Спасибо, что делаете мир доступнее
Я сдавал в аренду восемь процентов себя. Не душу, сразу уточню. Про душу в договоре вообще ничего не было, видимо, юридический отдел решил не связываться с имуществом с неясной формой собственности. Сдавались «неиспользуемые ресурсы центральной и периферической нервной системы с правом кратковременного задействования исполнительных функций», а если перевести с языка людей, которым платят за то, чтобы слово «одержимость» никогда не попало в пользовательское соглашение, то ночью кто-то мог немного подумать моим мозгом, посмотреть моими глазами и, в расширенном тарифе, воспользоваться руками.
В договоре отдельно уточнялось, что единственным владельцем тела остаюсь я. Про администратора там ничего не было.
Начиналось всё прилично. Реклама обещала от тридцати тысяч в месяц за мощности, которые всё равно простаивают во сне, плюс бонусы за стабильный узел: лучшее качество восстановления, компенсацию энергозатрат и иногда «малые благоприятные события в пределах доступного локального влияния». Последнее звучало как маркетинговая чушь, пока через три дня после подключения у меня не перестал течь бачок в туалете, сосед сверху не вернул дрель, которую занимал два года назад, а начальник внезапно написал, что премия всё-таки будет. Тогда я решил, что если кто-то хочет по ночам посидеть у меня в моторной коре за такие деньги, пусть хотя бы разувается.
Первое утреннее уведомление выглядело вообще трогательно: «Арендатор активен: 03:14–04:02. Средняя загрузка: 3,7%. Спасибо, что делаете мир доступнее».
Какой именно мир и кому именно доступнее, я тогда не уточнял. Мне стало доступнее платить кредит.
В приложении арендаторы назывались нерезидентами. Напротив моего стоял значок с маленькими рожками, но после обновления его заменили нейтральным кружочком, потому что, как объяснялось в новостях сервиса, прежняя иконка «формировала у пользователей необоснованные оценочные ожидания».
Сначала арендатор был очень деликатный. Иногда утром чесалась левая ладонь, однажды на кухне обнаружилась чашка с тёплой водой и солью, ещё пару раз телефон сообщал, что ночью я делал по квартире семьсот-восемьсот шагов. В журнале это проходило как «калибровка периферии». Я написал в поддержку, зачем клиенту ходить моими ногами, и получил ответ, что удалённое присутствие без проверки исполнительных устройств может работать нестабильно. На мой вопрос, почему нельзя проверить их виртуально, оператор ответил: «Виртуальные конечности не являются конечностями». Я поставил обращению пять звёзд. По существу ведь.
Через месяц мне предложили увеличить квоту до двадцати процентов. Платили уже столько, что я некоторое время смотрел на кнопку и представлял достоинство человеческой личности, а потом вспомнил размер ежемесячного платежа и выяснил, что достоинство прекрасно помещается под ним.
Вот после этого начались провалы.
Не такие, как в кино, когда человек приходит в себя весь в крови, а рядом лежит священник без головы. Это как раз было бы понятно и дало бы повод немедленно удалить приложение, сжечь телефон и начать уважать народные приметы. У меня исчезали совершенно нормальные куски жизни. Я выходил с работы в шесть и обнаруживал себя дома в половине восьмого, уже поужинавшим, принявшим душ и ответившим на сообщения. Однажды я нашёл в холодильнике суп, который терпеть не мог готовить, причём хороший. В другой раз мать поблагодарила за длинный разговор и сказала, что давно не слышала меня таким внимательным.
Вот это меня зацепило.
Я проверил историю звонков. Сорок три минуты. В журнале аренды на это время стояло: «Сеанс присутствия: 00:47:12. Загрузка узла: 18,4%. Исполнительные функции: разрешены. Нарушений со стороны арендатора не обнаружено».
Я написал в поддержку, что арендатор разговаривал с моей матерью. Мне ответили: «Были ли в ходе разговора причинены материальный ущерб, телесные повреждения или репутационные потери?» Я написал: «Нет». Через несколько секунд пришло: «Тогда оснований для претензии не выявлено».
