа, просунул голову в кабинет, - Тут... готовенький...
- Жмур? – спросил Рома с надеждой.
Горилла кивнул. Красивый, высокий, с пышной копной каштановых волос и аккуратно подстриженной эспаньолкой он совершенно не оправдывал свое прозвище.
- Нам ещё одной трубы не хватает, - сказал он.
Макс расстроенно почесал затылок.
- За полчаса мы его в чувство не приведём.
- Макс! – взмолился Рома, - А меня почему не возьмёте?!
- Не сегодня, малыш, - Брат замялся, - Жмур специфический. Да и с нотами тебе трудно будет.
- Постой. Давай возьмем Ромку! – встрял Коля Кучер, - Цы́ган через двадцать минут приедет! Где мы за это время трубу найдем?!
- Вы снова туда, да? – спросил Рома, наблюдая за старшими приятелями.
...
Он не ручался, что день в день, но вот уже несколько лет на исходе сентября его брат с товарищами ездил на особого «жмура». Они никогда не делились подробностями, но всегда возвращались с него с крупным барышом. Подвал после этого гудел несколько дней, даже девчонки-народницы спускались со своего поднебесья и с удовольствием гуляли с духовиками, ведь те могли позволить себе не только дешёвую водку и «Юппи», но и вино, и даже колбасу, а вместо «Примы» – сигареты с фильтром! Более того, братья потом еще целый месяц разнообразили скудное меню из картошки и материнских солений «ножками Буша», которые и жарили, и тушили, и варили.
А ещё тот же месяц Рома ездил в училище и домой на маршрутке, и даже с царской щедростью порой катал на ней свою подружку Юльку.
Да, каждый год музыканты ходили на особого жмура, но Рому никогда с собой не брали. Сначала Макс отговаривался тем, что Ромка не умеет играть, хотя это совершенно не мешало, при случае, приглашать его на обычных жмуров. Потом объяснял тем, что оркестр собран. Надо-де дать семейным подзаработать.
- Ты же прекрасно знаешь, что в театре уже несколько месяцев зарплату не платят, - объяснял он младшему причины отказа, - Я уже сто раз пожалел, что не пошел работать на хлебозавод. Там хоть продукцией приплачивают. А у нас, сам знаешь, продукция какая. Одними жмурами и спасаемся.
Рома понимающе кивал. Никому и нигде не платили. Он мог только удивляться, как выживает народ. И ведь выживает же! Заводчане тащат со своих заводов, всё, что не приварено к полу, учителя пробавляются репетиторством, учёные строчат студентам курсовые, старики живут огородами. Ну, а им – богеме – достались разве что воскресные концерты для пенсионеров на набережной и... жмуры.
Ромка любил ходить на жмура, хоть поначалу и побаивался покойников. Дудеть в дуду́ – это было, как правило, только полработы. Оркестр привлекался и к выносу гроба. Хорошо, если это был частный дом, но чаще спускать покойника приходилось по узкому лестничному маршу, иногда наклоняя так, что «юбиляр» вставал почти вертикально и грозился вывалиться из домовины на впереди несущего. На Зяму Шестерякова однажды и вывалился, над чем ржали потом несколько месяцев, и Ромка после на выносах торопился занять место «в голове», чтобы избежать такой же участи.
Спустив гроб во двор, они устанавливали его на табуретках и, пока соседи подходили прощаться, деликатно отходили в сторонку. Родственники усопшего щедро угощали оркестрантов водкой, совали в руки миски с кутьёй, бутерброды и блины, а витающий над прощальной церемонией аромат пихты привносил в скорбное действо безумную новогоднюю нотку.
После гроб поднимали на плечи уже друзья и знакомые покойного и несли несколько кварталов до машины. Здесь и начиналась, в сущности, сама работа. Следовать за гробом и исполнять или похоронный марш, или что-то из классики - на вкус заказчика.
Работа, по идее, заканчивалась после отправки покойника на кладбище, но родственники, к тому времени, уже порядком захмелевшие и расчувствовавшиеся, как правило, звали музыкантов с собой и...
Одним словом, со жмура Ромка возвращался поздно - сытый, пьяненький и с небольшой, но греющей душу, денежкой в кармане...
