totengraeber

«Вот из-за того, что никто из вас, надменных и меркантильных дур, не посвятил должным образом себя и свою жизнь к владению головой Предтечи, так всё и вышло! – констатировала бабка. – Нажрались, нахапали, в люди вылезли?! – продолжила вещать Голова тем, кто её слышал. Всем же другим хватало видеть лица слушательниц – на них дух бабки писал ярче всяких слов. – Забыли под кем ходите и кому служите, стервы?!»

Основательно встряхнув души всех присутствующих, бабка дала им ещё одну возможность выговориться. Видать, всё ещё теплилась в ней надежда на присутствие благоразумия в духовниках Семьи под их чёрными косынками. 

-Так этот вот ублюдок Голову и просрал! – вслух выпалила из себя бабка Луизка, тыча в меня пальцем.

-Обменял! – с вызовом поправила её Идочка. – На мамку.

Тут я прекрасно понимал свою бабку, по крайней мере её голову – в то время, когда необходимо искать выход из сложившейся ситуации, эти две бабы сцепились за власть. И гнев бабки был не в том, что они, возможно, не всё знали и понимали, а в том, что они не пытались этого осмыслить через внутреннюю силу, прочувствовать проблему фибрами души.

-Мы все и все наши предки выживали благодаря только голове Предтечи, а не твоей матери! – выдвинула неоспоримый аргумент бабка Луизка, и спорить с этим не стал бы даже я. – Прости меня сестра, но твоя голова не идёт ни в какое сравнение с головой Крестителя! Он единственный гарант выживания Семьи!

-Но это же бесчеловечно, Луиза, - тяжело вздохнув, не совсем уверенно возразил дед. – Оставлять её мучиться в руках этой дьяволицы…

-Бесчеловечно, Герман, быть ей прямо сейчас прибитой к вонючей доске, а не лежать в освящённой могиле! – Бабка Луизка, немного нагнувшись вперёд, заглядывала в глаза старшего зятя. – Понимаешь?

-Так для этого она и здесь! – Дед оставался сидеть рядом с Луизкой, боясь, что если встанет с дивана, то вынужден будет подойти к мёртвой голове жены. - А как всё разрешится, то тут же, вместе с телом её и похороним!

-Как – разрешится?! – Бабка Луизка всплеснула руками. – Без головы Крестителя - терафима-хранителя нашей Семьи?

-Слушай, - осторожно возмутился дед, - не такие уж мы и… немощные! У нас связи и в Ташкенте есть. А, бойцов, если надо будет, знаешь, сколько поднять сможем?!

-Да, боже же ты мой! – Бабка Луизка, продолжая смотреть на деда, покачала головой так, словно была вынужденна выслушать лепет глубокого ребёнка. – Ты о чём?!

-Слушай, пап, - вмешалась Идочка. Как бы ей ни хотелось, но она была вынужденна поддержать свою тётку. – Ты просто вспомни, кто был самым почётным гостем у Юсуфа Большого, когда он открывал мечеть?.. О неё и все связи разобьются, и все бойцы разбегутся, даже не собравшись.

То, что деду было необходимо напомнить о настоящем положении вещей, ему прощалось – во время нашего разбора сложившейся ситуации у него дома, он отсутствовал.

«Капец» - пробормотал себе под нос дед, что значило – «капут подкрался незаметно». Его, всё ещё остающийся мощным, подобно вековому стволу ливанского кедра торс, ощутимо подгибаемый с недавних пор старческой сутулостью, поник вместе с седой головой. А ведь он так надеялся, что его единственной проблемой в рокировке глав Семьи, будет найти замену лишь себе (все знали, что выбор у него стоял между дядькой Славкой и моим отцом, с вытекающими отсюда зоргн (Sorgen – /нем., идиш/ - заботы, хлопоты)). Теперь же стало понятно, что некогда столь важный, с благоговением значимости процесс в выборе нового вожака клана – преждевременное сотрясание воздуха, чванливый «пшик»! Потусторонние финты и манёвры духов – вот где реальный цорес (горе, беда – идиш)!

-Адский, адский цорес! – бабка Луизка, на автомате, озвучила Голову. Уловить сарказм в словах сестры у неё не получилось.

-Резать сук! – взвыл боевым рыком дядька Славка, обнажив стальные клыки. Ему, как римскому знаменосцу, не нужно было надевать на себя шкуру волка - он сам был этим хищником, притом живым. – Резать как свиней!

«Или как псов!» - возгласила великим инквизитором бабка, испытывающе глянув на моего отца, подначивая и его к импульсивным поступкам. Пусть отец её и не слышал, а вместо мимики лица наблюдал лишь мёртвую кожу, натянутую на череп, духовное присутствие матери и… движение её мысли, он ощущал во всей силе.

-Если что, то я с тобой, - с восторгом поддержал отца Димка, также увлечённый сознанием группы-семьи, звучащим в эфирах безматериума. Не спорю, опыт, подобный этому – пересечение жизни и смерти, встреча в настоящем прошлого с будущим, ощущение присутствия мистических Сил, считающихся для большинства сказками или игрой воображения, и тайны настолько непостижимые, что за возможность простому смертному прикоснуться к ним, не страшно и умереть – тот ещё аттракцион адреналиновой мистерии! И это ещё не понятно, к какой адской свистопляске с поножовщиной, стрельбой, а главное – манёврам и финтам данное брожение приведёт! – Повеселимся, брат!

Почему-то все, в едином духовном порыве, уставились на отца.

-Прежде всего, было бы неплохо спросить у него: почему он пошёл на это: обменял головы? - Кивком головы отец указал на меня. Как всегда, он не обращался ко мне напрямую и избегал встречаться со мной глазами.

-Правильный к тебе вопрос, Альберт! – поддержала племянника Ханна. Она же в последние минуты глаз от меня не отводила. – Излагай, а мы послушаем.

Наконец-то - бабкины молитвы были услышаны! А то её терпение, хотя и зависшее между настоящим и вечным, снова стало подходить к точке кипения. Ну никак не настроятся эти великовозрастные олухи на общую волну медитации подсознания! Здесь прахом идёт веками предками хранимое наследие, а они всё ещё Золотого тельца отпустить от себя не могут! Тут мы с бабкой моей были одного мнения, что, однако, нисколько не помешает нам снова избавиться друг от друга, если, вдруг, такое понадобится.

«Будь так добр, внучек, поясни им то, что задумала их новоявленная родственница» - присоединилась к пожеланиям большинства и бабка.

Я, подойдя к деду и взяв из его кармана прихваченный им с собой бабкин цветастый платок, повязал им предназначенную для него Голову. Яркие краски покрывала для волос выделили, с одной стороны, явное в Голове присутствие смерти, а вот с другой, потусторонней, придали веса и силы.

-Напомню тем, кто знал, - я вскользь указал на бабкиных сестёр и Идочку, чтобы затем уже широким жестом охватить всех присутствующих, - и кто, может, был не в курсе, что тот, кто владеет терафимом Семьи, то бишь Головой Предтечи, тот и законный наследник всего того, чем Семья владеет. – Так как возражений не последовало, то я продолжил: - Но, чтобы глубже понять то, в какую мы попали засаду, и какие у нас есть варианты из неё хоть как-то выбраться, приведу сперва пару примеров из прошлого. Мне о них напомнили и она, - я положил ладонь на голову бабки, - и её, более ушлая, сводная сестра. Да, Лейла-Лилит, как когда-то Рахиль, ради продвижения и для поддержки своего мужа Иакова (патриарха Израиля), завладела главным идолом всего нашего рода. – Я печально вздохнул, понимая, что для большинства экскурс в дебри полумифических историй с выведением «интеграла» родословной, будет подобен алгебраическому анализу. Но слов из песни не выкинешь, поэтому пришлось всё ужать, как можно поплотнее – всё равно мало кто это запомнит, кроме конечного результата: -  Рахиль украла терафимов у своего отца Лавана. Одними из идолов были головы их великих предков – Серуха, прадеда Авраама и Фарры – отца Авраама. Серух первым увлёкся богами семьи и рода, а Фарра, его внук, стал уже полноправным жрецом этого культа и искусным изготовителем терафимов. Голова его деда, Серуха, занимала самое почётное место в его кладовой предков, рядом с которой он завещал поставить и свою. Авраам же, сын Фарры, отверг идолов ради единого Бога, поэтому они перешли к его младшему брату – Нахору, деду Лаван - отцу Рахиль. Теперь, самое интересное: Рахиль вместе с её сестрой в жёны взял сам Иаков (названный затем самим Богом – Израиль) – отец двенадцати колен Израилевых. Все ништяки божественности Иаков получил от Иеговы по праву первородства. Но… первенцем был его брат-близнец Исав, у которого он, при помощи их матери Ревекки, хитростью выманил первородство для себя. А кто есть Исав?

-Прямой предок Ирода Великого и Иродиады, патриарх всех нас, - сообщила Ханна, знакомая с историей своего рода лучше всех нас. – Любимец отца своего Исаака, считавшего только его своим наследником. Искуснейший из охотников, величайший из хищников и отец всякому храбрецу. Почти две тысячи лет наш народ боролся за право «выжить», ведя кровопролитную борьбу с одной стороны со своими кровными братьями – израильтянами, считавшими нас дикими и грязными язычниками, а с другой – со всеми другими народами, видящими в нас тех самых мерзких евреев. Пока Ирод Великий не восстановил справедливость первородства и не стал царём Иудеи. Последним истинным царём, последнего царства иудеев.

-Выходит, что эта… Рахиль, с набором пророчествующих Голов, помогла Иакову выйти в люди, - заметил Димка, с неподдельным интересом следящий за развитием сюжета. – И стать отцом всего еврейского народа, которого Бог сделал для себя избранным. Так как заключил свой Завет с Иаковом, а не с… Исавом, истинным первенцем. И, по каким-то там правилам - божественным, в натуре – вся эта канитель с истинными евреями полная лажа? Я правильно всё понял?

Что ж, кто-то был порядком поумнее моих дядек. И внимательным слушателем моего отца.

-В общих чертах, так оно и есть, - согласился я. – Терафимы – вот истинный двигатель семитских народов, какой бы религией они не прикрывались. И это прекрасно понятно из того, что практически все цари израильские и иудейские были уличены в идолопоклонстве данного рода. И сколько там было задействовано голов-терафимов – одному Богу известно!

«Всё, хватит с них историй! - бабка вернула нас в настоящее. – Объясним им уже саму суть, пока они ещё «тёпленькие»!

«Ну, да, кому как не тебе здесь, среди разгорячённых нас, ощущать разницу температуры тел», - не упустил я возможности подколоть Голову, пощупав её прохладный – спасибо кондиционеру в тачке – лоб. Большинство присутствующих приняли моё телодвижение за некий ритуальный жест, улучшающий связь с духом мертвеца.

-Перво-наперво, ответ на самый главный вопрос о том, что задумала Лейла-Лилит, - приступил я к объяснениям так, словно через меня говорила сама бабка, что, возможно, отчасти так и было. – Да, она, таким образом, внося смуту и проблемы, с нами так знакомилась, а затем уже и испытывала всех нас, нашу Семью, на наличие в нас той самой «силы», наследниками коей является весь наш род…

«И вы все облажались!» - гаркнула, оборвав меня, бабка.

-Мы все облажались! – поправил я её, успокаивающе пригладив на ней её любимый платок. – Вначале ваша сводная по отцу, и двоюродная по матери сестра, - я указал на Голову, на бабку Луизку и Ханну, - капитально разочаровалась во всех нас и собиралась нас уничтожить – разрушить бизнес и связи, пересажать по тюрьмам и закрыть по психушкам (благо есть за что), отправить в ад, натравив на нас конкурентов, и найти ещё другие способы (фантазия в выискивании способов расправы работает у неё на славу). Но поразмыслив и осознав то, что она одна-одинёшенька в этом страшном мире, наша родственница решила дать нам шанс реабилитироваться в её глазах. И вот тех, кого она долго и изощрённо «прикармливала» для расправы над нами, кто уже так много сделал для неё вредя нам и подставляя нас, она их стала нам «сдавать»! И как это всё выглядело для нас?! – Я обвел всю собравшуюся здесь верхушку Семьи восхищённым от дел рук новоиспечённой родственницы взглядом. – Нет, до вас ещё не дошло?.. Ну файн (fein – нем. отлично; fayn – идиш великолепно)! Работу сделали, а какие Силы вас… нас, подтолкнули к нашим решениям, без подсказки, так до сих пор и не поняли?!

«Да излагай ты уже, демон очкастый!» - поторопила меня бабка.

-Дядя Лёня и его люди! – Я улыбнулся Идочке. – В поисках головы Предтечи, по поручению своей новой покровительницы Лейлы-Лилит, он обшарил даже это прекрасное подземелье. А сколько всего интересного он умудрился ей «слить» за последнее время – известно только ей самой!

-Чё-о-о? – Зловеще-прекрасное лицо Идочки вначале перекосило безмерным удивлением, высекаемым затем в яростное негодование нарастающей в ней духовной бурей. – Да как это дерьмо посмело…

-Так же Сухраб и Маратка Змей, чьи трупы как раз на пути к своим могилам, давно ходили под ней. Но здесь мы, добравшись кое как до финишной прямой, сами докумекали, уже осознанно наказав предателей. – Я снова перевёл свой взгляд на Идочку. – А вот дядя Лёня был казнён не по осознанному существу его предательства, а по духу родового бессознательного. И если её личное сознание сконструировало для себя некую важную, а в её случае - бытовую причину для срочного умерщвления мужа, то реальная причина ликвидации предателя диктовалась через её подсознание. Как раз этот пример демонстрации всё ещё теплящейся в нас силы общности и следованию ей, не допустил нашей гибели как Семьи, как избранного рода. Впрочем, как и пример с казнью дружков дядьки Сашки – верных шавок Лейлы-Лилит, и срочной ликвидацией Бая – заторопившимся сдать деда спецслужбам, и нарушив, таким образом, договор с той, которая его к себе приблизила. И как бы это ни било по нашему самолюбию, мы не можем не признать того, что мы были управляемы, нисколько не подозревая об этом. Но… - как бы мне не хотелось (уж очень приятно наблюдать Семейку, пребывающую в конфузе и волнениях), но я должен был пояснить всем то, что бабка так и так им растолкует: - Не следует думать, что это Лейла-Лилит управляла нами без нашего ведома. Безусловно, она была инициатором данного перфоманса, проводником идеи, но идеи Силы, заложенной во всех нас и требующей от нас нашего обновления.  

