Союз нерушимый • История СССР

Недавно товарищ позвал на день рождения дочки, три года ей исполнилось. А я вообще не знаю, что сейчас дарить детям в таком возрасте. Поэтому так и спросил: «Что подарить?»

Он спросил у жены, и уже она сказала, что какие-нибудь игрушки для ванны, очень уж дочка любит купаться. Стало полегче, но не очень, ибо мои игрушки для ванны в детстве были: солдатики, кораблики и крышка от шампуня. =)

Но я пошёл в магазин детских игрушек и почти сразу наткнулся на набор - удочка и пластиковые рыбки, вспомнил, как классно было такие выуживать из трёхлитровой банки. Там на конце верёвки у удочки магнит, а у рыбок тоже во рту магнитики. Так что, выживать в диких условиях нас учили уже с детства. Шучу. =)

Ну и ещё всяких других игрушек купил, например, резиновый мяч с картинкой единорога. Но всё же удочка с рыбками мне запомнилась больше всего. Вот только сфоткать этот набор забыл.

Когда дарил, то у дочки не было таких ярких эмоций, по поводу этого набора, другое дело - мяч с единорогом. Зато глаза товарища загорелись, когда он увидел набор рыбака, и тут я понял, кто первым будет в него играть. =)

Когда-то ещё и советские такие игрушки были по ловле игрушечных рыб. Да и без рыб можно было магнитом на верёвочке ловить всё подряд, что было из железа.

Ну и сама настоящая рыбалка меня в детстве тоже очень занимала. Как только наступал май, мы уезжали жить в деревню на дачу. И каждый день я ходил на рыбалку. В общем-то сама рыба мне была не так уж и нужна, хотя котов своих я кормил.

Интересен был сам процесс. Причём, червей я потом даже перестал копать, у нас в реке жили «ручейники», такие насекомые в коконе как у бабочки. На них отлично и рыба клевала, и найти их можно было тут же у берега в камнях.

Надел резиновые сапоги, удочку в руки и всё - на речку хоть на весь день. Ещё и с друзьями. Один с одной стороны речки встанет, другой прям напротив на другом берегу. И перекрикивались, весело было. Речка-то шириной всего метра три, да и не глубокая. Мы её всю знали вдоль и поперёк. Знали даже, под каким кустом какая рыба лучше клюёт.

Поэтому рыболовные снасти у меня были далеко не на последнем месте. Сумка была от противогаза зелёная такая, отец отдал. И в ней коробочка с крючками, грузилами и мормышками. Катушка лески запасной, поплавки. Поплавки ещё и разные, либо пузатенькие, либо из гусиных перьев.

И у каждого мальчишки в нашей деревне была подобная сумка или коробка со снастями. У некоторых были и катушки, которые крепились на удочку. Потом и у меня появилась. Но долго у меня была просто длинная палка с леской, привязанной к верхушке.

Мечтой был - спиннинг телескопический с модной катушкой. И однажды я его нашёл на озере. Видимо, какие-то рыбаки очень отмечали рыбалку, судя по оставленной таре, что в итоге и удочку забыли. Для меня это был как подарок небес, многие парни завидовали потом, хоть и вида не подавали. =)

Но, если честно, на количество пойманной рыбы крутизна удочки никак не влияла. Бывает сидишь, и за весь день лишь пара поклёвок. А бывает с обычной бамбуковой целое ведро окуней натаскаешь.

Да, тут терпение нужно - сидеть и ждать. Ну или не сидеть, но всё равно ждать. Сейчас я уже и не помню, когда последний раз рыбачил. Но вот простая игрушка всё это напомнила.

А вы в детстве любили рыбачить?

Быть Добру, Друзья!

