А это рассказ молодого инженера Галины Осиповой, она родилась в 1952 году: «Где-то в начале шестидесятых годов мы, дети, сюда, в эти места, бегали. Грибы тут росли!.. Нигде так не росли. И все почему-то красные, все красные. Мы их, конечно, не собирали, нет. Боялись… Старики некоторые собирали, жарили, а мы — нет. Проволока еще колючая местами была. Кто-то сказал, она ядом пропитана, а я однажды в нее на велосипеде врезалась — руки, лицо все в крови. Ну, думала, все, теперь умру…
Пруд еще был, затхлый такой.
Потом домики какие-то стояли, их вскоре снесли, нас всех из тех мест эвакуировали. Смотрю, камни, цемент, щебень сваливают, даже не верилось, что мы отсюда, из Доле, уезжаем и тут такое будет…»
На этом месте поднялся огромный мемориальный памятник-музей. Приезжают сюда, в Саласпилс, иностранные делегации и советские туристы, юным пионерам здесь впервые повязывают красные галстуки, молодым коммунистам вручают партийные билеты.
А в летнее июльское воскресенье сюда каждый год съезжаются бывшие узники лагеря.
И в тот год, когда мне удалось побывать здесь, все было так же, как прежде, как каждый год в этот день. Как всегда, в это воскресенье в разгар цветущего лета со всех краев земли съехались сюда бывшие заключенные.
Все было, как и быть положено. Митинг. Речи. Цветы. Цветы возлагали туда, где из-под земли доносился глуховатый стук метронома. Тук. Тук. Тук. И звук, и ритм — точь-в-точь живое сердце под землей.
Поляки и чехи, немцы и французы, югославы и русские, литовцы и белорусы, эстонцы и латыши, евреи и украинцы — больше ста тысяч осталось их здесь, в земле.
В воскресном этом дне отражались необратимость и непоправимость минувшего, его — минувшего — боль и горе. Но еще тут были гордость, достоинство и сила: сделали все, что смогли, выстояли. Слились воедино печаль и величие, слезы 22 июня и слезы 9 мая.
Все было, как всегда в этот день, и кто-то в тесной толпе рядом со мной сказал: «Вот он — Розанов!..»
Станислав Антонович до всего дошел сам, все постиг только собственным умом. Знания для него всегда были невеликим подспорьем — какие там по нынешним понятиям знания: техникум одолел. Жизнь, только собственная жизнь, до краев наполненная, подсказывала ему всегда, где она — правда.
Странно даже, что этот средних лет мужчина застал еще свою республику буржуазной. Вначале — пастух, потом — батрак. Розанов мальчишкой попал в Ригу. В 1936 году грузит уголь в порту. Устраивается на деревообрабатывающую фабрику. Недосчитавшись однажды в аванс денег, он обратился к хозяину:
Хозяин — он же и кассир, а дочь его — бухгалтер.
— Я никогда не ошибаюсь,— ответил господин. Парня выгнали.
В те годы с завистью хаживал он мимо университета. Несколько раз пытался проскочить внутрь, но каждый раз его останавливал бдительный швейцар, проверявший у студентов плату за обучение: «Покажи карточку!» Налог был таков, что даже иным кулакам накладно.
Никогда не забудет, как бродил в порту, выпрашивая работу. С английского судна его окликнул матрос, и, когда обрадованный Станислав поспешил к нему, тот сверху опрокинул ведро с помоями. Под хохот, свист и улюлюканье бежал он в портовую полицию. Точно ли судно иностранное, переспросили его в полиции, и слушать дальше уже не стали, выставили за дверь. Его республика, его родина, самолюбиво похвалявшаяся независимостью и мощью, не нашла сил, чтобы защитить своего несовершеннолетнего гражданина.
В то же примерно время приехал в Ригу крупный западный лесопромышленник, остановился в роскошном отеле. И Ульманис отправился к нему на переговоры. В ту пору юный Розанов задумался: почему не гость нанес визит, а, наоборот, Ульманис (Ульманис! — глава правительства Латвии) отправился в гостиницу. А когда задумался, смог объяснить многое из того, что происходит с ним лично.
Отец его, Антон Казимирович, работал в коммунистическом подполье, переправлял за границу, на советскую сторону, тех, за кем охотилась полиция, устраивал у себя в маленькой комнатушке сходки. Стас первое время стоял на карауле, потом расклеивал листовки, стал в подполье связным.