- Я марш хорошо играю, – поспешно встрял Ромка, видя братовы сомнения, - А, если что-то другое, то сориентируюсь и подхвачу! Я всё-таки уже на третий курс перешёл, кое-чему научился!
- Там... другое. И музыка сложная..., - отозвался Макс, с укором глянув на Кучера, - Ладно, раз Аркадьич решил сегодня отдохнуть...
...
Дорога заняла почти весь день. Правда, не из-за какой-то особой удаленности конечного пункта, а лишь потому, что бо́льшую часть пути театральная Газель тащилась по едва приметным, увязающим в палой листве, колеям через леса. Последний проблеск цивилизации – садоводство «Сосёнки» – они миновали несколько часов назад, и с тех пор ничего не нарушало лесного однообразия.
Некоторое время Рома выискивал взглядом грибы и, примечая тут и там скопища опят, вязал мысленные узелки, что надо бы попробовать вернуться сюда на тихую охоту. Но вскорости ему всё наскучило, и он начал клевать носом. Уснуть по-настоящему ему не давала горбящаяся корнями дорога, от чего казалось, что Газель едет по бесконечной стиральной доске. А еще донимал голод. В дорогу парни не взяли даже бутербродов, потому что всю имеющуюся наличность потратили на бензин.
Подскочив на очередном буераке, Ромка недовольно поёрзал, но тут же прилип носом к окну, воскликнув:
- Ох, ты ж! Видели?!
- Старое языческое капище, - кивнул Горилла, зевая.
- Давайте остановимся!
- Никаких остановок, - отозвался с водительского сидения Антон Цыганко́в по прозвищу Цы́ган, - Мы и так опаздываем.
Рома жадно разглядывал то и дело появляющихся на обочинах деревянных истуканов. Потемневшие до черноты, сглаженные ветрами и дождями, они почти не имели черт. В неверном свете уходящего дня юноше казалось, что мимо плывут тени, обращенные в камень чьей-то колдовской волей. Но это, без сомнения, были тени людей. Головы в остроконечных шапках с меховой оторочкой, покатые плечи, длинные одежды, подпоясанные кушаками. Руки согнуты в локтях и прижаты к телу, а ладони развернуты вперед...
Словно останавливая или предостерегая.
Впрочем, капище было небольшим, и скоро истуканы перестали появляться, словно смирившись с решимостью оркестрантов продолжать путь, а ещё через некоторое время Коля Кучер натянул кепку и пробормотал:
- Подъезжаем.
- Ну и глушь..., - выдохнул Рома, - Зимой сюда вообще не пробраться, наверное...
- То ли ещё будет..., - Горилла приспустил стекло, закуривая, - Это вообще странные похороны, мелкий. Макс потом с тобой поговорит, конечно... Но от себя я тебе посоветую отнестись ко всему, что увидишь, философски. Не парь себе мозг. И лучше тебе... не распространяться о том, что увидишь. Даже Юльке ничего не говори.
- А что там? Почему? – заёрзал на отбитых за полдня булках юноша.
- Да, ничего особенного, - Горилла пожал плечами, - Просто странненькие люди со своими странненькими тараканами. Такое, знаешь ли, время...
- А Юле-то почему нельзя рассказать?
- Потому что, в этом случае, получишь от меня по жопе! – не оглядываясь, строго отозвался с переднего сидения брат, - Сказано «молча», значит – молча. Это наше место, и нам вовсе не охота из-за твоего длинного языка обзавестись конкурентами. В Филармонии, знаешь ли, зарплату тоже нечасто выдают.
Рома насуплено отвернулся к окну, наблюдая, как ветреный золотой вечер сменяется тусклыми сумерками, и тут ему пришла в голову мысль:
- Слушайте! Кто ж устраивает похороны на закате? Всегда ведь засветло стараются управиться. Даже зимой!
Горилла склонился к нему и заговорщицки понизил голос:
- А это не наше с тобой собачье дело. Наше дело – отыграть, получить ба́шли и свалить. Каждый имеет право на собственные... кх-м... традиции. Поэтому молчком. Лучше думай о том, как завтра свою Юльку в «Пассаж» сводишь – новые колготки купишь ей. С лайкрой!