Автор Георгий Зотов

…Прямо посреди улицы с магазинами и гостиницей – полуразрушенное здание. «Это женское общежитие, сюда девочек поселили, что на швейной фабрике работали, — рассказывает мне местная жительница Сандра Хачикян. — Им счастье выпало — видите, только один подъезд, угол обвалился. Раненые были, но никто не погиб». «Получается, 38 лет уже помещение стоит, и никак его не снесут?» — удивляюсь я. «Такие руины ещё встречаются в городе, — вздыхает Сандра. — Власти утверждают — денег нет все аварийные здания убирать». 7 декабря 1988 года, в 11 часов 41 минуту в Гюмри (в то время – Ленинакан), Спитаке и Кировакане произошло страшное по силе землетрясение. 27 000 жителей Армянской ССР погибли, 140 000 стали инвалидами, 717 000 остались без крыши над головой. Это был почти полдень – с жизнью расстались дети в школах, рабочие на заводах, покупатели в универсамах: тела из-под развалин доставали ещё несколько месяцев. Поразительно, но даже спустя десятки лет тысячи людей живут во «времянках» — хижинах из листов шифера и проржавевшего металла (такие я видел в трущобах индийского Мумбаи), а то и вовсе в… цистернах для воды или бензина, где пробиты дверь и окна. «Нам очень не повезло, — вздыхает 58-летний инженер Ашот Тер-Гукасян, беседуя со мной у мёртвого здания общежития. – Советскому Союзу оставалось три года. И мы здесь – одни из самых пострадавших от его распада».

Жизнь среди руин

…С 1988 по 1991 год в Ленинакан приехали десятки тысяч рабочих со всего СССР – возрождать город, уничтоженный землетрясением. Трудились по 15 часов в сутки, возвели 10 000 квартир. «Тут были строители и из России, и из Белоруссии, и даже из Прибалтики, — объясняет владелец продуктового магазина Михаил Багдасарян. – Но, как только Союз развалился, все уехали по домам – финансирование прекратилось. Множество многоэтажек остались недостроенными. Делать нечего – бездомные жители разместились и там… главное, чтобы была крыша над головой».

Один такой дом я вижу близ улицы Савоян, наиболее пострадавшей от подземных толчков. Какой-то сюрреализм: в паре подъездов нет стёкол на окнах, между пролётами этажей отсутствуют лестницы. В других же подъездах кипит жизнь – развешано бельё, у подъезда судачат бабушки, мужчины возятся с автомобилями в гаражах. «Как можно жить в таком доме?! – поражаюсь я. – Ткни — всё посыплется, плюнь – перекрытия рухнут». «А что нам делать? – раздражённо отвечает мне пенсионерка Ануш Григорьянц. – На улицу в снег переселяться? Тут горы, минус тридцать зимой. Отопления нет, хоть электричество провели, и то слава Богу». Вокруг же самой улицы Савоян – настоящий кошмар. Возведённый в 1982 году фонтан насквозь проржавел и выглядит как инопланетный корабль. Напротив – разрушенная фабрика. Всюду – «времянки», или «домики», как называют их сами армяне. Из шифера, листов металла, с обязательной печью. Это совершенно ужасное и жалкое зрелище. Как в подобных условиях можно жить десятки лет, вести хозяйство – в голове не укладывается. Армения – независимое государство с 1991 года. Но проблемы людей, в одночасье лишившихся крова, до сих пор не решены. Ануш Григорьянц рассказывает – сначала жильё выдавали жителям с детьми дошкольного возраста, вот у кого уже учатся в школе – надо ждать. Старики по большей части и вовсе доживали остаток своих дней исключительно в «домиках». Почти никто из пенсионеров Ленинакана квартиру не получил, о них думали в последнюю очередь.

«Доживём или нет?»

…За автовокзалом Гюмри – ещё один посёлок из «домиков». Дела обстоят даже хуже – некоторые бездомные укрылись в цистернах для воды или бензина – там годами и жили. Несколько таких цистерн в посёлке стоят в ряд. «Это считалось довольно неплохо, — комментирует бывший сотрудник типографии Гамлет Шаумян. – Ведь многие «квартировали» в пассажирских вагонах, что привезли с железной дороги, одна семья в купе. Там вообще не повернуться, в цистерне хотя бы простор». Правда, говорят, что «жилых» цистерн нынче одна или две, люди оттуда переехали в «домики». Купить строение из шифера можно всего за 15 000 рублей, хотя у кучи народа нет и таких «заначек».