И, сука, формально они снова были правы.
В тот вечер я впервые внимательно прочитал раздел «Зачем нерезидентам локальные мощности». Там было написано осторожно и очень современно: прямое присутствие отдельных категорий пользователей в нашей среде ограничено действующими правилами доступа, однако сервис не осуществляет прямого подключения и не нарушает установленных ограничений, поскольку инициатором соединения выступает зарегистрированный локальный узел.
То есть я.
Ниже даже была схема. С одной стороны серенькое облако, с другой человечек, между ними стрелка, направленная от человечка наружу. Подпись: «Вы никого не впускаете. Вы помогаете установить соединение». Ещё ниже шёл слоган: «Наша миссия — соединять тех, кому ограничен доступ, с теми, кто готов делиться свободными ресурсами».
После этого я впервые всерьёз захотел всё удалить, но приложение сообщило, что активный клиент использует долгосрочный сеанс и расторжение возможно только после корректного завершения процессов. Я спросил, сколько это займёт. Поддержка ответила: «С человеческой стороны или со стороны арендатора?» Я написал: «А какая разница?» Оператор начал печатать, потом перестал. Обращение закрылось как решённое.
Ещё через неделю я стал находить на теле мелкие следы, настолько бессмысленные, что ими даже неудобно было пугаться: красную полосу вокруг запястья, будто долго носил тесный браслет; соль под ногтями; однажды утром язык болел так, словно ночью я несколько часов говорил на непривычном языке. Самого языка я не помнил, но во сне ещё пару дней слышал его обрывки, и самым неприятным было не звучание, а ощущение, что я почти понимаю грамматику.
Потом исчезло воскресенье. Целиком. Я помнил, как лёг спать в субботу, а следующим кадром был понедельник, семь утра, будильник, чистая квартира, заполненный холодильник и восемнадцать сообщений от людей, которым я в воскресенье отвечал. Одному другу я написал: «Не переживай, проход уже устойчивый». Он решил, что речь про его собеседование.
Я перечитал эту фразу раз двадцать.
В статистике за воскресенье было: «Средняя нагрузка: 71%. Пиковая нагрузка: 94%. Подключение успешно. Пробный выход завершён. Качество среды: приемлемое».
После этого я пошёл к неврологу. Врач был лет пятидесяти, с тем выражением лица, которое появляется у человека после двадцати лет общения с пациентами, уже поставившими себе диагноз по интернету. Он выслушал меня, не засмеялся, проверил рефлексы, память, внимание, заставил запомнить пять слов, потом спросил: «Амнезия?» Я сказал: «Да». Он поднял глаза: «Какая именно?» Я почему-то ответил: «Обычно автоматическая. Иногда вручную, если соединение плохо идёт».
Он несколько секунд смотрел на меня.
Потом спросил: «Что вы сейчас сказали?»
И вот тут я не смог вспомнить.
Не фразу. Сам смысл разговора за последние секунд тридцать просто отсутствовал, хотя я видел его лицо, слышал кондиционер, чувствовал пластиковый край стула под пальцами и точно знал, что всё это время был в сознании. Врач больше не улыбался.
Меня отправили на обследования. Опухоли не нашли, эпилепсии не нашли, признаков инсульта не нашли. Нашли другое. В периоды, которые я потом не помнил, мозг не отключался и не работал хуже. Наоборот. На одном суточном исследовании врач показал мне участок графика и сказал, что такой активности у меня не было даже во время сложных тестов.
— То есть память не записывается?
— Записывается.
— Тогда куда она девается?
Он снова посмотрел на график.
— Хороший вопрос.
В тот же момент телефон в кармане коротко завибрировал. Я достал его. На экране было уведомление: «Обнаружена диагностическая активность со стороны среды». Ниже две кнопки: «Разрешить» и «Запретить». Я нажал «Запретить». Приложение ответило: «Ваш выбор будет учтён».
И действительно учло.