-Я так и знал! – взвизгнул дядька Сашка, с трудом дотерпев до конца моего доклада. – Так и знал, что это ты замочил их, ублюдок! Головы, сука! Головы им отхерачил, как… как…

-Петухам, - с издёвкой подсказала Идочка, до которой уже дошёл смысл неожиданных пассажей и с её мужем, и с дружками братишки, и, должно быть, и с некоторыми другими как личностями, так и подозрительными эксцессами.

-Пе… - младшенький чуть не повёлся на подначку. – Следи за языком, дура!

-Следи за мыслю, имбецил! – парировала сестра с такой заботой, словно и вправду общаясь с умственно отсталым.

-Так это он, демон бесхозный, лажу гонит! Ему верить – себя не уважать!

-Так уважь мать нашу – она, вон, не только подтверждает его слова, но знает даже больше его.

Сёстры бабки утвердительно закивали. Уверен, что и им припомнились злосчастные инциденты, истинный смысл которых открылся им только сейчас. А если нет, или не все, то бабка им обязательно напомнит… Главное, чтобы её Голова, закутанная в её любимый платок и под моей ладонью, не проболталась о своём внучке крысёныше Олежке – у меня на него появились свои планы. Но подозреваю, что и она не против использовать его в тёмную. Что ж, оставим первенца дядьки Сашки на десерт. 

-Так что получается – эта злобная тётка на нашей стороне? – Массивная нижняя челюсть дядьки Славки, с упрямым и волевым подбородком, выпятилась ещё больше наружу.

-Если смотреть с её стороны, то, да – мы на её стороне, - задумчиво подтвердила бабка Луизка.

-Да, похер на то, кто в Голову главной шпилькой тыкать будет! – Подробности бабских интриг его мало волновали. – Главное, что у неё, кроме наших непробиваемых яиц, - он указал на себя, братьев и отца, а затем и на присутствующих дам, - и вашего дьявольского коварства, имеется наш дух, который она признала. Мамка ведь это подтверждает?

-Для этого она и здесь, - заверил я его. Ханна и Идочка, а за ними уже, с трудом переступая через своё эго и бабка Луизка согласно кивнули моим словам.

«А про твои яйца Славик забыл, - съехидничала бабкина Голова. – И даже с бабами тебя не упомянул».

«Без яиц и подлости как-нибудь, но поживёшь, а вот на вонючей разделочной доске вместо тела – то ещё существование» - поддержал я бабкин настрой на «позитив», дополнив её ощущения бытия мертвечины отодранной от доски щепкой, которую незаметно вонзил через мягкую часть подбородка ей прямо под язык. В пространстве мёртвой тишины Голова взвыла от боли. Но этот её вопль слышал только я, ибо импровизированная деревянная игла, пропитанная кровью сотен животных, была в моей руке. Хотя бы какие-то законы, пусть и чёрной магии, в этом коррумпированном и продажном мире человеков соблюдаются! Аминь вам, потусторонние властители! 

На этом месте, вероятно, пришло время более точнее пояснить разницу в видении одного и того же всеми здесь присутствующими. Например, сёстры бабки, её дочь Идка, ну, и зачем-то я, кроме речей Головы и возможности общения с нею, могли наблюдать и её мимику, и движение глаз словно живого человека. Осмысленный контакт с данными частями тела (мёртвыми для других) наступал с того самого момента, когда ты понимал кто перед тобой. А именно - Ханна, увидев мешок с Головой, но не зная, что в нём часть её сестры, слышала лишь некий, незнакомый ей не то шёпот, не то далёкое эхо. Как и в данный момент, лишь отголоски далёкого бормотания доходили до внутреннего слуха трёх дочерей бабкиных сестёр, не достигшим достаточного духовного развития. Возможно, что эти три особы, бойкие и напористые в делах Семьи более предметного содержания, никогда и не заговорят напрямую из этого мира с миром потусторонним. Хотя, в их оправдание, и с их же слов, должно признать, что познаний в потустороннем и сил для взаимодействия с ним – у них хоть отбавляй!

И если кто-то, подобно Гамлету, заполучившему в свои руки череп прозорливого и дальновидного шута Йорика, обнаружил в себе дар общения с намного большим, нежели с высохшей костью, то другие, а в нашем случае – все здесь присутствующие мужчины Семьи, - видели перед собой всего на всего промаринованную дубильными рассолами голову бабки. С единственной застывшей на её лице эмоцией – маской смерти. Ни в её, слегка прикрытых веками глазах, ни в кончике языка, торчащего между зубами за щелью иссохших губ, ни в одной её омертвелой морщине не было и намёка на жизнь. Ни для деда, ни для его сыновей Голова, застывшая на изрезанной и изрубленной доске из-под мяса, не была проводником к вопросам «существования» и «сущего». Сдери с этой головы кожу – стерев таким образом черты её лица – то уже никто не отличит её череп от тысяч других! Прах к праху!

Но для кого-то - что череп королевского шута под колпаком крестов могильных, что головы терафимов, чья узнаваемость их лиц лепилась древними из гипса и мягкой глины, что пенаты древних римлян, что голова Пророка – это не только почитание предков, их покровительство и помощь тебе и твоему роду, не одна лишь возможность осмысления Бытия и своего в нём места, но и путь к тайнам, сокрытым от простых смертных. «Аминь!» - произнеси это с абсолютной верою в себя и свою избранность, и, чёрт его знает, - вдруг тебе, на мольбу твоего духа, кто-то и ответит! Заговорит с тобою из старой, под сломленным крестом могилы, окутает тебя дымкой знакомых голосов из урны с прахом, нашепчет только тебе из гроба в день третий перед выносом на кладбище…

Вот, посмотри на них, на наиболее одарённых членов Семьи, никогда не сомневавшихся в словах Господа: «по вере вашей да будет вам!» - и получающими то, на что горазды… И принёс я им как раз то, что станет испытанием их веры.

-Кто-нибудь слышит её?! – выдавил из себя дед.

-Мы слышим, - подтвердила Ханна, указав глазами на сестру живую и на Идочку. – И он тоже, — это уже было адресовано непосредственно мне.

-И, что… что она говорит? – теперь же дед готов был взорваться от нетерпения.

-Она рада всех нас видеть, - сообщила бабка Луизка.

-Ох ты ж! – с облегчением выдохнул дед. – Ну, и, слава Богу! Я ведь так измотался с поисками твоими, Зельда! Весь в нерв превратился, оголённый!.. А? Что?

Дед сообразил, что обе сестры его жены, между которыми он всё ещё сидел, внимательно вслушиваются не в его причитания, а в то, что исходит от Головы. Минута топчущей вопящие души, но глухой для человеческого уха тишины, растянулась на вечность, коснувшейся всех присутствующих своей тенью.

-Похоронить её надо! – категорично заявила бабка Луизка, облизав губы, пересохшие от душевного волнения. – И Ханна тоже так думает! Её душе покой нужен! – За спиной деда она в плечо подтолкнула сестру к своему мнению.

-Чего? – растерялся дед. – Это она так сказала?

-Куда там! – в мрачной весёлости воскликнула Идка. – Это тётушка наша заторопилась мамку как можно побыстрее в землю закопать! – Её глаза, переняв в себя жар своей матери, наблюдающей из ада за феерией ненасытных душ Семьи, разгорались совсем не для того, чтобы делить своё пламя с лампадами церквей и синагог. – Может, прямо сейчас ей землицы в рот напихаешь, чтобы заткнуть её? Вон, горшок с лилиями прямо за твоей спиной стоит.

«Вот ведь две идиотки!» - возмутилась Голова бабки, но навряд ли её уже услышал кто-нибудь ещё, кроме меня.

Я же, продолжая стоять прямо за ней, не отказал себе в приятном - с удовольствием, пока все собравшиеся принялись ожесточённо переглядываться между собой, отвесил ей по затылку звонкий щелбан. Кажись мозги, накаченные через ноздри формалином и чем-то ещё в нём намешанном, были на месте.

«Это тебя он, Креститель некрещённый, надоумил так поступить?!» - прошипела бабка, наблюдая первые порывы небывалой бури внутри Семьи.

«Честно? – поинтересовался я и, не дожидаясь бабкиной реакции, продолжил: - Пообщавшись с той, которая заказала твою голову, я уже вообще стал сомневаться в том, что всё происходящее с нами, делается чисто по нашим личным хотелкам! Но надеюсь, что к общему знаменателю всех наших разносортных мнений, мы непременно придём!»

*  *  *

Причиной моих, надеюсь временных, сомнений в наличии у всех нас свободы выбора послужили те самые ремарки, которыми меня напутствовала Лейла-Лилит, уложившись с ними в одну минуту. И первое, что меня поразило, касаясь лично меня, это то, что оба дружка дядьки Сашки - Вася Мерс и Ахрор Мент – одни из первых, кого она прибрала к своим рукам. Ограбление отцовской автомастерской, сварганенной им из нескольких, выкупленных рядом со своим гаражей с подвалами, было для отвода глаз. Основной же целью был поиск Головы, на который их подписала их новая и очень влиятельная подруга. Понятное дело, что дядьку Сашку они использовали вслепую – слишком уж он кипишной и импульсивный и обыскивали-обносили боксы без его присутствия, но с полного согласия… Нет, ни о новой подруге-хозяйки своих продажных дружков, ни о их истинных планах, этот пакостник знать не мог. Да, и не попрёт он, с наскока посторонних сил, против Семьи, против своей крови, хоть ты ему второе колено прострели. А вот насолить своему брату, вернее его жене и моей матери – в его сволочном понимании данный акт крысятничества приравнивается к справедливым деяниям святой инквизиции в борьбе с самой настоящей и коварной ведьмой. И если в данном случае действия всех его участников понятны и объяснимы в меру их возможностей, то вот казнить исполнителей - это была моя личная, да, прикрытая некой справедливостью месть за унижение отца и матери (то есть мой выбор)… Или за этим стояла воля кого-то или чего-то другого, использовавшее меня как оружие возмездия за предательство Семьи?!.. А учитывая все другие случаи обысков по домам и квартирам Семьи, о которых мне, не понятно зачем, но так  невинно и чисто по-родственному поведала Лейла-Лилит на последних минутах нашей встречи, не оставляли никаких сомнений в том, что… что и мои мысли и мои действия могло моделировать «коллективное Бессознательное»?!

В квартире тётки Идки Голову искал сам дядя Лёня, так же, думаю, он побывал и на её с любовником даче  – он знал о ней и мог добыть ключи от этого загородного дома, где мы все так «уютно» проводим эту ночь. Разведчиком он был решительным и смелым, и с тем же аккуратным и осмотрительным. Удалён из жизни собственной женой как бы по семейным обстоятельствам, но по существу – за предательство, о котором никто из всей Семьи даже не подозревал!  

В дом бабки Луизки грабители наведывались два раза за последние пару лет – в этих хоромах, выпячиваемых на зависть всей публике, было чем поживиться. Думаю, что в первый раз это и вправду были домушники в поисках наживы, а вот во втором, недавнем случае, мнимые воришки, получается, искали уже Голову. Участвовал ли в этом сам дядя Лёня с кем-то из своих друзей, или Сухраб кого-то подыскал, а, может, Лейла-Лилит напрягла совсем других людей – регион то не наш – уже не так важно.

Попал ли под общий шмон дом Ханны, мне было не известно. Однако, учитывая то, насколько обстоятельно с ней общалась Лейла-Лилит (в том числе и о Голове), то вторая - её новая сводная сестра и копия - могла и догадаться о том, что Пророка у той не прячут. 

Квартиру же деда обыскивал Маратка Илон-змей, но наказан сегодня, как и его дружок Сухраб уже по существу – за измену и шпионаж.

Ну, а уже дедовские гаражи, нашу квартиру, квартиру дядьки Славки, а также, как и свою, обыскивал на предмет наличия бабкиной иконы-барельефа… наш Олежка, сыночек дядьки Сашки. В дедовских гаражах он часто тёрся – в одном из них он держал своё барахло, в нашу квартиру был вхож, так как общался с моим братишкой, своим кузеном, а к дядьке Славке наведывался как к влиятельному родственнику, впитывая в себя его авторитет. Почему обыскать квартиру деда было поручено не ему, а Змею, то тут для меня были два ответа: может и поручали, но подстраховались дополнительной проверкой (ведь именно здесь, у бабки, всегда хранилась Голова, а кому и когда она перейдёт по наследству – можно было только догадываться), ну, и круговая порука – повязать в одном деле, как можно больше тех, кого перетянула на свою сторону. Когда же женщина, затеявшая всю эту игру, упомянула Чёрного, то многое прояснилось само собой: Олежку Лейла-Лилит заграбастала в свои руки через эту самую мразь – они были друзьями.

На Чёрного же, доктор медицины Лейла Хакимова, обратила своё внимание, когда того, ещё подростком, закрыли в подходящей для его бешенства палате детской психиатрии, чьи стены были в полном её распоряжении, как заведующей всех прижитых ею там ужасов. Чёрный - человеческое существо, вобравшее в себя редчайший букет отклонений и психозов, патологически подлый и изворотливый, одержимый насилием и жаждой страхов им преследуемых. Он прекрасно подошёл своей «крёстной» матери безумия по обоим пунктам: он был из интересующего её города и обожаемым сыном ненавистника Семьи, и она, приложив все свои силы и навыки, сумела подчинить себе весь его набор самых изощрённых девиаций. Сколько игл и смертей понадобилось Лейле-Лилит, чтобы сотворить идеального и послушного монстра?..