Неожиданно строй деревьев впереди беспорядочно заметался и разбежался, обнажая выросший перед Газелью высокий и шипастый, кованый забор с причудливо витыми воротами, будкой КПП сбоку и чем-то вроде наблюдательной вышки рядом. Такой высокой, что её платформа находилась вровень с верхушками вековых сосен. Люлька подъемника находилась внизу. Значит, надзиратели покинули свой пост.
Ромка хотел было поинтересоваться, зачем тут тюремная вышка, но, взглянув вперёд, тут же потерял дар речи. Он уже успел вообразить себе пункт назначения, где толпа жутеньких, дремучих отщепенцев, проживающих в насыпных лачугах без света и канализации, до сих пор приносит жертвы какому-нибудь архаичному языческому богу.
Вместо этого за воротами раскинулся большой и по-заграничному богатый посёлок. Настолько богатый, что неискушенному Ромке показалось, что он попал в один из своих любимых американских фильмов.
«Например, в «Кошмар на улице вязов», - подумалось ему, жадно прилипшему носом к стеклу.
Цы́ган остановился у ворот, выпрыгнул из машины и на пару секунд скрылся на проходной. Ворота распахнулись, пропуская театральную развалюху внутрь.
- Ничего себе!.., - выдохнул юноша, пялясь на огромные особняки, покрытые светлой штукатуркой, на добротные усадьбы и даже на выполненные из покрытого лаком кругляка строения, напоминающие ранчо. Викторианские колонны террас, фонтаны и бассейны, аккуратно подстриженные, ядовито-зелёные лужайки; слабо поблескивающие вдоль гранитных дорожек солнечные фонарики; беседки размером с родительскую дачу, которую те строили всю жизнь. Гаражи с рольставнями, перед которыми стояли надраенные иномарки. Над крышами, в глубине поселка, даже мелькнуло что-то вроде средневекового замка с зубчатыми стенами и смотровыми башенками. Впрочем, из-за скромных размеров, не превосходящих большинство домов в поселке, тот выглядел скорее нелепо, нежели величественно.
Городок (посёлком назвать это селение у Ромки не хватало наглости) очень напоминал локации Стивена Кинга - писателя, с которым юноша познакомился совсем недавно, и чьи книги теперь жадно скупал у уличных лоточников. Его герои встречались с невероятными ужасами, но ужасы эти имели и прекрасную оправу – и особняки, и бассейны, и гектары изумрудных лужаек... У писателя даже сумасшедшие отшельницы жили в особняках и имели собственный джип...
И Рома, погружаясь с головой в очередной шедевр именитого мистика, готов был променять и подвал, и роль приживалки при брате, и родительскую дачу с картошкой, и... собственную душу – на жизнь любого из Кинговских «страдальцев». Просто за возможность проснуться утром в просторной спальне с евроремонтом, спуститься по широкой лестнице в залитую солнцем кухню, выпить стакан свежевыжатого апельсинового сока с пенкой и развернуть газету, которую какие-то оставшиеся за кадром личности услужливо оставили прямо на коврике у порога вместе с несколькими бутылками молока.
А после, если уж без этого никак не обойтись... шагнуть в пасть монстру.
Вскоре Ромка обратил внимание на новую странность – дороги. «Мейн-Стрит» (как обозвал про себя юноша главную улицу) не имела даже намека на асфальт, была кочковатой, болотистой и захлебывалась осенней грязью и жухлой травой. Так же выглядели и остальные улицы и проулки, ответвляющиеся под прямыми углами от Главной. Он попытался представить, как сияющие «линкольны» и хищно жмущиеся к земле пёстрые «ягуары» месят эту чавкающую, бугристую глину, и не смог. Казалось, цивилизация здесь существовала только в пределах аккуратно нарезанных на одинаковые квадраты участков, а территории общего пользования никого не интересовали и находились в ещё более плачевном состоянии, чем в самой обычной сельской глубинке.
- Это типа незаконная застройка, да? – догадался он, - Поэтому и забрались в такую глушь? Поэтому и коммунальщиками не пахнет... Но, если они такие богатенькие буратины, то могли бы и скинуться себе на дороги... Ишь, даже фонарей нет...