Пенсионер Сергей Матевосян и его сосед Ашот приглашают меня в «домик» — показать, как живут сейчас те, кто в 1988 году пострадал от землетрясения. Они говорят – это ещё везение. Власти предоставили им каменный «домик» (а не из шифера и не из цистерны), семья сама сделала пристройку, хоть немного места есть, дышать нормально можно. Печка для тепла, телевизор, шкаф, диван. «38 лет каждый год обещают дать квартиру, — грустно говорит Сергей. – Вокруг почти 2 000 «домиков» таких, тысячи людей — в подобных условиях. Не знаю, когда получим. Как президентские выборы – приезжают, говорят – будет вам квартира, а потом — ничего нет. Доживём ли? Понятия не имею. Одни старики здесь остались, кто помоложе – все разбежались». Матевосян признаётся – он скучает по СССР и жалеет, что тот развалился. «Я хотел бы там и дальше жить. Было всё хорошо при Советском Союзе, а сейчас что? Не нравится мне это». Никто из пострадавших от землетрясения жителей Гюмри не сомневается – просуществуй СССР ещё несколько лет — все они получили бы квартиры, строительство велось массовое. «Я надеюсь, кто-то из бизнесменов-армян в России, в США над нами сжалится, — произносит Сергей. – Пожалуйста, услышьте нас. Господи, почти сорок лет прошло, а мы по-прежнему на морозе в «домиках».

«Все нас забудут»

…Тысячи детей родились в «домиках», и другого жилья они не знают. Зато знают, как рубить ветки с деревьев, чтобы зимой было тепло, привыкли спать в одежде и стирать руками. За дровами идёт охота – их не так-то легко найти, да и стоят недёшево. Подростков в шутку зовут «Маугли», но смешного здесь мало. Полно тех, кто живёт в одной комнате с родственниками, прикованными к постели: среди них есть люди, ставшие инвалидами в 1988 году. Имеются упорные активисты, что пишут в международные организации, в благотворительные фонды, и случается, заграничные спонсоры покупают бездомным квартиры – от 10 до 20 в год. Но официальные цифры говорят, что в «домиках» заселено до пяти тысяч семей, а то и куда больше.

«Трудно сказать, сколько лет это будет продолжаться, — разводит руками Ашот Тер-Гукасян. – Мне хочется обратиться к вам – Георгий-джан, покажите, как мы живём, пусть богатые армяне в Америке и РФ увидят. Это поможет, как вы думаете?» «Сомнительно», — довольно кисло отвечаю я. «Вот и я так полагаю, — расстраивается Тер-Гукасян. – После провальной войны в Армению бежало 100 000 армян из Карабаха. Жилья у них нет. Значит, скоро появится ещё больше «домиков», и все про нас забудут. Да и раньше не особо помнили». «Среди ленинаканцев вера в СССР – на грани фанатизма, — высказывается Гамлет Шаумян. – Всем хочется лечь спать и проснуться в своей квартире, а не жаться в халупе из шифера. Да, много зданий восстановили. И церковь на главной площади, и кинотеатр, и мэрию. А мы остаёмся на улице. Жаль, наше горе не состоялось пятью годами раньше. СССР отстроил Ташкент и Ашхабад заново после разрушительных землетрясений. Нас бы он тоже восстановил. К сожалению, ему просто не хватило времени».

Гюмри — второй по величине город Армении

https://aif.ru/35_without_union/-my-zhivyom-kak-maugli-pro-z...

Когда мы говорим об отголосках, отзвуках войны, то имеем в виду самые горькие, впечатляющие.

Но вот вам другая память войны, скромная, неброская. В лесу, западнее Вязьмы, откопали 8 сейфов и железных ящиков с военными документами. В районе Умани нашли архив 301-й моторизованной дивизии. В Старой Калитве нашли документы 23-й мотострелковой бригады.

Это все годы послевоенные — конец сороковых, пятидесятых, шестидесятые. Весной 1981 года механизаторы совхоза «Авангард» Полтавской области вывозили из леса сушняк. Трактор зацепил ржавую цепь, рабочие раскопали землю и увидели сейф с красной звездой. В сейфе были печати и документы 620-го гаубичного артиллерийского полка — личные дела всех офицеров, имена погибших, начиная с 24 июня. Куда отправили эти документы? Конечно, в Подольск, в военный архив.

Реставраторы и переплетчики архива трудились около месяца, но восстановить смогли совсем немного. Сейф был зарыт в низине, и в него проникла влага.

— Текст угас, — объяснили работники архива.

«Угас» — ведомственное слово — прозвучало высоко и грустно, словно из стихотворной строки. Угас — словно догорел или умер. Словно там, в земле, у букв была агония.

Архив в понимании некоторых — это комната со старыми и не совсем старыми папками, или этаж — полуподвальный с зарешеченными окнами, или, наконец, все здание.