Через «лечение» сына она уже сблизилась и с его отцом – Сухрабом, а через того и с теми, кто ненавидел Семью – с тем же дядей Лёней. С каждым новым знакомым под разными на себе личинами – под их воззрения на жизнь и под их настроение на своё будущее рядом с сильными мира сего (пусть и республиканского значения). Не удивительно, что у кого-то дела попёрли, пусть и медленно, но вверх.

Заполучив Голову, она выдала мне их всех, по крайней мере из ближайшего окружения Семьи. Легко и просто, словно ополоснув руки. Предельно короткими фразами, точно отмахнувшись от назойливых насекомых.

На мой вопрос, почему сегодня, когда мы наконец-то засуетились, да и в предыдущие дни также, не было слежки за мной, она ответила, что всегда давала мне свободу личного выбора… И ведь не прогадала…  

«Я бесплодна физически, и здесь ничего не поделаешь, - поделилась она со мной, подозвав меня к открытому окну в тот момент, когда я уже собирался уезжать. – Но вот плод духа моего я вынашиваю в себе всю мою жизнь, и для утоления его голода, страхов и боли тех, среди кого мы живём, недостаточно. Для роста и здоровья такого рода плода так же необходима пища понимания и признания тех, кто духовно тебе близок… Как это было у неё. - Лейла-Лилит кивнула в сторону моего багажника с Головой бабки. – Она смогла духовно разродиться в своём потомстве от тела своего… Но как мне разрешиться от бремени плода духа моего?..»  

-Короче, у меня совсем мало времени, - сообщил ему я, - соответственно этому, отбросив все объяснения на будущее, говорю, как есть – у меня с собой то, что нужно Лейле Хакимовой, - демонстрируя свою осведомлённость, я предельно чётко и ясно, практически по слогам, произнёс имя и фамилию женщины.

-Я не знаю ни…

-Дядь Жень, просто позвони ей, - оборвал я его. – Сообщи этой женщине кто тебе звонил, и что у меня есть. И главное – я это поменяю только на тот предмет, который она держит у себя. Я тебе перезвоню через пять минут и сообщу, куда ей подъехать.

Повесив трубку, я надеялся, что сделанные мною выводы не окажутся ложными, и что решив подобраться как можно ближе к Семье, Лейла-Лилит выберет того, кто наиболее в неё не вписывается, но тем не менее имеющим вес и влияние у нас в городе – на дядю Лёню. Думаю, прямой контакт она наладила с ним не так давно, поэтому не успела нанести особого вреда, а также обзавестись от него стоящей на Семью информацией. Но поскольку дядя Лёня нас покинул, то её внимание переключилось на того, кто его заменил - на Женю Офицера, сотрудничество с которым должно было стать намного теснее, ввиду их общего теперь врага.

И вот тут напрашивался новый вопрос: Идочка, намеренно убивая своего муженька ради любовника, не привела ли в исполнение приговор скурвившемуся иуде, продиктованным ей её подсознанием?! А убийство нового соратника заставило Лейлу-Лилит ускориться в достижении  поставленной перед собой цели? Она ведь не знает о том, что догадка о предательстве дяди Лёни посетила только меня, а не стала явной причиной его казни. Как бы вот понять окончательный замысел провидения, логику его манипуляций с нами, людишками…

Пять минут прошли, и я снова накрутил на диске телефонного аппарата знакомый номер.

-Она согласна, - тут же выпалил дядя Женя, словно избавляясь от чего-то гнусного и неудобоносимого.

-Отлично!.. – ответил я, сделав, не вовремя продиктованную мне интуицией, паузу.

-Альберт… - произнёс боевой товарищ дяди Лёни то, что от него ждало моё внутреннее «я». – Я понятия не имею что у тебя с этой женщиной, но… если у тебя есть хотя бы малейшая возможность не лезть самому в её… лапы, то, может, перенесёшь встречу с ней, подставишь кого-нибудь другого из вашей Семейки…

-По-другому, дядь Жень, никак не идёт, - заверил я, оценив его благородство и беспокойство обо мне. – И передавая этой женщине через себя моё местоположение, уверен, что не в далеке, замечу и тебя, здесь, на заправке у реки, на въезде в город.

Я повесил трубку, ещё раз приветливо махнул охранникам, ответственно наблюдающими за мной и пустующей заправкой, и направился к оставленной заведённой машине. Как жить дальше без кондиционера – тачку ведь придётся вернуть?!

Она была в городе, она подчиняла и действовала, она получала удовольствие не только от достигнутых ею результатов, но и от самого процесса. Победы приходят и уходят, но вот путь к ним может быть долгим, поэтому что мешает сделать его таким же приятным и незабываемым?! Преврати свой труд в увлекательную забаву, в любовную игру, когда продление прелюдии лишь усилит акт соития…

«И как вообще такое могло прийти в голову! - усмехнулся из багажника Пророк. – Додуматься на подобный обмен! Уверен, что похожая мысль не посещала даже её, Лейлу-Лилит».

«Если бы не излишняя самоуверенность Семьи, то навряд ли я пошёл на этот шаг, - объяснил я свой спонтанный поступок. – Ну а так, задобрив её тобой, мы хотя бы выиграем себе время для… переоценки своих возможностей в дальнейшем противостоянии, если таковое продолжится».

«Ты стал мыслить, как часть Семьи…»

«Я её часть, хочу я этого или нет. И если это дерево срубят, то неизбежно вместе с ним погибнут и все его ветви. Закон выживания один для всех: без тебя одного стадо выживет, а ты один (по задумке высших сил) без него – никак».

«Не скажи! – фальшиво-хитро заметил Пророк. – Если умеешь хорошо бегать и превосходно прятаться – может и свести! – Голова весело рассмеялась. – Прыг-скок – от кустика к кустику! Туда-сюда - по саванне, да между хищников, к которым ты больше не принадлежишь!»

«То-то и оно! – согласился я со своим, изолированным от тела собеседником, и ухмыльнулся тому, как он пытается меня поддержать. Выдержав вместе с ним небольшую паузу, я всё же спросил: - Ты предвидел то, что будешь вот так – беспомощной головой на блюде – быть многовековой забавой и объектом пыток у потомков тех, кто тебя казнил?»

«Я тебе отвечу, но вначале хотел бы услышать кое-что от тебя: а что бы выбрал ты – смерть и небытие в этом мире, или две тысячи лет истории, частью которой, пусть для большинства невидимой, являешься ты сам? Но, как видишь на моём примере, твоё присутствие в этом мире будет стоит тебе глумлений и издевательств над тобою!»

Данная дилемма послесмертья заставила меня реально задуматься. Я обожал быть, по возможности, невидимым, но движущим этот мир элементом, пусть и в масштабах Семьи; но вот мысль быть и ощущать себя беспомощной жертвой в руках законченных садистов, была мне просто невыносима! Тем более структура и ждущие нас ощущения мира потустороннего, забирающего нас к себе с момента нашей смерти, были от меня, как и от всех прочих ещё живущих, по большей части скрыты. Непреодолимое желание оставаться честным с самим собою лишало меня воли сделать выбор. Но в его встречном вопросе, я услышал ответ на свой.

«Ты прекрасно знал о всех двух путях твоего бессмертья – в мире этом или ином, - но не знал который из них выберут за тебя. – Я пальцем ткнул в мягкий и приятный на ощупь потолок иномарки, подразумевая того, кто выше всех нас. – И после всего этого, ты хочешь сказать, что всеми нами – и даже тобой – не играют там и там, - теперь же я, указав в невидимые сферы вечного над собой, постучал ладонью и по пассажирскому сиденью, как по воротам преисподней, предъявив тем и другим претензии к лишению ими человека его свободы выбора, - как пешками? Тогда к чему всё это – наши жизни, наши боль и страдания, наши смерти, если за нас всё уже предрешено?»

Как я ни сдерживался, но всё же расхохотался. Пророк не стал от меня отставать, поддержав меня своим искренним смехом.

«Из тебя бы вышел превосходный церковник! – заявил он, немного отойдя от приступа позитива. – Давно меня так не веселили те, кем управляют как марионетками, дёргая за ниточки не только их конечностей, но и их воли!»

Веровать и сомневаться, пребывать в имитации поисков Бытия и его смыслов, тешить себя ложными надеждами, уповать и проклинать – короче, следовать религиям и прочим философствованиям – удел мечтающего о себя человечества. Мы же оба не могли не знать о том, что Предопределение, это как «кот Шредингера», о состоянии которого – то ли он жив, то ли уже мёртв - не знаешь наверняка, пока не откроешь коробку. Да, судьба кота уже предопределена, но, чтобы убедиться в его жизни или смерти, ты, и только ты должен открыть эту коробку – пройти путь Крестителя… Или оставить коробку закрытой, плывя по предопределённому бессмысленностью течению жизни – как подавляющее большинство человеческого рода.

На освещённую фонарями дорогу, ведущую к заправке, съехала здоровенная легковая зверюга. Многолитровый мотор, урчащий вышедшим на охоту плотоядным динозавром, уверенно двигал бронированный мерс. Убедился я в пуленепробиваемости этой красоты, когда из его заднего, приспущенного толстенного стекла вылетела недокуренная сигаретка.

Поравнявшись со мной, представительский автотранспорт остановился, а из пассажирской двери рядом с водителем бодро выскочил охранник, тут же захлопнув за собой дверь. Я ждал их под светом главного прожектора, поэтому и я сам и весь салон моего универсала был отлично просматриваем, что упростило работу тому, кто отвечал за безопасность своей хозяйки.

-Выходи, - позвал он меня после того, как заглянул в каждое автомобильное окно. – Не двигайся, я тебя обыщу.

Пока меня прощупывали на предмет оружия, я заметил, как на главной дороге, не доезжая до освещённого подъездного съезда к заправке, на обочину съехала машина, тут же потушив фары. Дядя Женя, подписавшись прислуживать столичной даме из правительства, но переживая за меня, всё же решился поприсутствовать при важном обмене. Вынудив его приехать сюда, я это делал не для себя, а для него – повысить его самооценку и благородство в своих же глазах. 

Но вот что я, к стыду своему проглядел, так это вторую машину своих «гостей»! Вернее будет сказать – первую, которая заехала на заправку минуты за две до броне-мерина. Да и кто, скажите, ожидая встречи с человеком из высшего эшелона власти, обратит внимание на мятую «копейку» с неприметным за её рулём мужичком, приползшую на заправку за парой литров горючки? Умно – скрыть двух других архаровцев на задних сиденьях за облезлой, но плотной тонировкой. И пока водитель умело забирал всё внимание охраны и заправщика на себя, эти двое, без суеты и лишних движений, обеспечивали контроль территории. Скорее всего они, как только заняли на своей рухляди удобную позицию у бензоколонки, осмотрелись, убедились в безопасности и тут же доложили по рации. Уже после чего сюда подъехал охраняемый ими объект. А я даже не просчитал этот авангард охранной дружины! Серьёзные ребята, да ещё и при ксивах – водитель жигулей уверенно продемонстрировал своё удостоверение в бордовой корочке охранникам, вдруг воспылавшими неподдельным интересом к происходящему на вверенной им территории.

-Садись сюда, головой не верти, а старайся смотреть только перед собой. – Закончивший с моим личным досмотром охранник подвёл меня к пассажирской двери рядом с водителем, которое до этого занимал сам. Кивнул напарнику за рулём, чтобы тот разблокировал дверь. – Садись. Дверь всегда остаётся открытой. Всё ясно?

-Да. – Крутой ствол иностранного производства, наглядно маячивший у него под пиджаком, не принимал возражений.

Как только я уселся на просторное кожаное сиденье ценой не менее трёх-четырёх тех самых приунывших жигулей метрах в десяти напротив меня, водитель, заглушив двигатель и забрав ключи, покинул салон, но оставив и свою дверь полностью распахнутой. Занятое мною место было не только удобно и прохладно-приятно, но и хорошо простреливаемое с обоих сторон. Профи, что тут скажешь!

-Знаешь, что я, спасённая из мёртвого чрева своей матери волчицей, поражённой бешенством, но накормившей меня своим закипающим молоком из своих высохших сосков, поняла прежде всего? – Мне на правое плечо легла рука женщины, чей голос и его интонация звучали так, словно с тобой говорила сама Ханна. Не услышав от меня моей версии переосмысления чуда столь специфического прихода в этот мир, она сама озвучила свой принцип выживаемости: - Какие бы истины не утверждали основы Бытия, приспосабливаемость к течению жизни в рамках материального мира побеждает всякую суть вещей.

Сильно сказано! А в каком академическом амплуа, да с текстом профессорского уровня! Мне аж потребовалось не мение минуты на осмысление изречённой за моей спиной истины! Пассажиры жигулей, один из которых сжимал в натренированных руках стрелка пакет, а его напарник что-то типа свёртка, готовые в любую секунду начать вести прицельную стрельбу из того, что там скрывали, зорко вглядывались в темноту, окружающую заправку. Водитель «копейки», распорядившись опустить шлагбаум, продолжал приглядывать за работниками АЗС. Двое же молодцов из мерса, отступив по обе стороны от него шага на три, следили за каждым моим движением.

-Не становится ли тогда приспосабливаемость к реальности - та же выживаемость во враждебной среде - ещё одной из истин Бытия? – поинтересовался я, не будучи до конца уверенным в том, что именно имела в виду моя новая знакомая.

Женщина, лет 53–54, весело рассмеялась и, протянув свою правую руку дальше вперёд, дружески похлопала меня по левой груди. Её пальцы украшали кольца и перстни, не уступавшие по богатству и элитарности побрякушкам Ханны. Её дыхание приблизилось прямо к моему левому уху. Благо, что нас хоть как-то разделял кожаный подголовник сиденья, а то бы она - пошутил я про себя - уже бы отгрызала мне голову.

-Ещё как! – согласилась она со мной и, сквозь с трудом сдерживаемый смех, продолжила развеселившую её тему: – Только если твоё ощущение временного в этой реальности Бытия строится всего лишь на процессах эволюции… Но неужели вам, хранителям..., нет не так – надзирателям Головы, в ваших покушениях на познания Вечности, достаточны объяснения мутации микроорганизмов в лысую обезьяну?!