Арестовали отца. Вскоре, когда Станислав шел на связь, выследили и его, схватили уже у самой границы. Окружной суд обошелся с ним, как с несовершеннолетним: год заключения.
Пришла в Латвию Советская власть, Станислав Розанов — в рабочей гвардии, начальник 1-го рижского батальона охраны. В подчинение к сыну поступает и его 66-летний отец. Красногвардейцы охраняют национализированные фабрики, заводы.
Обо всем, что было после 22 июня, разговор сложный. Все пересказывать — этой главы не хватит. Что выбрать?
В войну мелочей не было, все — главное.
Август сорок первого. Префектура, допросы. Камера смертников. Это был единственный момент во всей его тернистой жизни, когда он, измученный пытками, решил покончить с собой. Пояс, шнурки отобрали — пустые руки. Розанов измерил глазами камеру: в длину шагов шесть-семь. Если разбежаться, и головой об эту вот каменную стену…
Хорошо, что в камере были еще трое. Русские летчики, двое — коммунисты и молоденький — комсомолец. Им уже зачитали приговор, который утром, через несколько часов, должны привести в исполнение. Они не спали, последние часы в жизни да еще спать… Вспоминали житье-бытье, иногда вдруг смеялись — так искренне, что Розанову становилось не по себе.
Перед рассветом лязгнули ключи. Когда всех троих уводили из камеры, один из них обернулся, крикнул с порога:
— Там в окне, за решеткой,— хлеб. Тебе!
Полицейский наотмашь ударил летчика по глазам. Дверь захлопнулась.
Понял Розанов: эти люди были голодны, и они подарили ему не просто нетронутый кусок хлеба. Они подарили ему мужество жить.
На четвертый день его отправили в Центральную тюрьму. А еще через несколько дней вместе с другими погрузили в машину и под усиленной охраной повезли. В Саласпилс. Дорога, по которой ехали, была полна народу, под конвоем — старики, женщины, дети… Они тоже двигались к Саласпилсу, народу было так много, что машины продвигались со скоростью людского потока. Розанов смотрел, как здоровые вели под руку больных. Молодая женщина вышла из строя, чтобы перепеленать ребенка. Шуцман вонзил ей в спину штык. Женщина упала, но дитя из рук не выпустила. Шуцман вырвал его, отбросил, гитлеровец стал натравливать на ребенка собаку. Та подбежала, понюхала и… трогать не стала. Фашист хлестнул собаку плетью, вынул пистолет и выстрелил в ребенка.
У Румбулы услышали пулеметные очереди, а потом увидели — метрах в 20—30 от дороги стояли с поднятыми руками совершенно голые люди. Неподалеку возвышалась огромная куча одежды.
Чуть дальше начался старый парк — дубы, липы. Почему у всех деревьев на высоте человеческого роста белые стволы? Откуда-то из-под земли появлялись люди и вновь исчезали. Это были советские военнопленные, строившие концентрационный лагерь. Они жили под открытым небом, касками, мисками зарывали себя в землю, спасаясь от снега, дождя, ветра. Розанов понял: это они, эти люди, обглодали кору деревьев.
То было лишь преддверие Саласпилса.
Новичков встретила легковая машина, из нее вышли два офицера и долговязый — в гражданском. К гражданскому Розанов почему-то особенно присматривался: низкий лоб, жесткие глаза, тонкие губы. Оказалось, перед ним автор проекта и начальник строительства лагеря — Магнус Эдуардович Качеровский. Автор проекта… С чего же начал он строительство? Еще не появились первые бараки, еще не было вокруг и колючей проволоки, а в центре уже возвышалась виселица.
Один из заключенных попросил слова. Мы будем работать, сказал он, так, как потребует начальство, но просим создать нам хоть какие-то условия для жизни.
— Для жизни?.. Создадим, создадим…
Заключенного расстреляли.
Это было преддверием ада.
Сам ад описан и исследован достаточно — Бухенвальд, Маутхаузен, Освенцим, Майданек и так далее, и так далее. Познакомимся лучше с людьми. С коммунистами Янисом Логином, Карлом Фелдманисом, Константином Стрельчиком, с теми, кто с ними.
21 января 1943 года, в день памяти Ленина, Янис Логин организовал в бараке митинг. Собралось более трехсот заключенных. Янис говорил о вожде, читал поэму Маяковского, стихи Пушкина и Райниса.
Карл Фелдманис работал в строительной конторе лагеря. Почти каждый вечер, когда начальство уезжало домой, он тайком проникал в кабинет Качеровского и включал радиоприемник. На следующий день весь лагерь знал фронтовые новости.