Здесь, в Подольске, архив занимает огромный комплекс многоэтажных, толстостенных домов. Целый город. У архива своя довольно большая гостиница, магазины — промтоварный и продовольственный, столовая, детский сад и ясли. Короче, город в городе.

Ну а собственно архив — это бесконечные хранилища со стеллажами документов, реставрационно-переплетная мастерская, химическая лаборатория, отделение копировально-множительной техники.

Полное имя учреждения — Центральный архив Министерства обороны СССР, ЦАМО. Один из крупнейших в Европе. В фондах его свыше 19 миллионов дел.

С 1943 года архив отвечает на запросы. Вот запись из книги отзывов.

«Наш отец Григорий Алексеевич Махортов похоронен на кладбище у дер. Бор Смоленской области. На основании только этих данных нашей маме нашли документы о гибели мужа, ей начислили пенсию. У нее восемь детей, пенсию она никакую всю жизнь не получала. Конечно, мы все помогали маме, но сознание того что она получает теперь пенсию за погибшего мужа, вызывает у нее особые чувства.

Махортовы. Москва».

За все послевоенные годы ЦАМО СССР выдал около девятнадцати миллионов справок!

Разные обстоятельства влияют на потоки писем. Случаются долгие и мощные приливы сродни океанским. Когда, например, были установлены льготы и преимущества участникам войны, письма буквально заполонили архив. Когда-то фронтовики, защищая Родину, думать не думали о каких-то отдаленных, в необозримом будущем, льготах. И после войны многие не спешили оформлять свои военные бумаги, главное, считали,— победили, остались живы. Победители были молоды и сильны. Теперь, спустя много лет, им, больным и старым, бумаг этих, куда-то запропастившихся, затерявшихся, стало недоставать.

Помощник начальника архива по справочной работе полковник Василий Петрович Назаров показал дневную почту.

— Чтобы подтвердить участие в действующей армии, нам нужно знать номер воинской части, ее полное наименование, подчиненность и время прохождения службы. А память у ветеранов уже не та. Видите, письмо: я служил в 43-м полку. А какой род войск — неясно. Снова надо запрашивать: у нас хранение по родам войск.

— А если книги учета не сохранились?

— Ищем приказы по части. Иногда маленькая ведомость на мыло или махорку может помочь.

— А если сразу с них начинать?

— Там же только инициалы, без имен и отчеств.

Я рассматриваю старые раздаточные ведомости на выдачу денег. Написаны на обоях, на оберточной грубой бумаге, на каких-то бухгалтерских документах, на обрывке газеты — записи поперек печатного текста от руки, карандашом. Да и приказы по части, хоть и на машинке напечатаны, но, видимо, лента выработалась, иногда только по вмятинам, с лупой можно хоть что-то установить. Василий Петрович давно здесь. Зрение свое «посадил».

— А я ведь когда-то стрелок был хороший,— он устало улыбается.

Назаров успел повоевать, его совершеннолетие пришлось на середину войны. Здесь, в архиве, немало фронтовиков — И. Смольников, И. Шаталов, Н. Пелипас, В. Тараканов, Ф. Козлюк — всех назвать трудно. И сам начальник архива генерал-майор Николай Иванович Луцев войну прошел — до стен рейхстага.

Здесь, в кабинетах и комнатах, висят на стенах схемы дивизий, на столах — фронтовые карты боев, ветераны склоняются над ними, как сорок лет назад. Военное прошлое помогает им сегодня решать людские судьбы.

— Сообщает человек: воевал под таким-то городом. И все, — рассказывает начальник архива.— По боевым документам смотрим, какие там части воевали. Кроме тех, что на виду, проверяем при необходимости инженерные, медицинские части, склады, базы, мастерские, арсеналы, военные учебные заведения, сборы, училища, академии. Определяем по картам тыловые границы фронта. Иногда требуется оценить боевую обстановку, изучить документы тех лет. К нам обратился однажды ветеран — боец 280-й разведроты, просил подтвердить участие в войне. А документы роты мы не отыскали, не смогли. А потом начальник приемной вспомнил: в войну разведчики иногда стояли на довольствии вместе со связистами. Подняли архив роты связистов — все нашли.