Похоже, без помощи Декарта, а скорее всего Беркли, понять причину наездов на реальность эгоцентрического сознания Лейлы-Лилит, всё ещё держащей свою руку на моей груди, будет просто невозможно. Однако ведь не зря Провидец, запертый в багажнике форда, подтрунивая надо мной, разогревал мой ум к встрече с данной дамой, оказавшейся ко всему прочему ещё и философствующе-болтливой. Впрочем, к чему лукавить, да ещё и с самим собой – я и сам был не против перекинуться с ней парой слов, для лучшего понимания её сущности. И как оказалось, делая для себя выводы из ею сказанного, для неё Сознание – первично, а весь ощущаемый её органами чувств окружающий её мир и его время – вторичны. Основываясь на этом, можно утверждать, что истины Бытия сознания, его основы, невозможно постичь, исследуя и опираясь на материализм, ибо пространство и время для неё – суть взаимодействия разного рода сознаний между собой, но не средство для поиска Истины…

Ну, или как-то так – чёрт разберёт их, эти просветлённые «сознания», скитающиеся в поисках истин среди жрущей и срущей, как не в себя, материи! Хотя, нечто подобное – чувство стороннего «наблюдателя» за этим, словно искусственным миром, посещало и меня, особенно при общении с Пророком.

-Непосвящённый человек, пытающийся докопаться до основ Бытия посредством изучения материи и её свойств, может разложить голову Предтечи хоть на все её составляющие части, хоть на атомы и то, что их объединяет, но он никогда не услышит её, не соприкоснётся с её сознанием, - озвучил я, посетившее меня предположение видения мира моей собеседницей. – Я правильно вас понимаю?

-Даже лучше, чем я ожидала, - похвалила она меня, не упустив возможности снова похлопать по груди. – Продолжай!

Объяснять ей о том, что я тороплюсь и меня всем кланом ждут те, с кем она то ли воюет, то ли таким специфическим образом знакомится, было не к месту. В данный момент всё моё пространство и время, ощущаемые моим сознанием, принадлежали ей, созданной ею ситуации. Она наглядно демонстрировала мне то положение вещей, когда Первопричина (сознание индивидуума, дух) попадает в ловушку материальной вторичности.

-Всякому живому организму – от амёбы до человека – имеющему цель выжить в этом мире, нужна не некая абстрактная истина Бытия, а только самые эффективные способы приспособления вызовам среды обитания. И, хотя, по-вашему, всё это – иллюзия, даже наши с вами тела и… ваши прелестные колечки, всё же большая часть обладателей сознания предпочитает принимать за истину данную модель мира, а уже исходя из этого стараться через науку познать основы мироздания, а через религию – богов. Ведь картина данного мира, ежесекундно обновляемого их индивидуальным сознанием и продолжаемого себя созидать далее во времени их коллективным, но ставшим уже бессознательным - работает!

Я наградил себя короткой паузой, дав передышку разогретому сознанием мозгу. Сомневаюсь, что в ближайшем будущем я бы сам стал столь кардинально и болезненно скручивать свои извилины, разбираясь с самим собой в вопросах метафизики. Сознание же Лейли-Лилит, с интересом разглядывающим кольца и перстни, играло своими пальцами так же, как моим сознанием. Не сомневаюсь, что в этот момент она спрашивала саму себя, насколько моё сознание дорожит своим телом.

-Человек, категорически приняв себя продуктом эволюции, забыл про свой бессмертный дух, став временно живой душою, - усмехнулась за моей спиной женщина, подбодрив меня к оглашению окончательного умозаключения о её сущности.

-Волк свою добычу начинает пожирать с её внутренностей, а плацента, особенно человека – самый притягательный и питательный в нём орган, насыщенный белком, витаминами, а самое главное – гормонами! Хищник чует и бежит не на запах крови, а на благоухающие для него в ней гормоны. Поражённая бешенством волчица, перешагнувшая совсем недавно инкубационный период засевшей в ней заразы, но всё ещё чующая свежую кровь, поднялась на Башню молчания. За вами, в чреве матери, выдавившим вас из себя всего лишь на половину, скрывалась манящая хищника плацента. Волчица, расчищая для себя путь к самому лакомому куску, помогла и вам – освободив вас из лона мёртвой матери, ставшим вам гробом. Пожрав же то, что соединяло плод с несостоявшейся родительницей, материнский инстинкт недавно ощенившегося хищного зверя, который всегда подъедает послед за своими новорождёнными, заставил волчицу принять вас за своё дитя. Напитав вас досыта своим, вероятно уже заражённым молоком, что-то заставило вашу приёмную мать отнести вас под утро к людям, к воротам Храма огня, скрывающегося под видом мечети… - Ощутив на своей груди давление и чуть заметную дрожь руки возрождённой волчицей сущности, я прервался на несколько секунд, чтобы успокоить свой дух и снова продолжить, будучи неостановленным: - Может, ваш крик, крик детёныша человека заставил главного хищника пустынь и степей вернуть вас людям? Или это было предчувствие собственной скорой смерти – обратиться к человеку за помощью в заботе о своём потомстве? Но был ли во всех действиях животного, по отношению к вам, лишь его природный инстинкт? Или там, уже с момента вашего зачатия, был Промысел сознания – вашего или стоящего за вами, над вами – умело взаимодействующего с реальностью этого мира? Но как бы там ни было вы, с момента вашего «двойного» рождения, ощутив на себе чудо взаимодействия с физико-ментальными законами этого мира – его рефлексы и инстинкты, бессознательное индивидуальное и коллективное - научились подстраивать его реальность под себя.

-Просто божественно – заставить окружающую нас действительность играть по своим правилам! – заметила женщина. – Но несмотря на то, что ветхозаветный Господь и говорит тем, кто познал его, саму сущность Бытия, и через это приблизившихся к тайному миру Сознания: «Я сказал: вы – боги, и сыны Всевышнего – все вы!» (Псалом 81:6), необходимо учитывать, что таких просветлённых «детей» у него и у многих других «богов», с невероятным в наше время ростом населения, становится всё больше и больше. И весь этот сброд, слыша в себе «звон» сознания, но не всегда понимая его Природу, своими молитвами и медитациями, шаманизмом и шабашем, постами и духовными практиками, да той же квантовой физикой, - моя собеседница, после пережитого в воспоминаниях духовного напряжения, от души расхохоталась, - так же прилагают неимоверные усилия духа на подчинение этого мира своим желаниям! Конкуренция за право влияния на волю человека - зачастую слепая и полная хаоса, но напористая и безумно агрессивная - неимоверна велика. Поэтому, родственничек, как ты и сам прекрасно это знаешь - не так-то и всё и просто.

-Бардак, - согласился я, убедившись во вкусах и желаниях Лейлы-Лилит. – Раньше было проще – один шаман на целое племя, с одним мнением и единственно правильным откровением свыше. Подчиняй народ своей избранности - своему Сознанию, - и властвуй в своё удовольствие над его поведением и жизнью!

Бабкина дальнеюродная сестра, продолжая обнимать правой рукой, левой потрепала мои волосы. В отличие от эмоционально холодной в мой адрес руки тётки Идки, через ладонь моей совсем недавно обретённой родственницы пробивал некий, ощущаемый схожестью нутра, жар. Жар близости крови? А, может, жар Преисподней? Или всё же жар познания невероятно большего, пусть и разными методами?

Как будто прочитав мои мысли, она коротко, словно сделав требуемый от неё доклад, озвучила несколько интересных моментов, дав через это понять - насколько близко она подобралась к Семье. На обдумывание ею заявленного не хватило бы и всей наступающей ночи!

-Что ж, - наконец-то она освободила меня от своих рук, - время обменяться нашими трофеями. Парни всё сделают. – Покидать мерс она не собиралась.

-Вот только мешок из-под Головы, я оставлю себе, - сообщил я.

-Как хочешь, - тут же согласилась она. – Пусть ребята помогут тебе переложить головы, поддержат там, - распорядилась она.

-Никогда не понимала: почему Зельда, так тебя ненавидя, настолько яростно тряслась над тобой? – задалась Ханна вопросом, давно набившем всем оскомину, пока мы направлялись к универсалу с «гостинцем» в нём от меня. – «Парадокс» - успокоила бы я себя неопределённостью, будь я не той, кто есть.

-Возможно, - согласился я, замедлив шаг.

-Я чую всеми фибрами своей души - любой другой, даже кто-то из нас, из членов Семьи, не пережил бы даже времени твоего младенчества, не то что дожить до твоих сегодня лет, - призналась самая младшая сестрёнка бабки. Мы подошли к машине, но она слегка придержала дверцу багажника, которую я намеревался открыть. – А знаешь, почему ты такой живучий?

-Везение!? – не задумываясь выдал я, так как искренне верил и в это, и на это также надеялся.

-Это слишком уж просто, - ухмыльнулась Ханна. – По моему мнению – ты проживаешь жизнь не человека, а… демона… Если «нечто» на нас «накатывает», то в тебе это живёт всегда, от самого твоего рождения… Но вот где? – задалась она вопросом метафизики и ткнула вначале мне в область сердца. – Здесь?.. Или здесь?.. – Следующий тычок пальцами в перстнях пришёлся аккурат в мой лоб.

-Должно быть, где-то что-то и есть, как и в вашей почти-сестре – Лейле-Лилит, - пожав плечами и мило улыбнувшись, то ли отшутился, то ли констатировал я. – Что ж, Голова просто изнывает от жажды встречи с вами, - сообщил я разоткровенничавшейся со мной спутнице и открыл багажник.

-Да?.. – искренне удивилась Ханна, с интересом уставившись на туго стянутый у просторной и потрёпанной горловины мешок. – И ты её прямо сейчас слышишь?

-Ещё как! – заверил я её, беря в руки своеобразный саван из грубой мешковины. – А ты разве нет?

Ханна прислушалась. Нет, не ушами, украшенными изящными, немалой цены, но неброскими серьгами, а тем органом, которым простой человек слушает в основном только себя самого.

-Шёпот какой-то, - призналась она. – Причём, не совсем уверена в том, что голос его – Пророка… - Её лицо напряглось, выразило недоумение и немного беспокойства. - Ладно, хватай его, - подогнала она меня, махнув рукой, - сейчас со всем разберёмся!

В то же самое время, когда мы спускались в подземный зал особняка, на встречу нам поднимались люди дядьки Славки, вытаскивающие оттуда тела авантюристов, поставивших на удачу навредить Семье, но, разумеется, проигравших. Обе же дочки бабки Луизки, встретившиеся далее нам на пути, невероятно шустрые и деятельные, домывали пол после истёкших кровью трупов.

Бабка Луизка указала мне на кофейный столик, изящно вырезанный из цельного пня многовекового дуба. Диван, кресла и несколько больших, с высокими и широкими спинками стульев расставили полукругом, подобно греческому амфитеатру, всецело обращёнными к столику и сцене рядом с ним.

Пока я поудобнее устраивал мешок с его содержимым на импровизированном алтаре орхестры и занозисто отвечал бабке Луизке на несущественные вопросы о дороге туда и обратно, и в каком состоянии (не спёр ли чего) оставил после себя её сокровищницу, её дочери успели вымыть руки и усесться на свои места, а дядька Сашка запереть дверь в подземелье, скрытое в скале.

В тот самый момент, когда я, развязав тугой узел грубой мешковины, готов был сбросить с Головы и того, на чём она возлежала эту её своеобразную плащаницу, все, в предвкушении знакомого, но всё же чуда, замерли. Каждая из женщин знала, что снова услышит Пророка – кто-то из них чётко и ясно, а некоторые, ввиду недостатка Силы и опыта, далёким эхом. Мужчины же, приобщённые к таинствам рода посредством целования губ Головы, но остающиеся из поколения в поколение глухими к его речам, вновь ощутят на себе дух победителей жизни и смерти.

Что ж, все в сборе - знакомый многим саван-мешок спал с головы Пророка. Произведённый мною фурор (да простят меня древнегреческие трагики и их маски-эмоции) превзошёл все мои ожидания! Нестройный хор напуганных, возмущённых и рычащих голосов зрителей пронёсся над хаотично задвигавшимися под ними театронами – сиденьями для зрелищ!

Подскочивший на своём месте дядька Сашка, и неудачно приземлившись на свою простреленную ногу, с грохотом и матом свалился на пол вместе со стулом. Неизвестно зачем выхваченный им в момент «взлёта» из-за пояса пистолет, и тут же выроненный из руки во время падения, отлетел в ту сторону, куда он готов был целиться – мне под ноги.

Дядька Славка, также, подобно отпущенной пружине, одним рывком оказался на ногах и судорожно отступил назад от фальшивой сцены, отбросив в сторону стул, мешавший его столь резвому манёвру. Отборный мат, вырвавшийся из него наружу экстренным экспромтом, громыхал неистовее молитвы-оберега, перекликаясь с девяностым Псалмом, правда, лишь образно. 

Все три дочери бабок Луизки и Ханны, вслед за своими импульсивными кузенами, наводя суету причитаниями и шумом тяжёлых добротных стульев из под своих пятых точек, ретировались подальше от временного алтаря родового терафима. Наиболее безопасное место они тут же нашли за спинами своих матерей, удобно расположившихся просторном диване.  

Отец, ещё больше потемнев своим, и без того порядочно смуглым лицом, тяжело дыша и испытывая на прочность закипающей в нём яростью и злостью свои набухшие и перекатывающиеся по скулам желваки, остался сидеть на месте. Его всего, видимый не всеми, но многими ощущаемый, окутывал тот самый сумрак, порождающий страх в нарвавшихся на него. С трудом подавляемый им в себе гнев был такой силы, что приспусти он его хотя бы на самую малую долю, то мгновенным порывом разорвал бы в щепки дубовое кресло под ним. Но самое тяжело ему давалось не смотреть мне в глаза – встреться он с ними, то уже никакой святой не удержит его греха детоубийства!