С того дня провалы прекратились. Совсем. Я снова начал помнить дорогу домой, разговоры, вечера, воскресенья. Арендная плата продолжала приходить, но нагрузка в статистике упала почти до нуля. Я решил, что клиент ушёл. Даже стало немного неловко, потому что за два месяца я привык к дополнительным деньгам, исправному бачку и странной способности находить парковочное место возле дома.
Через три недели мать спросила, как отключить эту штуку.
Я не понял.
Она сказала: «Ну ты же мне сам поставил. Когда приезжал».
Я не приезжал к ней месяца два.
— Что поставил?
— Не знаю. Там кружочек такой. Сначала деньги начисляли, теперь перестали.
У меня стало холодно в животе.
Я открыл приложение. В своём аккаунте никаких активных арендаторов действительно не было. Зато появился раздел, которого раньше не существовало: «Инфраструктура». Я нажал. «Ваш статус: опорный узел. Активных маршрутов: 146. Доступных локальных узлов: 83. Новых подключений за сутки: 11».
Я позвонил матери.
Она не ответила.
Через несколько секунд число изменилось.
84.
Потом 85.
Я открыл поддержку и написал: «Что значит опорный узел?» Ответ пришёл почти сразу: «Ваше устройство больше не используется для непосредственного присутствия». Я написал: «Тогда для чего оно используется?» — «Для маршрутизации». — «Я не давал согласия подключать других людей». Ответ задержался секунд на двадцать: «Другие люди дают согласие самостоятельно».
Я почувствовал, как по спине медленно пошёл холод.
«Тогда при чём здесь я?»
На этот раз оператор печатал долго.
«Вы обеспечиваете доступность сервиса в регионах с ограниченным прохождением».
Я закрыл приложение. Удалить его не получилось. Телефон написал, что такого приложения нет. Значок остался. Я перезагрузил телефон. Значок остался. Я сбросил телефон до заводских настроек. Когда он включился, первым появилось уведомление: «Спасибо за техническое обслуживание узла».
Я разбил телефон молотком.
Минут через пять пришло сообщение на ноутбук: «Зафиксирована потеря периферийного устройства. Работа продолжается в штатном режиме».
Тогда я выключил роутер. Сообщение появилось на телевизоре. Я выдернул телевизор из розетки.
Оно появилось у меня в голове.
Не голосом. Просто я внезапно знал текст целиком, включая запятую: «Локальный узел доступен независимо от состояния пользовательского оборудования».
И самое мерзкое было не это.
Самое мерзкое было то, что вместе с сообщением пришло начисление.
23 640 рублей.
Я сидел на полу среди проводов и осколков телефона, смотрел на банковское уведомление и вдруг рассмеялся, потому что впервые в жизни мне заплатили за работу, на которую я даже не вышел.
Потом пришло ещё одно: «Бонус за привлечение нового узла». Потом ещё одно. И ещё. К утру деньги перестали помещаться в пуш-уведомления.
А около семи позвонила мать. Она говорила совершенно нормально, спросила, почему я вчера не отвечал, пожаловалась на давление, рассказала, что ночью зачем-то переставила всю мебель в спальне, хотя утром решила, что так даже удобнее. Перед тем как положить трубку, она сказала: «Кстати, я теперь понимаю, что ты имел в виду».
— Когда?
Она удивилась.
— В воскресенье.
Я ничего не ответил.
— Ты же сказал, что напрямую им сюда нельзя, — продолжила она. — Но если человек сам открывает изнутри, это считается по-другому.
У меня во рту снова появился тот металлический привкус, который был после пропавшего воскресенья.
— Мам, кто тебе это объяснил?
На том конце повисла пауза.
Потом она тихо рассмеялась.
— Ты.
Связь оборвалась.
А через секунду перед глазами, прямо поверх кухни, на которой не было ни телефона, ни компьютера, ни вообще ничего включённого, на мгновение возникло маленькое серое окно.
«Новый маршрут построен. Ограничение успешно обойдено».
Окно уже исчезало, когда появилась последняя строка. Та самая, которую я видел каждое утро, пока всё это казалось хорошей подработкой.
«Спасибо, что делаете мир доступнее».