Каждый месяц в ЦАМО поступает до 60.000 (!) писем. Даже такая огромная цифра еще не отражает сути. В письмах часто больше эмоций, чем необходимых сведений, и архив вынужден вести с адресатом переписку. Затем по внутренним, служебным каналам идут свои поиски и запросы. Иногда по одному письму делается до двадцати запросов. Работая с перегрузкой, архив не успевает «обрабатывать» все письма вовремя. Случаются задолженности до двух-трех месяцев.

Есть ли выход? Да. Сведения о фронтовиках должны собирать местные военкоматы (они просто обязаны иметь эти сведения) и при необходимости сами делать запросы в ЦАМО — деловые, лаконичные, четкие. Пока же, надо сказать, военные комиссариаты недостаточно ведут разъяснительную работу среди фронтовиков. В архив поступает до половины писем с вопросами, которые могли быть решены на местах.

Мало того, что архив затевает порой длительную переписку с фронтовиками,— люди сами едут в Подольск — из Средней Азии, с Урала, с Дальнего Востока… Тратятся деньги, время, нервы.

Каждый день через приемную ЦАМО проходит более ста человек со всех уголков страны.

Здесь, в приемной, повидавшие лиха ветераны, инвалиды, больные сочувствуют друг другу, дают советы, успокаивают и переживают за каждого, кто открывает дверь начальника приемной, и каждого, кто выходит, спрашивают одно и то же: «Ну что?».

Полковник запаса Михаил Иванович Богданов, начальник приемной, сам участник войны, задает вошедшим — тем, кто не помнит номер воинской части, — наводящие вопросы. Кто вел у вас политинформации, не помните? А Герои Советского Союза у вас в части были? (На политсостав, на Героев, как и на полных кавалеров ордена Славы, в архиве отдельные картотеки). А в комсомол или в партию в войну не вступали? (Тогда можно искать через политотделы или по номеру партбилета). Награды есть? (Может быть, попробовать искать через ГУК — Главное управление кадров МО СССР). Кого из командиров помните? (Учет офицеров тоже в ГУКе).

Это целая наука — искать.

Богданов разглядывает старого седого мужчину, задумывается — разговор вроде бы зашел в тупик:

— Та-ак. А письма домой матери отправляли?

(«Парни, когда писали девушкам,— объяснял потом Богданов,— не всегда ставили на конверте номер полевой почты. Матерям — другое дело, мало ли, убьют, мать должна знать все. Ну а девушки, те, куда бы с фронта ни писали, номер всегда ставили, как же — гордились: полевая почта…»)

Голос у Богданова громкий, властный, вопросы ставит кратко, жестко — времени в обрез, за день он должен принять шестьдесят человек (остальных выслушают его помощники).

В комнату заглянул высокий мужчина:

— Разрешите войти, товарищ полковник!

Наголо острижен, голова в шрамах, тяжело опирается на самодельную трость. Видавший виды, к тому же изрядно помятый костюм застегнут по-военному на все пуговицы. Хузиев Фаттых Хузиевич. Из Оренбургской области. После наводящих вопросов выясняется номер полевой почты. Богданов мельком глянул на костюм.

— На поезде к нам ехали? Сколько за билет заплатили?

— Одиннадцать рублей,— тихо ответил Хузиев.

(Зачем полковнику, у которого нет секунды лишней, приемная полна людей, зачем ему эти лишние вопросы? «Да вы что,— ответил мне Богданов, мы шли с ним уже после работы по вечерней подольской улице, — вы что! Инвалид в такую даль — в общем вагоне ехал!..»)

Богданов снял телефонную трубку, набрал номер директора гостиницы архива: «Я знаю, что трудно, но одно место очень нужно! Убедительно вас прошу». Тут же выписал Хузиеву направление в гостиницу.

— Отдыхайте и не волнуйтесь. До одиннадцати выспитесь?

И тут же начал обзванивать отделы, наводить справки о Хузиеве.

Вечером мы с Хузиевым встретились в гостинице. Ужинали, смотрели телевизор. Оказывается, он еще и на Халхин-Голе воевал. В батальоне авиаобслуживания. Обе ноги перебиты, в голову был ранен, потом — в челюсть. Воевал, однако, до конца и после войны чувствовал себя здоровым, справок никаких не брал.

— У меня температура,— говорит Хузиев.— И голова совсем плохая. Потому что волнуюсь. Что-то завтра скажут?

Ровно в одиннадцать Хузиев вошел в приемную.