Восседающая полноправной госпожой на дубовом кресле-троне Идочка, позволила себе лишь прищурить глаза, однако вонзив свои, хищной гарпии когти в лайковую кожу подлокотников. Какие истины и откровения, вопросы разрешённые или до сих пор оставшиеся без ответов, пути верные или ведущие в пропасть, образы и видения – всё это, собираемое Семьёй из рода в род и хранимое в особой части коллективного бессознательного - обрушились на неё, не мог представить себе даже я. Моя тётка, скрывавшаяся на протяжении многих лет от своей истинной сущности (как ей казалось, а на самом деле, как был уверен я, – росла и формировалась), но всё же вынужденная буквально за последние сутки окончательно сдаться напору неизбежного, смогла, наконец-то, и в полной мере, ощутить на себе всю силу памяти предков. «Только честность с прошлым, расскажет правду о будущем», - так говорил мой дедушка - отец моей матери – репрессированный и сломленный раввин, сошедшийся после лагерей с казачкой-гречанкой, моей бабушкой, уже в колонии-поселении. И пусть данная истина произносилась в противоположном Идочке, её матери, её тёткам, братьям, отцу, всей Семье, лагере – в среде её невестки – для неё она, как и для других в Семье, была почитаема и нерушима. Потому как самообман – самый быстрый путь к падению, пробуждающий безмерную и слепую гордыню, спесь осла и хвастовство павлина. Да, Семья, по необходимости, уверенно и с достоинством лгала друзьям и врагам, в гешефтах и в суде, перед богом и дьяволом, но вот слукавить перед памятью предков, сознательно подгоняя под свои нужды и потребности их опыт – таких смельчаков среди нас надо было ещё поискать. Ибо наказание за осквернение знаний и жизни предков – кошмар, смерть и вечный ужас! Ну, или что-то на это похожее… А кто изволит сомневаться в неминуемой каре за преступную манипуляцию с запасами знаний поколений, то… - поверьте, примеры имеются и они вам не понравятся… Нить Ариадны – то самое, что связывало Тесея с мудростью и опытом поколений, помогшими ему пройти смертельный лабиринт. И отпусти он эту нить хотя бы на миг, отклонись от указываемого ею пути, то тут же был бы растерзан Минотавром. Безусловно, Тесей, как большинство из стада людского, мог и не выбирать для себя ни острова Крит, ни напичканного смертельными ловушками лабиринта, ни окончательной битвы с чудовищем на выходе из западни. Но молодой царевич выбрал путь героя, для достижения побед, вобрав в себя силу и поддержку предков, уверенно ухватившись за нить связи с ними.  

Дед, истуканом застывший на диване между сёстрами своей покойной жены - чью душу отвергла вечность, - в полном душевном раздрае, был не в состоянии что-то сказать, ни отвести глаз от Головы. Он её не слышал и уже никогда не услышит, но он её ощущал, он чувствовал её губы на своих губах, на всём своём теле. Укусы и покусывания этих зубов, выглядывающих из-за приоткрытых, подсохших губ. Шёпот и крики этой Головы. Глаза, в одно мгновение вспыхивающие пламенем Ада при жизни тела, поблескивали и сейчас… Он, с самого начала встречи с этой личностью, знал, что будет повязан с ней не только в этом мире…

Бабка Луизка, утешавшая до этого деда в том, что тому придётся повременить с ещё одной сиюминутной расправой над лишившими головы труп его жены, хотя ещё и продолжала сжимать его руку, но уже без какого либо терапевтического эффекта. С невероятной для женщины её возраста силой она сдавливала и отпускала, и снова сдавливала и снова отпускала широкую и крепкую ладонь своего оторопевшего зятя. И как бы она ни хотела, она не могла отвести своего взгляда от въедливо разглядывающей всех присутствующих Головы, вместе с которой из мешка был выпущен и необъяснимый, но всеми осязаемый ужас. Провидение, смотрящее за них в будущее и дающее уверенность в завтрашнем дне, должно быть, их оставило…

Разумеется, что Ханна, расположившаяся на диване по левую руку деда, могла бы первой и без подсказок объяснить сюжетный твист в разыгрываемой перед ними трагедии с полным фиаско обещанного катарсиса, но… Неожиданный подлог в понятной более-менее всем до этого момента фабуле происходящего, где почти каждый ощущал себя не зрителем, а главным героем, разрушив иллюзии, ввёл в некоторый ступор и нашего семейного гения. И, отдадим ей должное, в отличии от всех, переполняемых противоречивыми чувствами, она, помимо Головы, вглядывалась и в меня. Уверен, что уже совсем скоро она приступит к трезвому осмыслению происшедшего, что может за этим последовать и к поиску выходов из сложившейся ситуации…

Димка же, близкий друг не только отца, но и Семьи, сидевший рядом с моим прифигевшим родителем, по-военному, чётко и ясно, ставя всех и вся перед свершившимся фактом, категорично заявил:

-Ни хера себе! Вот это поворот! – А затем, впившись в меня пронизывающим взглядом, не уступающим самой Ханне в проницательности и сообразительности, с хитрющей усмешкой утвердительно спросил: - А ты, пацан, не то кино нам привёз, которое от тебя все здесь так ждали! И совсем не то, за которое только что здесь двоих «индейцев» замочили!

Семье, во всей славе «обретения истины», была явлена Голова бабки, ставшей, по крайней мере на время, Пророком, правда, от мира Зла. Они все ждали увидеть семейную святыню – голову Пророка, они все жаждали заполучить назад и голову бабки, и вот, вуаля, - два в одном! Для меня их экзистенциональный шок – превыше всяких бурных оваций! Их нервное дыхание – красноречивее хвалебных од! Жуткое смятение их душ – апофеоз моему духу!

Я всегда был уверен, что, даже получив смертельное ранение, посвящу последние секунды жизни на то, чтобы перегрызть горло оседлавшего удачу противника, а не на поиск единственно освещённого туннеля, разделяющего жизнь и смерть. Но кустарная заточка, загнанная по самую рукоять между рёбер, договорилась с моими нервными окончаниями, встретившимися ей по всему пути её следования через мой организм, намного быстрее, чем это сделал мой, пусть и подготовленный к экстремальным ситуациям, разум! Моего героизма, до очень уж скорого шокового состояния, хватило лишь на то, чтобы перехватить и удержать в себе применённый не по назначению слесарный инструмент, завёрнутый в натуральный и мягкий ситец. Девушка, с чьей уверенной и с тем же невероятно женственной рукой убийцы я был вынужден соприкоснуться, не возражала. Чему я в тот момент позавидовал – её выдержке! Да, это был тот самый, очень редкий тип женщины, способной подобно воплотившейся в ней Афродите удовлетворить любого мужчину и даже Олимпийца, введя его в тот самый наслаждений рай, и с тем же, с неотвратимостью фатума в руках Немезиды покарать любого, будь то смертный, герой, или сам Зевс.  

-Оставь себе! – С лёгкостью поделилась она со мной своим орудием убийства и с грациозностью прекрасной фурии выпорхнула из подъезда в сумрак надвигающейся ночи.

Остался я в живых благодаря тому, что буквально через минуту на меня наткнулся Жека – дружок моего братишки, вышедший от него из нашей квартиры. Его отец работал водителем скорой, часто паркуя свой краснокрестовый рафик у своего дома – в нескольких подъездах от нас. Спасал мою жизнь всё тот же хирург – давний друг Семьи и бабки. Чья в ту ночь всё же удача, а не опыт, была на его стороне – на моём сердце были более травмированы его мышцы и нервы, нежели сосуды и клапаны.

Когда меня триумфально, подобно величайшему военному трофею местного хирурга-императора, вывозили из операционной, нам на встречу, на хромой каталке, толкали мою бабку…

Разумеется, что моё, заточкой придержанное на несколько минут от бега по кругу жизни сердце, остановило, подчиняясь пророчеству-проклятью, и её «пламенный мотор»! Который, как его потом, усердно и настойчиво, и не пытались реанимировать, больше не запустился. Вот так я и стал, в глазах Семьи, подглядывающего ими за нами ада, главным виновником смерти бабки. И плевать, что на момент её сердечного приступа я физически уже был в коме – трансцендентные ощущения родственничками сфер потустороннего Бытия, убеждали их в моей непосредственной причастности к преждевременной кончине бабки.  

Откровенно говоря, стойкое чувство соучастника бабкиной смерти чертовски часто посещало и меня самого, не знавшего тогда о наложенном на неё проклятии головы Пророка… Что ж, наше коллективно-семейное бессознательное, захватив всех нас в свою паутину сверхбытия, никому не делало исключений – никого не оставляло в покое. 

Гордость своего папеньки был копией нашего деда в молодости – такой же невысокий, вертлявый, но с жилистым и цепким стержнем внутри себя, через чур напористый и самоуверенный, но прекрасно чувствующий рамки дозволенного с теми, кто выше тебя по статусу и авторитету, с бегающими глазками не от нервного напряжения, а по причине разглядеть тебя всего – все твои недостатки и угрозы для себя. Что его сильно отличало от деда, и это сразу бросалось в глаза, так это то, что он визуально был существеннее светлее и дёрганей патриарха нашей Семьи, а в смысле характера – его выдержка была ни к чёрту.

-Куда мне ехать? – Потерянное время кузена меня нисколько не интересовало.

-Сперва меня до дома подвезёшь, а то я здесь без тачки из-за вашей конспирации! – поставил он тут же условие, выпячивая свою важность.

-Ни фига, - отрезал я и стал потихоньку сдавать назад.

-Ублюдок! – прошипел родственничек, разрываясь между дверцей отцовской тачки и остающимся незапертым гаражом.

Я поддал газу.

-На дачу к Идке! – выдал он, оставленное ему для меня сообщение и, отцепившись от заблокированной дверной ручки, в сердцах пнул по бамперу машины. – Козёл! – получил я от него напутствие, растворившееся вместе с ним в поднятой мною пыли.

Идкин дачный участок, как он официально числился в поземельной книге, на деле являлся полноценной загородной усадьбой, построенной на деньги деда и оформленной на основании подложной документации, состряпанной её любовником из налоговой. Километрах в двадцати от города, на просторном откосе, нависающем над зажатым между заснеженными даже в летний зной горными хребтами озером-водохранилищем, загородный дом тётки утопал среди могучей многовековой арчи и другой дикой, но искусно ухоженной флоры предгорий Тянь-Шаня. Удача покупки столь шикарного куска природы за дёшево и без конкуренции, заключалась в том, что добраться туда, с близлежащей просёлочной дороги, можно было лишь по узкой горной тропинке. Поэтому, чтобы построить там что-то более-менее приличное для комфортного отдыха – не было и речи. Но не для Семьи, в распоряжении которой были подневольные и всегда голодные солдаты – предоставленные отцом, и безработные крестьяне из разваливающихся по всей округе колхозов и совхозов – нанимаемые дедом. Надсмотрщики же из уголовного мира (привлечённые дедом за неимением других лиц, из принципа не занятых официальной трудовой деятельностью во имя налогов и процветания госаппарата, ментов, прокуроров и тюрем) были прекрасным стимулом к сверхнормам и бешеным темпам работы.

Как только я подъехал к воротам, преграждающим путь к тёткиным с её любовником владениям, ставшими на время запретной территорией Семьи, ко мне из темноты подошли два «бойца» дядьки Славки. Посветив мне в лицо фонариком и узнав меня, впустили вместе с иномаркой вовнутрь.  На подъезде к дому и рядом с ним я приметил не менее пяти-шести машин, среди которых была и отцовская.

-Всё ещё отстаёшь от родителя своего? – подколола меня Голова.

-Но не так далеко, как ты от своего тела, - парировал я, заперев за собой универсал с оставленным внутри него Пророком.

На широкой, в несколько гранитных ступенек при входе в двухэтажный роскошный особнячок, меня встретили ещё двое мордоворотов из той же шайки старшего дядьки. Что ж, такими темпами насыщения этих горных пейзажей уголовниками, данный уютный уголок очень скоро превратится в исправительную колонию. Ох, напрасно дед соглашается с тем, чтобы привлекать к караульной службе бывших зеков. И дело здесь не в том, что они не справятся с охраной вверенных им объектов и персон, наоборот – никто иной, как бывшие заключённые способны предвидеть опасность вторжения, но вот чрезмерное их скопление в одном месте – пища для размышления и подозрений и ментам, и конкурентам, и всем остальным.

Гостиная, кухня и другие помещения первого этажа, погружённого в полумрак, визуально и на слух были пусты, поэтому я сразу направился в подвал особняка, выбитого в скале. По мере моего спуска в огромный каменный мешок, стали слышны множества голосов, перебиваемых своим же глухим эхом. Каменное подземелье, с высокими бетонными потолками, было разделено на несколько помещений: винный погреб, холодильная кладовая для продуктов, прачечная, ещё пара запертых массивных дверей, и в самом конце – просторный холл с тёмным мраморным полом и большим камином в самом дальнем углу. Тяжёлая мебель из красного дерева, пышные шкуры на полу и массивных скамьях со спинками, прохладный природный камень стен… Нехило же наш полковничек-налоговик, любовник тётки Идки, на списывании налогов поднялся! Да и фетиш у него какой-то странный – рыцарско-феодальный, что ли – вон, сколько мечей, аркебуз, доспехов и прочего средневекового барахла тут расставил, да понавешал! Право, не тётка ведь во всё это наряжается!

В этом бункере, заточенным под рыцарский замок, я был впервые, а в самом доме, и то – не пересекая его прихожей, всего раза два. Живут же люди – голыми задами в доспехи окунаются!..

-Привёз?! – из одного из больших и деревянных, наполненных парчовыми подушками кресел, окликнула меня бабка Луизка.

-В машине оставил, - отмахнулся я, проходя поближе туда, где кучковалось народу побольше.