Заключенные не теряли надежды вырваться на свободу, припасли самодельные гранаты, холодное оружие.
Но однажды, когда Карл Фелдманис поздно вечером, как всегда, слушал радио, в дверь забарабанили. Вошел… Качеровский. Фелдманис успел выключить радио. Качеровский быстро прошел к приемнику и положил на него руку: теплый.
Красная стрелка показывала Москву.
Сотни заключенных были казнены в Бикерниекском лесу и среди них — Фелдманис, Логин, Стрельчик.
Розанов работал на пилораме. Качеровский заглядывал и сюда. Увидев как-то, что двое пленных жуют хлеб, Качеровский передал их эсэсовцам «за нарушение трудовой дисциплины». Пленных расстреляли на месте.
Однажды осенью Станиславу сообщили связные: Антона Казимировича, его отца, старого коммуниста, расстреляли.
Жизнь лагеря шла своим чередом. На пилораме выходил из строя то один, то другой агрегат. А однажды заключенные устроили замыкание, и лесопилка сгорела — вся, дотла.
Как-то Розанову поручили «убрать» провокатора. Убрал. Задушил без шума и суеты. Появился вскоре второй. Розанов уже и до него стал добираться, но тот, учуяв неладное, нашептал Качеровскому. И хотя прямых улик не было, скоро подошла грузовая машина, в которую Розанову велели садиться. Он увидел в кабине, рядом с шофером, Качеровского, сердце екнуло. Однако у поворота шоссе Качеровский вылез и, махнув рукой, отправил машину дальше, в Центральную рижскую тюрьму.
Так получилось, что первым, кто встретил Розанова в Саласпилсе, был Качеровский и проводил его он же.
На том расстались. У каждого был свой единственный путь. Улик так и не нашли, и это спасло Розанову жизнь.
Мы бродили со Станиславом Антоновичем по Саласпилсу. Говорили о днях нынешних, но так или иначе связанных с мемориалом. Он рассказывал о проблемах, которые его очень волнуют. Например, о том, что туристы порой не знают, как добраться до мемориала. Едут на электричке до станции Саласпилс, но это, оказывается, не то, надо выходить ближе. Не все поездные бригады об этом объявляют, на железнодорожной рижской станции тоже ни слова об этом нет, а ведь можно бы и отдельное расписание вывесить.
Я слушал внимательно все, о чем он говорил, и мало-помалу разглядывал его. И внешность, и выговор человека не городского. В прямом, надвое, темно-русом проборе виделось что-то простое, что-то от российских молодцев, которые, подпоясавшись кушаками, выходили на кулачные бои. Годы-то годы, но еще кряжист Розанов. Правда, сутул, словно какая-то невидимая сила прижимала его к земле, не давала разогнуться.
Но я смотрел больше на его руки, не смотрел — рассматривал. Здоровенные руки землепашца. А может быть, и рабочего. Во всяком случае, руки труженика, которые столько лет были отлучены от дела.
Я смотрел на эти руки так, будто в них одних только сила, и, кроме них, человеку этому ничего больше и не надо было, чтобы в фашистском лагере безоружному привести в исполнение приговор подпольщиков. Но ведь чтобы владеть такими руками, надо, наверное, было ожесточиться сердцу и разуму.
— Вы знаете,— прервал раздумье Розанов,— друзья недавно на охоту взяли. И вывели меня — ну, прямо на лося. Выскочил, стоит упругий, сильный. Мне кричат: стреляй, что ж ты! А я не могу, ружье опустил. Они потом смеются: «Мы тебя больше с собой не возьмем…» Всю охоту я им испортил…
Когда гостям нужно было рассказать о буржуазной Латвии, сегодняшней величественной жизни и подтвердить настоящее многозначными цифрами и планами, пропагандистом приглашали каждый раз — до тех пор пока он не заболел тяжело — испытателя полупроводниковых приборов коммуниста Розанова.
Сама жизнь помогла ему определить истину, и для него, пропагандиста, уже не существовало неожиданных вопросов. Гости тоже ведь разные. Как-то на экскурсии в Саласпилсе один мужчина перебил его рассказ:
— Не так-то уж и плохо жилось в этом лагере. Немцы были милосердны…
Наступила тишина. Что ответил бы человек, наделенный всеми книжными знаниями, но переживший меньше Розанова? Вспылил бы? Вознегодовал бы? Розанов ответил спокойно:
— А вы знаете, товарищи, ведь он — прав.
Тишина стала пронзительной.