— Ну, солдат,— полковник встал из-за стола,— вы только успокойтесь, я поздравляю вас, нашли все подтверждающие документы. Теперь и пенсия, возможно, будет новая, и льготы… Поздравляю!

Солдат стоял, молчал, глаза повлажнели, но он сдерживался:

— Мне радоваться нельзя,— ответил он.

Хузиев раскачал от плеча правую руку, левой поддел ее под локоть и уложил на стол, успокоил ее. Левой же рукой вложил в полуживые пальцы ручку и медленно расписался за получение документа.

Полковник и сам волновался.

Глядя на них, я думал о том, какое это в высшей степени гуманное учреждение — ЦАМО. Впрочем, любое учреждение — это люди.

Богданов работает здесь сравнительно недавно, а до него пятнадцать лет бессменно принимал людей подполковник в отставке Степан Евдокимович Максаев. Благодарные посетители писали ему в книге отзывов самые теплые признания и в стихах и в прозе.

Что тяжелее всего в этой сложной работе? Отказывать людям. В письме, заочно, и то неприятно говорить «нет». А здесь, с глазу на глаз — каково? Один из работников архива рассказывал, как однажды довелось ему дежурить в приемной. Он этот день запомнил надолго.

— Мужчина сидит, я ему говорю: извините, но документы вашей части не уцелели. Может быть, хоть что-то у вас сохранилось, вспомните. Он говорит: нет, к сожалению. Рассказывает о себе все вроде достоверно, в подробностях, а я ему в глаза не могу смотреть.

Как быть в таком случае, неужели нет выхода, нет возможности помочь? Совет — тоже помощь: надо фронтовику искать однополчан, которые бы засвидетельствовали его службу в период войны. Двух достаточно. Все это вполне могут и должны разъяснить человеку опять же на месте, в военкомате, не надо ему для этого ехать в Подольск.

В приемной я слушал разговоры в очереди. «В минометном хоть в подлесок спрячешься, а у нас — поле. Против танков — мы. Против пехоты — тоже мы, и самолетов ждешь. Я не ожидал, что жив буду. Нашему командиру батареи уже тогда пятьдесят было…» — «Погиб?» — «Погиб. Ему — полсотни, а мне — семнадцать. Мой командир узнал бы, что я справки не сохранил да высиживаю тут… ох, выругал бы».

Я слушаю невеселый разговор и вспоминаю инвалида Хузиева. Счастливчик, он уже, наверное, где-то в пути, возвращается в родную Оренбургскую область, хочет в дороге поделиться с кем-нибудь своей долгожданной радостью, но сдерживает себя, чтобы не разволноваться, так и едет — наедине с собой.

Еще строки из книги отзывов…

Е. Стягикина: «Уважаемые дорогие для меня люди… Теперь я знаю, где могилы отца и дяди. Мама у нас живая. По карте нашли города. Дядя погиб в СССР, а отец в Венгрии… Мама так плакала, как будто они погибли вчера…».

Анатолий Конищев: «Архив установил, что мой брат Александр Конищев погиб у поселка Будогощь Ленинградской области. Теперь его фамилия будет занесена на мемориальную доску братской могилы.

Пусть через сорок лет, но Родина отдает честь своему защитнику».

Кого из павших труднее всего разыскать, чьи имена труднее всего установить? Я спросил об этом старшего научного сотрудника Лидию Ивановну Смирнову, она в архиве уже около тридцати лет.

— Труднее всего искать погибших в первые месяцы войны. И особенно — стрелковые части. Артиллеристов, летчиков, танкистов — полегче, здесь оставались, уцелели какие-то документы, сведения. Да тоже, знаете, сколько еще безымянных могил?

Да, увы. И не только у нас в стране. По всей Европе.

«Начальнику отдела внешних сношений Министерства обороны СССР генерал-майору тов. Сидорову В. А. на запрос военного атташе в Венгрии сообщаем имена советских воинов, захороненных в населенном пункте Тёкел, 58 человек…».

Населенный пункт Путнок — 40 человек, Вадна — 22 человека. Город Хшанув — 36 человек!..

…Бесценные свидетельства войны — документы, подлинные, прошедшие боевой путь вместе с воинскими частями. Их не заменят ни самая высокая публицистика, ни самый проникновенный художественный фильм или роман. Эти документы помогают нам восстановить всенародный подвиг во всей полноте и достоверности.