На полу, в плотном окружении мужской половины Семьи, валялся один из мелких подручных деда с погонялом «Илон» (узб. змея). Вот что-что, а с кликухами сидельцы угадывали похлеще любого психоаналитика! Человеческое в мордочке змеёныша Маратки, то есть в Илоне, выдавали лишь его поломанные, но всё же остающиеся далеко оттопыренными уши, свидетельствующие о его страстном увлечении борьбой. Слыл жилистый и вёрткий узбекский Змей не только доминирующим в партере скользким для многих своих противников борцом, но и поразительно изворотливым в разного рода делах прохвостом – будь то бизнес, криминал или ещё какая утряска проблем и конфликтов, правда, в более приземлённых сферах социума. Если говорить на современном языке свободного предпринимательства, то Маратку Илона дед использовал как временного рабочего, по мере надобности – разрулить мелкие, но неприятные ситуации с местной, плохо понимающей русский язык публикой на подножном корме, или же наладить с ней деловые контакты, короче – объяснить тёмным дехканам (узб. крестьяне) за «авторитет»…

И в данный момент с «авторитетом» Семьи столкнулся сам Илон, притом – всем своим стойким и закалённым организмом. Сломанные рука и нога изменника, говорили о серьёзности предъявленных ему обвинений. Гад ползучий удивил многих – даже я проглядел его, тёршегося, если напрячься и припомнить, всё это время между дружками дядьки Славки, совершенно ни у кого не вызвав подозрений.

Из разговора вокруг импровизированного лобного места я узнал, что товарищ отца, Димка Пиёз (узб. лук. Часто корейцы в бывшем Союзе и после занимались, ко всему прочему, успешным выращиванием лука) – как многие, за глаза, его собачили – отправился вместе с дядькой Сашкой за Сухрабом, отцом того самого Чёрного. Если женщины Семьи, в поисках истины, доминировали в абстрактных образах мышления, то её мужской части необходима была кровь противника. Разорванная плоть раненной жертвы, истекающая соками жизни – вот тот самый элексир для работы мозга и интуиции гендера превосходства! Кто из этих волчар, окруживших корчащегося от боли Змеёныша, не хотел бы вцепиться своими клыками в его переломленную голень, аппетитно торчащую из разорванных штанин?! Да, Мартка Илон с потрохами сдал того, кому продался, для кого следил и кому доносил о членах Семьи, их делах и передвижениях – Сухраба. И нет – своим признанием право на жизнь он не заслужил, максимум – скорую смерть, без дальнейших пыток.

Как оказалось, отцу со своим другом-пиратом даже не пришлось доезжать до места жительства бабки Луизки – люди Димки, прикрывавшие на второй машине их «автотыл», вычислили слежку за ними уже на полпути. На одной из заправок по пути их следования, как и было между ними обговорено заранее, Димка пересёкся с одним из своих бойцов, который уверенно указал на скромно приютившуюся у людной обочины тачку Маратки Илона.  Гадёныша, мелкого, но злобного и ядовитого, там же, без шума и пыли, повязали. Драндулет его, наружности старой восьмёрки, люди Димки взяли себе в виде оплаты, а отец со своим верным напарником и с приятным уловом в багажнике, отправились в обратный путь.

Пока я, сумев выудить минимум, но вполне достаточной для общей картины информации из своих родственничков, бродил по просторному и ухоженному подземелью в поисках воды или хотя бы каких-нибудь напитков, не содержащих алкоголя, и краем уха прислушиваясь к дальнейшим обрывистым и трогательным речам кающегося перебежчика, подвезли отца Чёрного. Выцепили Сухраба Башку именно там, куда навели общие в городе связи – в уютном домике у любовницы. Потревожить незамужнюю женщину пришлось, правда, обмотав рожи позаимствованными в тёткином доме платками, дабы лишить мадам возможности опознать похитителей её благодетеля. Неуверенно шлёпающий по прохладному мрамору босыми ногами местный проныра Сухраб, был в одних, но воздушно-просторных семейных трусах. Отцовский дружбан, ведущий его под стянутые за спиной руки, был его глазами, завязанными какой-то тряпкой. Плотно забитый в рот пленника кляп, мешал тому нормально дышать, заставляя смешно шипеть и пузыриться основательно разбитый в кровь нос.

-Пипец дерзким оказался, - весело прокомментировал поведение обладателя расписных труселей Димка, подведя того к ожидающей их публике. – Сашке вашему знатно в глаз съездил!

-Давай его сюда, - распорядился дед, указывая на место рядом с его подельником.

-Встал на колени! – приказал Димка своему пленнику, подтащив того на лобное место и развернув его лицом к общественности. – Ну! – Увесистый подзатыльник уверенно подкосил ноги горе-любовнику, услышавшему знакомый дедовский голос и решившему ещё раз поупрямиться.

Вначале мой отец сам, своему бывшему товарищу юности, вытащил изо рта кляп, и почти в самое его ухо сдержанно-зловеще спросил:

-Ты понимаешь, почему ты здесь?

-Да потому, что все вы здесь полные идиоты! – заверил всех присутствующих Сухраб, сразу после того, как только прокашлялся и прохаркался сгустками крови, забившими носоглотку. – А ещё – покойники! – Подлипала высшей категории, поверивший в себя и свои связи, построенные на прислужничестве местной власти и элите, зло и вполне надменно рассмеялся над теми, кого пока не видел из-за повязки, но о ком верно догадался.

К нему для расправы попытался подскочить дядька Сашка, спустившийся из кухни со льдом, прикладываемым к подбитому глазу, но его успели удержать и усадить на диван к женщинам.

Отец, презрительно ухмыляясь, грубо стянул повязку с глаз Сухраба на шею.

-Спрашиваем всего один раз, - сообщил он решившему побыковать допрашиваемому, кивком головы указав на от души покалеченного и распластавшегося рядом его сообщника. – На кого, против нас, работаешь ты?

-Да пошёл ты!..

Удар метровым прутом сзади по ляжкам, приспособленным для подобных экзекуций из толстенного провода с медной начинкой в несколько жил для удержания высоких напряжений, опрокинул Сухраба мордой в пол. Связанные сзади руки не позволили смягчить падения волосатой тушки. Закрепил наказание за неправильный ответ, разошедшийся на славу дядька Славка, ещё парой нравоучительных ударов. Сухраб выл и извивался в своей, засочившейся из рваных на плотных ляжках ран и в смешавшейся с ней крови своего подельника.

-Суки! – снова выкрикивал допрашиваемый не то, что от него требовалось. – Суки!..

Неправильный ответ только раззадорил дядьку Славку, обрушившего теперь силовой кабель, в прекрасно лежащей в руке изоляционной оболочке, на пятую точку Сухраба, разорвав на том не только мягкую плоть, но и яркую хлопчатобумажную ткань труселей. Следующий удар, насколько я был в курсе одних из методов допроса членами Семьи, придётся уже по голени перевернувшегося на спину, но продолжающего упорствовать полуночного «гостя». Думаю, большую берцовую кость, знающий своё дело дядька, перебьёт с первого же удара. Я вдруг вспомнил, как когда-то, много лет назад, дед, таким же – толщиной чуть ли ни в два пальца кабелем, целясь по скакательным суставам разбушевавшегося перед самым своим закланием праздничного блюда – «приземлял» почти взрослого бычка. Технически это не был рыцарский рубящий удар мечом или боевым топором. Даже более лёгкой плетью стегали иначе. Удар многожильным и упругим кабелем наносился особо – с оттяжкой на себя. 

-Какой тут у нас принципиальный перевёртыш нарисовался! – возмутился дядька Славка, осознав, что расплывшийся на половину его лица позорный фингал не стереть уже никаким льдом. – Дай, я сам этого козла вонючего хрястну!

«Хрястнуть!» — вот то самое слово, рождённое конечным эффектом излюбленного орудия наказания в Семье.

-Отвали! – Старший брат не был намерен делиться. – Моя очередь! Ты уже поразвлекался! – Он показал на стонущего и тяжело дышащего Илона, распрямляя немного погнувшийся кабель.

-Дебилы! – Продолжал геройствовать Сухраб. – Вы даже не представляете…

-Он один раз, когда выпил больше обычного, хвастался мне, что знает, кто вашу мать откопал! – выдал подручный Сухраба, уже достаточно поломанный для откровений, в надежде накидать компромата на старшого, достаточного для откупа своей никчёмной жизни.

-Вот на хера, а?.. – не успел задаться вопросом местный ублажатель потребностей элит, как тут же попрощался с целостностью своей правой голени.

Думаю, если бы младший братишка, метнувшись, любезно не приподнял за лодыжку ногу допрашиваемого, то эффектно переломить обе кости у старшего бы не получилось. Но, кто я такой, чтобы давать оценку профессионалам своего дела?!

Сухраб, получивший возможность рассмотреть собственную грязную пятку благодаря самому что ни наесть открытому перелому своей мясистой рульки, завизжал недобитым кабанчиком на бойне. Искушённый в подобных действах народ весело загоготал, довольный забавной картинкой и качественным звуком. Со стороны казалось, что собравшимся здесь важны были ни ответы на вопросы, а боль и страдания допрашиваемых. Ну, что тут сказать: чьи-то душевные потребности удовлетворяет и подвигает к дальнейшей жизни искусство, наука, религия или какие другие ценности человеческого существования, а вот для многих истинных членов Семьи их экзистенциональной пищей была Месть, требующая на свой жертвенный алтарь своих врагов и предателей, их мучения, их боль и страхи! Ибо человек, покусившийся на благополучие Семьи - не достоин ни понимания, ни тем более сострадания! Так дай же своим недругам, да с надбавкой то, чего они желают тебе! В мире хищников способен выиграть лишь суперхищник!

-К чёрту вас и… её, суку! – сквозь скулёж и судорожное дыхание выскребла из себя жертва. – Лейла Хакимова – она на вас зуб точит! А вы, ушлёпки, знаете, кто она такая?!

-Знаем, шакал! - заверил его дядька Славка, с энтузиазмом футбольного Страйкера пнув того по покалеченной ноге.

-Кто ещё из местных, кроме тебя и говнюка рядом с тобою, повязан с этой бабой, или её людьми, если при ней есть такие? – продолжил допрос отец, когда Сухраб немного поутих после пинка, приведшего его рану к ещё большему разрыву и оголению переломленных костей.

-Начальник милиции Иргашев и председатель суда Нарбаев – в хороших с ней отношениях, - с большой неохотой, но всё же выдал отец Чёрного. – Но это я их с ней свёл. Мутит ли она с ними против вас – без понятия. – Сухраб облизал обескровленные и высохшие губы. – Дайте воды, что ли, глотнуть.

Дед кивнул своему младшенькому и тот, достав из потеющего в его руках пакета кубик тающего льда, сунул тот усатой жертве в пересохший рот. Затем, вместе с отцом, они усадили всё ещё связанного пленника на пол, подтащив, как мешок с навозом к ближайшей каменной стене.

-У неё свои методы добиваться намеченного - странные и… мерзкие, - продолжил Сухраб, жадно разгрызая замороженную воду и корчась от боли в потревоженной ноге. – Навряд ли наш главный мент и судья нужны ей для дел, так - для понтов на месте… Перевяжите ногу – я кровь теряю!

-Чем быстрее повинишься, тем скорее наложим тебе жгут, - отец, с непроницаемым лицом озвучил условие по получению первой медицинской помощи в условиях, приближённым к боевым.  Его непримиримый ещё со школьной скамьи соперник, уставился на него с нескрываемой ненавистью. Мне кажется, что моего родителя, по отношению к своему личному врагу, мучило одно – что окончательная точка в их многолетней вражде не ставится им «один на один». – Так кто кого обгонит, вытекая из тебя – твой трындёж или твоя мокрота?

-Да пошёл ты!

На мгновение даже мне показалось, что Сухраб предпочтёт сдохнуть, чем в последний раз уступить тому, кто когда-то был ему даже другом. Должен признать, что индивидов, подобных сегодняшнему нашему «гостю», в мире людских организмов встретишь очень редко. Волевой интриган – вот, наверное, самое короткое определение характера и поведения этого двуличного, но напористого человека. Не зря ведь на него, за столько лет, не нашлось ни одной клички ни у его врагов, ни у его друзей. Впрочем, жить хотят все, и выход из смертельной ловушки ищут даже инфузории…

Дед, прикурив ещё одну сигарету, протянул её пленнику в знак некоего примирения. Представляю, сколько внутренних сил ему требовалось, чтобы не забить прямо сейчас этого доносчика в кровяной фарш.

-Многие, в том числе и те, кого я с ней свёл по её же просьбе, уверенны в том, что она подбирается к нашему уважаемому Юсуф-Катта (катта, узб. – большой), и даже она сама ненавязчиво подогревает эти слухи. Но это не так. – Сухраб, делясь с нами тем, что нас интересовало, жадно затягивался фирменным табаком между выталкиваемыми из себя словами. Юсуф-Катта как раз и был тем самым коронованным ещё при Союзе вором в законе, посаженным блюсти интересы криминала в наших краях. – Всех вас, уголовников воровской чести, скоро сметут подчистую! И без участия сестры Самого!  – Сухраб, докурив, хрипло рассмеялся. – Под вами уже не осталось почти ни одной «чёрной» зоны – вам это ни о чём не говорит?! Всё меняется, и не в вашу пользу! – Но оценив всё более расплывающимся взглядом размеры лужи крови, вытекающей из его изуродованной ноги, далее он решил говорить по существу: - Короче, как я понял, у вас есть то, что ей позарез нужно. По всей видимости, она наверняка не уверенна у кого находится интересующая её вещь, а то бы уже давно перевернула вверх дном любую вашу квартиру или дом – на это у неё и власти, и нужных людей найдётся с избытком! Поэтому, как только ваша Семейка облажалась с Лёнькой – самым адекватным, кстати, из всех вас – она наказала не спускать с вас глаз, особенно если кто-то намылится из города по направлению проживания этих двух. – Он, по отдельности, указал на восседающих в роскошных креслах бабку Луизку и сестру её Ханну.

-Ни хера себе у вас там организация! – Ядовито, с оскалом гиены, заметил дядька Славка, с нетерпением постукивая своей идеальной дубинкой по широкой ладони. – Получается, что квартиру отца пас не только этот гадёныш? – Дядькина дубинка указала на Илона. – А клялся, что всё нам рассказал…

В глазах  Маратки Илона, обделённого кусочком льда и сигареткой, читались ужас и непонимание.

-Этот ишак о других в душе не чуял, - пояснил Сухраб.