- Мелкий, думаешь, мы себе эти вопросы ни разу не задавали? – устало спросил Макс, разминая затекшую шею, - Ты лучше спать будешь, если докопаешься до истины? Иногда... происходят странные, мутные вещи. Настолько мутные, что не охота их ни обдумывать, ни, тем более, озвучивать. Ты сам это поймёшь со временем.
Ромка промолчал. Такое чувство ему было знакомо не понаслышке, и он, действительно, никогда... никому... даже Максу...
Он торопливо отогнал воспоминания и снова прижался носом к стеклу, обнаружив очередную нелепость. Все проплывающие мимо дома имели пару неотличимых друг от друга входных дверей. Из рассказов Кинга, Ромка знал, что в американских домах толстосумов всегда два входа – центральный и задняя дверь. Центральный – для хозяев и их дорогих гостей, а задний – для всякой шушеры, вроде рассыльных. Но чтоб вот так – рядом, отделенные друг от дружки тоненькой полоской фасада...? В чем смысл?
Газель вдруг круто завернула на соседнюю улицу и Ромка охнул, больно стукнувшись скулой о стекло, а потом поглядел поверх Максового плеча вперед. В конце дороги различалось какое-то столпотворение, и по мере приближения, парень все больше приходил в замешательство.
Народ топтался на заросшем сухостоем участке. Кладбище – сообразил Ромка, оглядывая виднеющееся над головами каменное строение, похожее на склеп. Довольно крупное, из серого, замшелого камня с чёрным зевом – входом. Больше на пустыре не было ничего. Ни памятников, ни крестов, ни тёмной зелени венков...
Ладно, посёлок явно молодой, еще не успели «заселить» участок, отведенный под кладбище. Только... почему они его, вопреки всем традициям, отвели не за городком, а в самом его центре?!
По мере приближения единственный склеп рос, ширился, и Ромка с восторженной жутью, уже представлял, как тот будет выглядеть ночью при свете полной луны, бегущей за облаками. Как тяжёлая каменная дверь с визгливым скрежетом отворится, и в образовавшейся бреши появится длиннопалая, с синюшными ногтями рука. И как покойный жилец этой мрачной цитадели выползет наружу по осклизлым ступеням, преследуя свою чёрную цель... Что это за цель – Стивену Кингу виднее, но уж, конечно, это не круглосуточный ларёк на окра...
Ромка мысленно запнулся. Они объехали половину посёлка, но он не заметил ни единого продуктового магазина, будки таксофона или газетного киоска, не говоря уж об остальных услугах, вроде химчистки, парикмахерской или нотариальной конторы.
Бог с ней, с химчисткой, но они что? За хлебом гоняют за сотню километров по бездорожью до «Сосёнок»? Это летом, пока дачный сезон. А зимой...?
Допустить, что они живут на подножном корму, юноша никак не мог. И не столько из-за пышности и грандиозности их жилищ, сколько из-за полного отсутствия огородов или скотных дворов. Нет... только изумрудная травка, только бассейны и фонтаны... Только лимузины на подъездных дорожках...
Он сглотнул, вдруг вспомнив, что за время пути не увидел ни единого столба с проводами. Тут же, как чертик из табакерки, выпрыгнуло воспоминание о Кинговском рассказе, где незадачливые путники попали вот в такой же милый городок, где проживали давно покойные звезды эстрады. Джейнис Джоплин за стойкой бара, Элвис Пресли – мэр...
«Нет-нет», - поспешно успокоил он себя, - «Конечно, сюда подведены сети, просто они идут вдоль основного тракта, а Цы́ган пробирался козьими тропами, чтобы сократить путь... Там же, конечно, находятся и магазины с химчистками»
Он с облегчением вычеркнул обе странности, как несостоятельные, немного сократив их общий список, и тут же с любопытством приподнял зад над сидением, разглядывая приблизившуюся толпу.
Да, именно такими Ромка и представлял хозяев особняков и лужаек. Мужчины в дорогих тёмных костюмах, женщины в затейливых траурных платьях. На головах скорбящих «селянок» топорщились шляпки диких фасонов с вуалями, плечи укрывали пушистые манто из ценных мехов, а руки по локоть затягивали чёрные кружевные перчатки...