Архив, как наша национальная сокровищница, никогда не потеряет своей ценности, даже через века. Никогда не устареет опыт войны. И, конечно, останутся навсегда воинский дух, героизм, эти свидетельства — для всех поколений.

Мы ведь и сегодня не перестаем восхищаться героизмом суворовских солдат.

1984 г.

Александр Багнер успел уехать из Риги до того, как «закрылась калитка», и сегодня вместо камер наблюдения, штрафов и страха за каждое сказанное русское слово у него — свой хутор в псковской глубинке, где он наконец может сказать: «Я дома». Подробности необычной истории обретения Родины переселенцем из Латвии узнал «АиФ — Псков».

Из Риги — в псковскую деревню

Александр стоит на пороге своего дома в деревне Жуково Невельского района и улыбается. Улыбается так, как улыбаются люди, наконец-то вернувшиеся домой после долгого пути. «Не свою землю не купишь, — говорит он. — Ты должен просто почувствовать — твоё. Тебе сердце должно сказать».

Путь этого человека к своему дому длился больше семи лет. Началось всё в 2018 году, когда они с женой в Латвии тихо, никому не говоря, стали готовить документы на переселение в Россию. Получили книжки переселенцев. Планировали — как только внуки подрастут и пойдут в школу, сразу переедут. Но жизнь распорядилась иначе: в феврале 2024 года супруга Александра преставилась. Для него это стало точкой невозврата.

«Всю сознательную жизнь я провёл в Риге, — рассказывает Александр. — Учился в русской школе. Русские друзья, русские знакомые. Отец — коренной латыш, у меня много родственников-латышей. Но среда была русская. И произношение, и ментальность — русская».

После 1989-го года в Латвии что-то необратимо начало меняться. Сначала незаметно, потом всё явственнее. Вернулись из Америки, из Канады уезжавшие когда-то из Латвии люди — и понеслось. Зарубежные прозападные программы, разделение между русскими и латышами в семьях, где раньше всё было хорошо.

«А в последнее время это был уже явный нарыв, который прорвало, — говорит Александр. — В любой государственной структуре ты обязан говорить на латышском. Везде камеры наблюдения. Штрафы, уголовное преследование. Люди боятся помочь по-человечески».

Потом снесли памятник советским Воинам-освободителям. «Мы думали — это пугалки. Но когда его снесли, поняли — игры закончились, дальше будет жёстче».

Переезд стал квестом. Александр ездил через эстонскую границу, такой вот был маршрут, несколько раз — оформлять документы в России. С каждой поездкой калитка закрывалась всё сильнее. Первая поездка — 3 часа на границе. Вторая — 4 часа. Потом 6 часов ожидания.

«На работе никто не знал, что я еду в Россию. Покупал билеты на автобус — 100 евро, виза — ещё 100 евро. Одна поездка — 200 евро. А их было четыре, — вспоминает он. — Квартиру продали за 14,5 тысяч евро. Деньги пришлось вытаскивать постепенно в наличку — два месяца снимал по чуть-чуть. Потому что электронные деньги в Латвии — не твои. Одно неосторожное слово — и всё, счёт блокируется».

Когда наконец в июне 2024 года Александр пересёк границу в последний раз, он почувствовал себя героем фильма «17 мгновений весны». «Я могу отнести себя к тем, как евреи в 1933 году, которым удалось сбежать из нацистской Германии до погромов, — говорит он. — Потому что сейчас людей, отработавших всю жизнь на Латвию, выкидывают на границу без пенсии, без документов, без денег. Это жутко».

В Светлых мыслях

«15 лет я готовился к тому, что у меня будет свой дом, свой участок, — рассказывает Александр. — Меня интересует земля, выращивание, альтернативные технологии. Это была осознанная позиция — именно на землю».

Написал в группу в соцсетях для переселенцев «Путь домой»: «Приеду в Псков. Кто готов встретить?» Откликнулись две женщины — Елена Полонская (уполномоченный при губернаторе Псковской области по работе с соотечественниками - Ред.) и Евгения из деревни Кубок Невельского района. Помогли оформить документы, показали варианты. За один день — четыре места. Но когда привезли в деревню Жуково, сердце подсказало: вот оно.

«А у моего внука прозвище в семье «хитрый жук». А деревня - Жуково! Я говорю: «Вот-вот здесь, да!» — смеётся Александр.