-Это были люди дяди Лёни, - догадался я.

Они всегда были у нас на виду, вынюхивая всё о кончине своего центуриона! Из-за них Семье пришлось сутками держать при себе не менее дюжины бойцов местного криминала.

-Точно! – теперь уже предельно ехидную улыбку скривил на своём бледнеющем лице Сухраб. – Как только вы замочили командира этих бывших вояк, то я сразу же предложил им кооперацию против вас, на что они сразу же согласились. В реальную суть моего с Лейлой Хакимовой дела я их не вводил, предложив им в начале, по возможности, следить за самыми… ведущими из вас. Этот, - он кивнул на Муратку, - отвечал за твои передвижения. – Сухраб не пожалел остатков вязкой слюны, чтобы презрительно сплюнуть её в сторону моего отца. – Но что-то мне подсказывает, что всё же стоило бы всё же поднапрячься и найти ещё подходящих людей для слежки за твоим ублюдком и вашим хромым дурнем. – Он, пожав плечами, глянув на меня и дядьку Сашку. – Оно ведь как - если решился играть по-крупному, то будь готов уже изначально выложить на стол самые высокие ставки, - посетовал на свой промах Сухраб, проморгавший «тёмных лошадок» за игорным столом, оказавшимся для него чересчур большим.

-С кем лично из Лёнькиных ты контактировал? – спросил отец.

-С Женей Офицером и с этим… Дамиром, кажется…

-Они точно ничего не знают про Лейлу Хакимову и её интерес к нам?

-Только не от меня, - заверил, напрягшись из последних сил, Сухраб. – Чёрт… - Ему становилось плохо на столько, на сколько крови натекло вокруг него. В отличие от его шестёрки, Маратки Илона, у которого в придачу к ноге была сломана рука и куча побоев по всему телу, у здоровенного Сухраба был разрыв вены.

-Сейчас перетяну тебе ногу, - пообещал отец, и даже сделал вид, что снимает свой ремень, хорошо подходящий для роли жгута. – Мы знаем, что нашу мать откопали по указанию Хакимовой, а кто именно это сделал?

-Не скажу… - через посиневшие губы мертвеца, упрямо выдавил из себя Сухраб. – Сдохну, но не скажу. – Он попытался едко улыбнуться.

-Сын это был его, Чёрный, - сообразил я. – Каким бы отмороженным у него не был, но всё же – сын. Поэтому и не сдаст его, - я, с доступной мне мимикой укора поглядел на своего отца.

-Вот, ведь… гадёныш… - Наградить меня миной презрения и ненависти у заботливого отца уже не хватило энергии крови в мимических мышцах лица. 

-Что ж, зато от варикоза уже не сдохнешь! – пообещал дед почти истёкшему кровью допрашиваемому и махнул головой своему старшему сыну.

Дядька Славка, под весёлый гогот окружающих на шутку деда, одним верным ударом перебил горло Сухрабу, пытавшемуся в этот момент наглотаться воздуха над собой. Маратку Илона, тем же кабелем, добил дядька Сашка, смешно скача над своей извивающейся и живучей жертвой, в попытках уберечь свою простреленную ногу от лишних нагрузок.

-Этот идиот, все его подручные, как и его позорный вытравок – сраные исполнители в тёмную, - выдал своё, вполне трезво звучащее резюме дед. – Смысл затеянной с нами игры знает только она сама – грёбанная Лейла! Но ублюдка этой мрази, за то, что он сделал с телом вашей матери, и твоей бабки, надо будет обязательно наказать! – Более менее спокойный до этого момента дед заскрежетал зубами, а его зрачки, прямо у всех на глазах, потемнели словно под напором демонических сил. – Голову они ей, мрази, отрезали, прямо в её гробу! А её платком, с её головы, ножи свои обтёрли!.. Наказать всех, кто с выродком этой падлы дохлой надругался над ней и её могилой!

-По-любому покараем, - согласился и пообещал деду отец, наделённый из всех мужчин Семьи более холодной и рассудительной головой. – Но не будем ставить в приоритет догонялки с его шизанутым сынком и тем… или теми, кто ему помогал с телом матери. Сейчас важно понять, что нам делать с этой тварью, Лейлой…

-Я прямо сейчас хочу порвать того, кто отрезал голову вашей матери! – зарычал дед, трясясь под напором неконтролируемой мести всем телом. Трезвость мышления, ведущая к поступкам обдуманным, его покинула окончательно. И плевать, что в данном случае или в каком другом, жажда сиюминутной расправы может повредить или даже разрушить жизненно важное дело – удовлетворение инстинкта кровавого возмездия напрочь затмевало глаза у некоторых членов Семьи. Злая ирония была в том, что тот же дед прекрасно понимал ситуацию, расклад сил, но вдруг – бум! И то самое: хочу крови, здесь и сейчас!

К деду подошла бабка Луизка и успокаивающе погладила его по спине.

-Пойдём, посидишь с нами, - позвала она его присоединиться на диван и кресла к женской половине Семьи. – А мальчики пока начнут здесь всё прибирать за собой.

Вот оно – сублимация льда и пламени – защитный от недопустимых глупостей механизм Семьи.

Ко мне же подошла Ханна.

-Пошли, Альбертик, принесём Голову… 

Меня же наш географ заинтересовал своей личной библиотекой, когда на один из уроков он принёс книгу Фрейда «Введение в психоанализ», изданную совсем недавно, после её долгого запрета в стране карающей психиатрии. Понятное дело, что знаком я был с этим мистиком бессознательного лишь по ссылкам на его работы и высказывания у наших, советских, мастодонтов химического купирования нервозов. В плане некоторого понимания внутренней сущности человека мне был ближе Юнг, так же ранее запрещённый, но на одну книжицу от которого, успевшую издаться ещё в 1920-х, изрядно потрёпанную и без нескольких страниц, я случайно наткнулся на барахолке в Ташкенте.

-Только поняв себя, мы в состоянии понять и принять других! - категорично заявил тогда Рагимыч, потрясая перед нами Фрейдом, будто кто-либо из нас, завтрашних выпускников, имел хотя бы малейшее представление о неофрейдизме. - Только доверяя друг другу, мы сможем построить общее для нас будущее, где каждый из нас будет чувствовать себя своим, но тем не менее - свободной личностью! - вдохновенно закончил он свою получасовую речь социального реформатора на уроке землеведения.

До этого он пытался нам объяснить то, как выстроенный в ту или иную идеологическую структуру социум подавляет индивидуум, упёршись, таким образом, в своих выводах в идеи Эриха Фромма, одну из книг которого я прочитал в одолженном мне «самиздате». «Знай врага в лицо!» - принимал я в тот отрезок времени данный девиз близко к сердцу, поэтому вдумчиво изучал происходящие в человеке психические процессы, определяющие его действия.

-А вам не кажется, что уже в самом слове «Перестройка» заложена невозможность изменения существующего строя, - возразил я, закинув наживку вовлечённости в надежде получить доступ к библиотеке начинающего революционера-психоаналитика. – Перестраивается фасад власти, а её фундамент остаётся прежним. А что-то новое возможно построить лишь тогда, когда старое будет разрушено до самого основания. А принимая во внимание то, что на формирование личности не последнюю роль играет фактор социального устройства, которое всё ещё остаётся прежним, то… мы всё ещё бегаем по замкнутому кругу.

Про «успехи» перестроечных реформ мне не надо было вычитывать из газет в виде прорывных технологий надоев прямо в полях, и о наколотом в шахтах угле современной киркой, надёжно вылитой с помощью центробежного литья; так же телевизор, с его двумя каналами, рапортующими голодному населению о неминуемом увеличении внутреннего валового продукта, нисколько не внушал доверия к скорым переменам, которые настойчиво требовала рок-группа «Кино» с пост-панковским настроем. Мне хватало моих наблюдений за тем, как Семья в то время без особых усилий подстраивалась под политику «новых веяний и преображений» государства к лучшему. Но получалось всё наоборот – как рапортовали дела Семьи – чиновники и менты продавались охотнее, криминал обрастал влиянием и уважением в обществе, а свободу население получило лишь в просмотре порнухи, в подслушивании современной музыки и в причастии себя к прочим культурным ценностям Запада, но ни как в доступности власти для простых смертных.

Идеалисты же, подобные нашему географу, на то и идеалисты, чтобы самозабвенно верить в самое лучшее для человека, даже тогда, когда большинство из этой человеко-массы не то, что не понимает его идей о всеобщем счастье, но даже сам смысл «счастья» не осознаёт. Ибо в большинстве своём человек – стадо, ждущее от своих пастухов лишь сочного выпаса для своих тушек и благосклонности надзирающих за ними к их потребностям регулярных случек. И такие вот «географы», с жаждой знаний не только диалектических, но и духовных, метафизических, стадам лысых обезьян абсолютно не понятны. Нет, некоторое представление о Бытие и структуре ареала своего обитания – слава эволюции и дарованным ею рефлексам - хомо сапиенс имеет, но вот швырнуть яблоком в квантовую физику, или нащипать с ангелочка перьев для записи гимнов – здесь расширение Вселенной в их сознании зашло в глухой тупик. В данный момент мы не будем гадать каким способом материалисты наследуют уровень наивысшего интеллекта (лично я бы в этом случае применял не прогрессивную шкалу, а разделил бы «венец» мелового периода на абсолютно разные группы по структуре мышления и присутствия сознания), и тем более пока не станем вникать в процесс библейской «избранности»; но если бы наш географ позволил себе задуматься о столь редко встречающихся у среднестатистического человека дарованиях то ли от Природы, то ли от Бога, то ли от всего этого вместе взятого, то пыла бы у него, бороться за счастье для всех и вся, заметно поубавилось. А там, смотришь, то и пожил бы подольше, а не до своих тридцати с хвостиком…

Ответить ему мне на мой грубый социальный пессимизм, ограничивающий развитие личности, не дал звонок на перемену. Он терпеливо ждал, пока все мои одноклассники, собрав свои сумки и дипломаты, не покинут его класс в поисках следующего предмета. Я, вполне удовлетворённый своим хитрым манёвром завоевания симпатии, тем более не торопился.

-Не думал, что именно ты… - Мягкой и белокожей, но чёрно-волосатой рукой географ потёр лоб под густой и кучерявой шевелюрой. – Хм, настолько интересуешься психологией. Вернее, кто-то из вас всех здесь, вообще… - Он указал на пустой класс.

-Интересоваться-то можно, но вот чтобы удовлетворить своё любопытство – здесь засада с источниками знаний, - посетовал я, тщательно сформулированным заявлением на несовершенство мира. – У Юнга, которого мне удалось достать, и у того с корнем вырвано несколько страничных мыслей – видать, кто-то скурил их вместе с махоркой.

Многие, наделённые гибким умом выше среднего, обожают нестандартный юмор, поэтому и наш Рагимыч не смог не удержаться от улыбки, а следовательно, и от дополнительной симпатии ко мне.

-Я с Юнгом тоже познакомился в твоём возрасте, - поделился он со мной. – Правда, в оригинале, на немецком.

-Ого! – заставил я себя восхититься, ибо для лести не существует никаких моральных преград у тех, кому она адресована. – Ваша мама… - Скрывать то, что я был не в курсе о национальной принадлежности его родительницы было глупо – моя матушка была с ней знакома и он, думаю, об этом знал, так как не заметить главную блондинку нашего города, тем более члена Семьи, было просто невозможно.

-Нет, нет! – весело запротестовал он, и, обведя указательным пальцем горбинку на своём носу, выдал семейную тайну: - Отец - он превосходно владел идиш, а значит и немецким, к тому же был психиатром в нашей городской поликлинике. До высылки сюда практиковал в Ленинграде, познакомившись уже здесь с моей матерью, - ненавязчиво похвастался мой, уже ставший старшим, товарищ.

-Надо идти, скоро урок, - показательно засобирался я.

-Конечно, конечно! – согласился географ и, с некоторой, как и положено заминкой, предложил то, на что я и рассчитывал: - Если у тебя и вправду такой интерес, то можешь взять и почитать. – Он протянул мне Фрейда. – Вернуть, как прочитаешь, можешь мне домой, если хочешь. Книг у меня хватает – есть из чего выбрать!

-С удовольствием!

-Адрес дать?

-Не стоит, - заверил я его. – Я знаю, где вы живёте. 

Если философствующий романтик, вынужденный преподавать школоте географию и историю, получил в моём лице долгожданного ученика для выражения своего мироощущения, то в моё распоряжение досталась вся его семейная библиотека, которую начал собирать ещё его отец, ну, и прекрасный в довесок к ней собеседник. Мать его, вместе с которой он жил в большом родительском доме, женщиной оказалась милой и внимательной, с удовольствием поила нас чаем, угощая сладостями и выпечкой.

Одним летним вечером, когда аттестат у меня уже был в кармане, и я готовился к моим тогда первым вступительным экзаменам в юридический, мы сидели с Рагимычем у него на террасе и обсуждали одну из прочитанных книг Ницше. Мой бывший уже учитель спорил больше с самим собой, ну и с самим автором-сверхчеловеком, заявлявшим о себе как об «Антихристе». Но, по-моему, правильнее будет сказать о нём, как об «антихристианине», а в более широком смысле – «антирелигиозном, антифилософском, антикультурном и т. д. сверхчеловеке». Проблема была в том, что большая часть современного человечества всегда будет чьей-то: христовой, мусульманской, иудейской, эпикурейской, ближе к Сократу или Платону, марксистско-ленинской или монархической, будет отстаивать или Достоевского или Солженицына, цитировать Шекспира или Высоцкого, размышлять о Рембрандте или Чёрном квадрате, ибо гоминид – существо исключительно стадное, а так как в настоящее время мозг хомо сапиенса увеличился раза в три, развив префронтальную кору, но сам он лишился возможности в сплочённом групповом режиме скакать по прериям за добычей и от хищников, то вынужден по природе своей собираться в коллективы по интересам. Поэтому и будет человек разумный, но всё ещё гоминид, сбиваться в шайки, родственные связи, кланы, племени, этносы и расы, нации и государства, маршировать во славу социалистов, фашистов, монархов и прочих вождей, вдохновлять себя священными писаниями Заратустры, Иеговы, Будды и даже поделками их пророков, короче, стараться изо всех сил быть причастным к чему-либо, дабы не остаться одному на растерзание хищнику, сверхчеловеку.