— В этом лагере действительно были и те, кому жилось хорошо.
Все разом глянули в сторону пришельца, его как ветром сдуло.
Никто никакими вопросами Розанова не удивил, он хорошо знал: из одного и того же цветка пчела берет мед, а змея — яд. И друзей и недругов он убеждал в главном: мир, счастье, любовь не выпрашивают и не вымаливают. Их завоевывают, защищают, отстаивают.
И еще удостоверял: родина у человека может быть только одна или ее не может быть совсем.
…Когда в конце дня мы с Розановым уже уходили из Саласпилса, нас остановили туристы — школьники владимирского Дворца пионеров. Они обступили Станислава Антоновича. Долго он говорил с ними. В частности, сказал, что считать узников героями — заблуждение. Просто люди оставались людьми. Те, кто мог, конечно… И вот еще о чем Розанов им рассказал.
Стоит в самом центре Риги большая колонна с часами наверху. Часы эти издавна — место свиданий. Как-то в конце пятидесятых годов в ясный, солнечный и такой уже далекий от войны день, под этими самыми часами стоял он, Розанов. В очереди у газетного киоска увидел вдруг долговязого человека… Станислав Антонович остолбенел, не поверил себе — этот низкий лоб, жесткие глаза, тонкие губы. С трудом переставляя ватные ноги, направился к постовому милиционеру:
— Прошу вас, узнайте фамилию того человека в очереди. Это фашистский преступник.
Милиционер снисходительно улыбнулся, однако взял под козырек и направился к очереди. «Глупо-то как,— успел подумать Розанов,— при чем тут фамилия, ее можно тысячи раз сменить».
Милиционер для вида проверил документы у нескольких человек и, вернувшись, доложил:
— Фамилия его — Качеровский. Магнус Эдуардович Качеровский.
Как выяснилось, никуда из Риги он не выезжал. Работал директором научно-реставрационного учреждения. Не надеялся, что встретится с живым узником созданного им ада, и даже фамилию не сменил.
— Вы уверены, что это он? — спросили Розанова в КГБ.
Десять лет заключения — таково было решение суда. Для более строгого приговора не хватило свидетельств, то есть оставшихся в живых свидетелей.
Решение суда опубликовала одна из центральных газет. И тут посыпались свидетельства… Откуда только не писали бывшие узники Саласпилса. Один нашелся даже на реке Яя. Розанов и не знал, что есть такая река. Где она такая? В Сибири?
Второй суд длился две недели. Качеровского расстреляли.
Земля, конечно, слишком мала для двух таких людей, они не могли не встретиться.
Долго стояли молча ошеломленные маленькие слушатели.
— Дети, такие, как вы, иногда мне говорят, когда речь идет о войне: немцы, немцы… Я им объясняю — гитлеровцы. Вот Качеровский — латыш, и я — латыш…
Оказывается, дети — члены интернационального клуба, который носит имя вождя немецкого пролетариата Эрнста Тельмана. Ребятам тоже есть о чем рассказать Розанову.
Интернациональные слеты, форумы, трудовые десанты в Фонд мира, в фонд Вьетнама — сначала борющегося, а потом восстанавливающего свое хозяйство. Через Комитет советских женщин владимирские пионеры отправили детям Вьетнама письменные принадлежности и игрушки — 3 ящика по 150 килограммов каждый. А еще помогают детям Лаоса, Кампучии… Все, что происходит в мире, касается их лично. Когда была арестована Анджела Дэвис, пионеры собрали 17 тысяч подписей в ее защиту!
В особой дружбе владимирцы с немецкими школьниками — и с восточными, и с западными. Переписываются, принимают их у себя, сами ездят к ним.
За активную работу клуб награжден грамотами Советского Комитета защиты мира.
Каждый год в этот день все будет так же, как прежде. Как всегда, в одно и то же летнее воскресенье со всех краев земли будут съезжаться сюда, в Саласпилс, бывшие узники. Их немного теперь осталось, совсем немного.
Вот уже скончался, совсем недавно, и Станислав Антонович Розанов. Пусть земля ему будет пухом.
А когда не останется ни одного, сюда будут приезжать их дети. Потом — дети их детей.
Каждый раз это будет печальный и величественный день. Митинг. Речи. Цветы.
Все будет, как и быть положено.
Мы коснулись еще одной памяти: предатели, полицаи, убийцы — недобитые, скрывающиеся, ждущие своего часа. Это тоже метастазы той страшной чумы, протянувшиеся до наших дней.