Свой хутор на отшибе деревни он назвал «Светлые мысли». «Откуда ты приехал? — Я, слушай, из «Светлых мыслей», такие светлые мысли принес!»

СТАТЬИ ПО ТЕМЕ

Еду я на Родину. Почему соотечественники возвращаются в Россию?

Русский культурный код

С мамой они шутят: «Мы как два полярника на полярной станции». Старенький дом быстро выветривается, печку, говорит Александр, надо «понять и принять». «Каждый дом имеет свои особенности, как и человек — свои особенности характера, — философски замечает он. — С домом надо жить, сродниться. Прощать ему огрехи, пользоваться положительными качествами».

Мама из Латвии сначала не хотела ехать в Россию, не хотела в деревню. Но когда после инсульта несколько дней пролежала одна в квартире в Латвии, поняла: надо быть рядом с сыном. Сейчас говорит: «Слава Богу, что я осознала — ни квартиру, ни деньги в гробик с собой не заберу. Хорошо, что могу тебе помочь здесь. И здесь у меня очень много радости».

Даже кошка Лапушка, которую ветеринар в Латвии приговорил («отравилась, не жилец, две недели максимум»), на русской земле ожила. «Я заплатил 175 евро за документы для нее - в один конец. А кошка до сих пор бегает — довольная, счастливая», - говорит Александр.

«Псков — это такой родной, уютный городок, — делится впечатлениями Александр. — Тёплый, с тёплыми улыбающимися людьми. А мне некоторые тут говорили: «Из Европы сюда? Да ты не знаешь, что здесь происходит!».

Зато он знает, что происходит в Европе. Ездил к другу в Лондон, делал ремонт. Лондонские таунхаусы, похожие на домик Гарри Поттера, в котором его запирали под лестницей. Слышимость колоссальная, шкаф для одежды некуда поставить, квадратура крошечная. Жизнь от домика до супермаркета, от супермаркета до работы. «Я не знаю, как там можно жить, не задавая вопроса: а где наши славянские, русские лица?»

В России другое. «Только русский человек с русской ментальностью может войти в положение, помочь ближнему, — говорит Александр. — Работает, например, сотрудник в паспортном столе с 9 до 17. Но может задержаться на час, чтобы помочь оформить документы. Это – человечность».

В округе живут переселенцы из разных стран. Вадим и Алина — из Германии. Марика и Денис — тоже немцы. Марина — из Финляндии. Есть литовцы. Все называют друг друга по стране, откуда приехали. И все — свои.

«Россия многонациональна, — размышляет Александр. — Самое главное — уважение к традициям живущих семей. Рядом могут жить православные и мусульмане. Мы говорим на разных языках. Но общий - русский язык, на котором мы общаемся, и вот это взаимоуважение — оно очень сильно работает и помогает. Это и есть русский культурный код».

С соседом Сергеем Ивановичем — ровесником, работавшим на Севере — быстро сошлись. «Мужик — руки откуда надо, голова на месте, хозяйственный». Жена соседа — учительница английского. Нашли общий язык. Все держат связь.

«Я дома»

Александр мечтает создать на своём хуторе учебный центр для тех, кто хочет переехать из города в деревню. «Очень много вопросов возникает — и какой дом, и как с печкой, и животные, и новые технологии, — объясняет он. — Хочу научить людей делать это своими руками. Тот навык, который заложен в руки, не отнять».

Уже ведёт уроки колористики и композиции — к нему на занятия привозят девочку из деревни Кубок: «Мелодия в музыке и цвет в изобразительном искусстве — это одно и то же. Ты цветом показываешь настроение».

Суровая зима показала все недочёты в доме. Но Александр благодарен ей за науку. «Кто едет на землю — не спешите строиться. Проживите год. Присмотритесь, как ведёт ваш участок, ваш дом, ваша печь. Поживите эту жизнь. Прорастите корнями».

Скоро год, как он здесь. «Я уже вполне могу сказать — я дома. И это для меня всё родное».

На прощание Александр говорит то, чем заканчивает все свои разговоры: «Светлых вам мыслей, светлых слов, светлых дел».

И веришь — с хутора Светлые мысли из Невельского района не могут исходить другие послания. 

https://pskov.aif.ru/society/i-pechka-govorit-po-russki-rizh...

АиФ-Псков