Рагимыч же, человек не только образованный, эрудированный и с IQ значительно выше средней нормы, но отравленный геном морали и человеколюбия, активно не соглашался, понятное дело, с «сумасшедшим» Ницше. Своему бывшему учителю я не возражал, впрочем, как и самому Философу, догадавшемуся о сверхчеловеке и осознавшему его духовно-хищническую сущность, и не сумевшего пережить этого откровения, а до животного ужаса испугавшегося его и, удирая от проснувшихся в нём первобытных страхов, угодившего под конец жизни в среду обитания безумия. Что поделать – духи прошлых поколений и их первобытные страхи будут в нас, в ядрах наших генов непременно разбужены и явлены нам, если наша настойчивость в поисках духовных начал человека разумного не будет вовремя нами самими в нас обуздана.

-Миша, ты лучше расскажи про гостью нашу недавнюю, - посоветовала мама сыну, своему разбушевавшемуся в поисках абсолютного для всех человеков счастья, расставляя пиалы среди распахнутых знаниями книг и личных заметок в блокнотах и на отдельных листах. В её интонации ясно слышались нотки тревоги и озабоченности.

-Ах, да, это! – Беззаботное восклицание Рагимыча также таило в себе напряжение, что всегда проявлялось в зачёсывании назад своей пышной шевелюры всей пятернёй.

-Я, признаться тебе, Альберт, вначале приняла её за твою бабушку, правда, когда она помоложе была, или родственницу вашу какую – так сильно она была похожа на ваших женщин со стороны твоего отца, - поделилась хозяйка дома своими наблюдениями.

-Бывает, - согласился я, не придав тогда значения странному портретному сходству. – Мою маменьку, вон, до сих пор с Мерлин Монро путают, что не нравится папеньке, вынужденного, время от времени, кого-нибудь наказывать за неосторожные взгляды в её сторону, - поделился я «трагедией» родителей для смеха.

-Это – да! – рассмеявшись, подтвердила женщина городские хроники жарких водевилей, где вместо танцев – мордобой. – С тех пор, как твой отец привёз сюда Линду, его ревность только окрепла. – Хозяйка разлила всем чаю. – Но в этой «мадам» было не только внешнее сходство…

-Короче, - собрался с мыслями Рагимыч, - она намекнула на своё родство с моим отцом, а не… с тобой, как ни странно, Альберт. – Он криво усмехнулся шутке и глотнув горячего чаю, обжёгся. – По большему же, она лично хотела удостовериться в этом. Она показала нам старинную копию - „Matrikelbuch“ - типа родословной из синагоги в городе Броды во Львовщины, но в то время, первая половина 19-го века, это была территория Австро-Венгрии, поэтому на немецком. Так там дед моего отца, Зигфрид Натанзон – родной брат бабки её матери, не помню, как там их  всех имена… То, что мой отец переделал своё имя Рахам на Рахим, а фамилию Натанзон на Натанов – я знал, конечно, но то, что это узнала эта странная женщина… Тут без серьёзных связей не обойтись…

Натанзон? – что-то знакомое промелькнуло тогда у меня в голове, но так и осталось на задворках памяти, оттеснённое увлечением изучения психических рефлексом человека.

-А в чём был смысл её… поисков дальне-родственных связей? – поинтересовался я так, между прочим, проявив внимание к озабоченности хозяев дома.

-Я так и не понял… - Наш местный Страбон, скривившись под впечатлением недавнего визита странной гости, пожал плечами.

-Она так, между прочим, поинтересовалась у нас: слово «голова» - не говорит нам ни о чём? – усмехнувшись, припомнила мама географа. – Но тут же, увидев наше крайнее удивление на этот вопрос, тут же перевела разговор на что-то другое, обыденное.

-Да, глупость какая-то, в самом-то деле! – возмутился Рагимыч, всем своим видом показывая, как ему был неприятен тот нежданный визит мутной, но влиятельной незнакомки.

-Не совсем, Миша. – Оказывается, заботливая мама моего старшего товарища, сидела вместе с нами за столом со своей чашечкой чая, чего раньше за ней не замечалось. – Вот что у меня, после этой гостьи, не выходит из головы, так это вот приговорка твоего отца в моменты его редких эмоциональных возбуждений, помнишь?

-«Heiliger Kopf!“ («святая голова!» – нем.)?! – более чем живо припомнил сын. – Ты об этом его междометии?

-Другого, связанного с «головой», у него не было.

-Это верно, - согласился сын с матерью. – Я всегда, вернее с тех пор, как увлёкся историей, считал, что отец поминает голову Дионисия Парижского, обезглавленного на вершине холма Монмартра, «горе мучеников», затем взявшего своими руками после казни свою голову, и донёсшего её, голову, до места своей будущей могилы, и проповедуя ею, головою своею, на протяжении всего своего пути в несколько километров.

-Ого! – поддержал я историко-мифические увлечения своего бывшего учителя, размышляя в тот момент, к стыду моему в свете сегодняшних злоключений Семьи, о бесспорном влиянии философских идей Ницше - лишивших «сознание» главенствующей роли в поведении человека - на весь груз «бессознательного» у Фрейда, хотя последний зачем-то отрицал эти явные параллели.

-Вышел я на данного христианского святого «главоносца», возглавляющего ни один десяток ему подобных мучеников, с нимбами вместо голов, когда листал кельтскую мифологию, наткнувшись на Дуллахана – предвестника смерти, всадника без головы, но с нею подмышкой. У меня даже сложилось тогда своё мнение, что церковное предание о проповедующей «святой голове» Дионисия позаимствовано как раз у кельтов, чьи потомки в те времена Римской империи жили на территории той самой части Франции. Хотя, весь этот образ «говорящей головы» в кельтских мифах прослеживается ещё глубже, до «культа головы», считавшейся у них, как и у многих других в то время народов – «домом души»… Но спросить у отца про его, достаточно редко произносимое им словосочетание «святая голова!», мне как-то в голову не пришло. Может, это было вроде некой идиомы, типа – «обалдеть»? – спросил Рагимыч у матери.

-Я лишь припоминаю, как он отшутился, когда я поинтересовалась у него про столь странное его восклицание: мол, он ещё от деда слышал, что его предки, если нуждались в важном для себя совете или наставлении, то должны были это спросить у некой «святой головы» - то ли у кого-то из старейшин своего рода, то ли у раввина, то ли ещё какого мудреца. – Женщина пожала плечами. – А у них уже, у потомков, так сказать, это превратилось в своего рода „Donnerwetter!“ («ни фига себе!» - нем.).

-Он так и сказал? – уточнил сын.

-Скорее намекнул, а мне такого объяснения для столь незначительной мелочи, хватило с головой, поверь. – Хозяйка подлила всем чая, улыбнулась. – Ну, вот и отца вспомнили. Прекрасный был человек, мягкий, внимательный, прямо как ты. – Мать погладила руку сына. – Правда, когда мы с ним познакомились, он был постарше, чем ты сейчас, а я, - ещё не старая и сохранившая особую привлекательность женщина, посмотрела на меня, - не на много старше тебя, Альберт… Интересно, ты так похож на Линду, свою мать, а вот твой братишка после тебя, кажется Эдик – на отца вашего, вернее – на бабку твою…

Хозяйка дома на мгновение как-то странно задумалась, сжав руку сына… А вот что мешало мне, три года назад, заметить невероятную схожесть черт лица моего учителя географии с пусть более грубым и надменным сегодняшним фейсом братишки? Даже волосы Эдика, пусть и посветлее и короче стриженные, завивались как у Рагимыча, нос горбинкой, высокий и упёртый лоб. Правда тела у нас, спасибо материнской линии, не были даже близко такими волосатыми…

-Намёк понял? – рассмеявшись, вдруг спросила мать сына, поднимаясь из-за стола.

-Что?! – встрепенулся мой старший товарищ, с трудом возвращаясь к действительности из воспоминаний, видимо, об отце.

-Жениться тебе пора! Книги твои внуков мне не нарожают!

-Мама! – Я впервые увидел, как Рагимыч покраснел. – У меня ещё полно времени, до папиного… свадебного возраста!

-Ну-ну! – весело подбодрила мать сына, направляясь в летнюю кухню. – Ты ещё у книг своих про возраст их спроси!..

Ни жениться, ни оставить после себя потомства наш географ так и не успел – после того, как меня уже с осенним призывом, сразу после смерти бабки, сослали в погранвойска, не дав в первый раз возможности поступить на юридический, его в конце зимы следующего, 1992 года арестовали, судили и закрыли. Зачистили его, как и несколько первых тогда тысяч недовольных, на волне оппозиционных и студенческих волнений сразу после прихода к власти нового-старого, но уже более озверевшего и беспринципного руководства страны. Где-то через год матери сообщили, что сын её скончался в одной из тюрем, выдав ей на руки соответствующую бумажку, но скрыв место его захоронения…

Голова в багажнике помалкивала, я продолжать рулить, не без удовольствия, признаться, обгоняя поток металлолома, ставшим более плотным на ташкентской объездной.

Глупо отрицать то, что я якобы не замечал политической активности Рагимыча в его идиллических чаяниях о торжестве демократии и братской любви между власть имущими и холопами. Я знал о его поездках не только в Ташкентский Вузгородок (самый крупный в Средней Азии), но и о его пламенных речах на слётах оппозиционных Исламу Хакимову и его политгруппировке партий – его рабочий стол, за которым мы с ним часто делились своими мнениями о прочитанном, был завален набросками к его докладам и публикациям. Пару раз я примечал среди исписанных бумаг даже длинные списки то их соратников по движению к прекрасному и яркому будущему, то врагов, наделённых, зачастую, реальной властью и возможностями лишить этих хомячков не только жизненных красок, но и самого будущего… Стоп!

Я рванул руль в право и съехал на обочину. Ташкент остался за спиной, а родные пенаты ждали меня в получасе езды по погружающейся в поздневечернии тени дороге. Опустив окно и тут же получив в лицо и в лёгкие удар всё ещё разогретым дневной жарой воздухом, я в который раз оценил комфорт наличия кондиционера. Всматриваясь в просыпающиеся огоньки близлежащего городка, я пытался восстановить в памяти один из тех самых списков единомышленников Рагимыча, занимавших ведущие позиции в их протестном движении. Помню, пара имён тогда были даже знакомы по причине упоминания их в СМИ, и среди них был… Точно – это Джахангир Махмудов, тот самый журналист и политактивист, усердно копавший под Ислама Хакимова и его сестру Лейлу-Лилит, и поделившийся этой информацией с архивисткой из нашего суда, а также сотрудничавший с племянником-бунтарём этой высокопоставленной семейки!.. И на какой клубок умозаключений мне намотать теперь ещё и эти нити обрывочных сведений?!

Как бы я ни обожал возиться в хитросплетениях судеб и интриг, не только ради забавы и утоления моего расщеплённого сознания, но и объединяя его в поисках истины в целостную конструкцию, призванную удовлетворить мои ощущения Бытия, но на данном этапе поиска миграции смыслов голова разболелась у меня не на шутку. Всё как бы сходилось, замыкаясь по отдельности в логически правильные звенья, образующие закономерную цепь событий и их последствий. В эту цепь без особых проблем можно было добавлять новые звенья из фактов, интерлюдий и даже целых судеб, а что-то подправить или выкинуть и забыть! Но вот как соединить эту цепь в единое целое, какие два звена – первое и последнее, начало и конец – замкнут эту историю, чтобы её завершить?

Закрыв окно и поддав холодного воздуха, я выехал на дорогу. Большие и мощные фары иномарки весело и надёжно освещали путь, полуслепой отечественный автотранспорт, петляющих по избитым обочинам велосипедистов и уступающих дорогу даже свету пешеходов.

-Что, головняк накатил? – сочувственно поинтересовалась из багажника Голова и тут же безапелляционно сама и подтвердила: - Головняк! – В этот окончательный диагноз Пророка входили и ужасная мигрень, и заморочки с выводами, и непонятки с намерениями анализируемых, и просто усталость от всех и поделённых себя. 

Я не ответил, пытаясь просто отключить мозг и концентрируясь на дороге, на работе мотора, подаче искусственной прохлады, разбивающихся о лобовое стекло жуков и мошек, не замечая ни голосующих путников, ни бросающихся под колёса псин.

-Это правильно! - одобрила Голова мой настрой на отрешённость, в надежде очищения мозга от негатива, вызванного переизбытком информации. – Медитация – та же молитва, а молитва – правильная молитва – единение рассудка, души, сознания, всей твоей сущности с вечным и постоянным…

-А ты сам-то молишься? – перебил я его духовные нравоучения.

Пророк затянул с ответом настолько долго, что я даже пару разу за это время глянул в зеркало заднего вида – не восстал ли он там, обретя новое тело. Я не торопил его. Мы въехали в наш провинциальный городок, не знавший и даже не подозревавший об отпущении грехов.

-Молитва действительна, когда услышана тем, кому она адресована. – Я с трудом расслышал слова Пророка, произнесённые словно в необъятную пустоту, как и его беззвучные мольбы к вечности. «Глас вопиющего в пустыне» - лучше и не скажешь, доложу я вам!

-И вот, когда ты не услышан тем, кем бы тебе хотелось, тебя услышала она – Лейла-Лилит, и пошла на твоё голос, - усмехнулся я. – Как видишь, Пророк - незамеченным ты не остался, создав Семье кучу проблем с той стороны, откуда они совсем не ждали.  

«Или в этом и был твой план», - добавил я уже про себя, вновь не в силах побороть в себе тотальную подозрительность ко всем и вся, засвербевшей во мне следующим важным вопросом: кто или что было для Лейлы-Лилит первоисточником знания о Голове и её возможностях?! Ну, и понятное дело, что ей от неё нужно – пророчеств, знаний, каких-то откровений, или подзарядки духовной и телесной?