Завидев театральную Газель, скорбящие расступились, образовав полукруг, и Ромка, обомлев, плюхнулся обратно на сидение.
Его взору открылась целая... вереница... гробов...!
Он пробежался по ним глазами, попытавшись бегло подсчитать. Сорок? Пятьдесят?!
- Ч-что т-ту-т...? – залепетал было он, но Коля Кучер навис над ним, крепко стиснул его плечо и, поймав Ромкин плавающий взгляд, многозначительно покачал головой.
- Нас это не касается, помнишь? Просто делаем свою работу и валим. Лучше думай о своей Юльке.
Он помолчал, ободряюще улыбнулся и вдруг прогнусавил голосом Лёни Голубкова: «Куплю-ю жене сапоги-и!»
Ромка шутку едва ли оценил и снова ошалело уставился вперёд. Они что... каждый год по полсотни своих хоронят?! Но тогда на этом пустыре уже через пару лет не осталось бы свободного места... Он поглядел на зев склепа, и ему в голову пришли итальянские катакомбы капуцинов, о которых он читал в журнале.
Он представил себя, старательно выводящего на дудке похоронный марш в окружении паутины, оскаленных черепов, гниющих гробов и шныряющих под ногами крыс, и понял, что вполне переживёт без поездок на маршрутке. А Юлька - без колготок... Пусть ей Лёня Голубков колготки покупает...
Он настороженно наблюдал за парнями, которые уже выбрались из машины, разминали затекшие конечности и беспечно болтали с подоспевшим местным «распорядителем» - щеголеватым, ухоженным и пронырливым мужичком средних лет. Тот выглядел щуплым карликом рядом с монументальным Афоном, и его вялая ручонка тонула в Афоновой лапе, как начинка в пельмене. Друг что-то негромко пробасил с высоты своего двухметрового роста, и распорядитель залился визгливым и подобострастным хихиканьем.
Ромка вдруг вспомнил, что парни сюда уже который год катаются, и ничего – все целы. Успокоившись, он нашёл под сидением свой футляр с трубой. Даже если придётся спускаться в подземелье, он ведь будет не один, а с братом и его друзьями... Может, и нет там никаких черепов и крыс!
Он выбрался из машины и оглядел гробы. Такие на жмурах ему попадались лишь изредка. Как правило, домовины были простецкие, обитые красной тряпкой. А тут сплошь пышные, лакированные, с двойной крышкой, позволяющей открыть тело до пояса, с коваными ручками по бокам для удобства носильщиков...
Одним словом, как в американских фильмах...
Подошёл Макс и протянул ему маленькую складную табуреточку с матерчатым сидением.
- Мелкий, ты просто щёки надувай и всё, - произнёс брат, оценивающе его разглядывая, - Все займет от силы минут пятнадцать. А ночью уже будем дома. Водки купим, курицы нажарим...
- Разве нас... не покормят? – спросил первое, что пришло в голову, Рома.
- Нет. Мы сразу уедем.
Товарищи уже рассаживались перед гробами, пристраивая на коленках листки с нотами, и юноша, стыдясь своей бурной фантазии, последовал их примеру. Украдкой он обозревал селян. Из салона автомобиля он успел рассмотреть разве что одежду скорбящих, теперь же видел фигуры и лица, и увиденное входило в диссонанс с ожидаемым.
Да, были и причудливые шляпки, и кружевные перчатки, и множество дорогих украшений, но... Они совершенно не вязались с их владельцами. Те были какими-то слишком... обычными. Ни белоснежных улыбок, ни подтянутых дорогими массажами тел, ни печати особого ума и успеха на лицах... Шелка обтягивали неаппетитные животики, колье болтались на дряблых шеях, а из-под соболиных манто выглядывали неухоженные руки с облупленными ногтями.
Ему вдруг припомнились строки старого, любимого папой стихотворения:
Стыдно смотреть!
Отслужив, отработав,
Скучные лица вдоль улиц наляпав,
Ходит спокойно толпа идиотов
В чёрных и сереньких шляпах...
Но скучные лица – еще полбеды. В толпе попадались и по-настоящему отталкивающие! Одутловатые, с сизыми подглазьями, с щербатыми ртами, с ноздреватыми носами-сливами...
Словно унылое содержимое обанкротившихся фабрик в компании привокзального сообщества бомжей вдруг дорвалось до царского гардероба...
Его взгляд перебегал с одной малопривлекательной физиономии на другую, пока вдруг с некоторым облегчением не остановился на молодой, вполне симпатичной женщине. Пока остальные толкались на периферии, она единственная, поддерживаемая мужем под локоть, не отходила от гроба, склонившись и что-то наговаривая своему покойнику. Ромка заметил в скромном вырезе её черного платья полукруг страшного ожога.
Как клеймо...
- Бусинка моя... не стоило оно того! – причитала женщина, поливая слезами лицо в гробу.
Ромка вытянул шею и с недоумением разглядел в домовине древнюю, сморщенную старушонку. Лицо её, помимо глубоких морщин, было обезображено многочисленными рубцами, а свёрнутый нос почти лежал на бугристой щеке.
- Успокойся, у нас просто не было выхода, - нервно успокаивал красотку мужчина, стоящий рядом, - в любом случае, прямо с рассветом...
Кто-то дёрнул Рому за рукав, и он, отвлекшись, не услышал окончания фразы. Дёргал его брат, корча рожи и знаками обращая внимание на остальных оркестрантов, которые уже заняли свои места.
- Почему спиной? – удивленно спросил юноша, разворачиваясь тылом к гробам и пристраивая выданный распорядителем листок с нотами на острую коленку. Бегло пробежавшись по нему, Ромка с беспокойством понял, что это не музыка, а какая-то абракадабра.
- Просто делай, что говорят! - раздраженно огрызнулся Макс, поднимая мундштук к губам.
Ромка размял пересохшие губы. Вперёд вышел давешний распорядитель и крикнул скорбящим: «Всем отвернуться, кроме... »
Он поднял к глазам планшетку и зачитал длинный список имен и фамилий. Большинство людей развернулось спиной. Следом повисла тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипываниями, шорохами одежд и слабым шелестом сухостоя на ветру.Оркестр грянул, и Ромка поспешно прижал мундштук к губам, пытаясь на слух встроиться в мелодию, потому что от нот в опустившихся на посёлок густых сумерках не было никакого толку. Впрочем, толку не было и от товарищей, ибо единой мелодии, как таковой, не существовало. Все, что Ромка слышал – беспорядочное нагромождение звуков, начисто лишённое гармонии. Ту́ба Афона выплёвывала из широкого раструба низкое беспорядочное кваканье, Гориллина валторна, казалось, пыталась воспроизвести звуки заевшего на одной ноте граммофона. Кларнет Цыганко́ва с натугой выдавал нечто и вовсе атональное, словно тот впервые в жизни взял в руки инструмент. Сакс Кучера за этой какофонией Рома и вовсе не мог расслышать, а потому сосредоточился на сидящем рядом брате, с облегчением осознав, что у того есть хоть какой-то намек на нотный ряд, и постарался подстроиться под него. Это было трудно, воздуха постоянно не хватало и, в конце концов, он, последовав совету, стал просто ритмично надувать щёки, имитируя игру.
«Бусинка.. Она назвала мёртвую старушенцию бусинкой... Что за бред?»
Машинально он блуждал взглядом по немногочисленным, обращенным к нему лицам. Кое-кто заполошно крестился, таращась ему за спину на гробы, кто-то безучастно глядел себе под ноги, кто-то трясся, как в припадке, кто-то мелко крутил туда-сюда головой, словно категорически отрицая нечто, очевидное только ему, кто-то рыдал. Почти все были мужчинами. Стариков и старух примерно поровну, да несколько подростков примерно Ромкиного возраста. А вот детей совсем не было. Или Ромка их просто не видел за спинами взрослых?
И тут в глаза ему бросилось яркое пятно, резко выделяющееся на траурной черноте. Девчонка лет шестнадцати – единственная, одетая в белое платье. И какое! Подол, рукава и горловина были сплошь увешаны колокольчиками, а к подолу пришит длинный хвост из консервных банок и всякого хлама, тут же вызвав ассоциацию с американским свадебным автомобилем. Хвост ей явно мешал, и она накинула его на сгиб локтя. Девчонка плохо держалась на ногах, её качало, на губах застыла идиотская улыбка.
