totengraeber

Гордость своего папеньки был копией нашего деда в молодости – такой же невысокий, вертлявый, но с жилистым и цепким стержнем внутри себя, через чур напористый и самоуверенный, но прекрасно чувствующий рамки дозволенного с теми, кто выше тебя по статусу и авторитету, с бегающими глазками не от нервного напряжения, а по причине разглядеть тебя всего – все твои недостатки и угрозы для себя. Что его сильно отличало от деда, и это сразу бросалось в глаза, так это то, что он визуально был существеннее светлее и дёрганей патриарха нашей Семьи, а в смысле характера – его выдержка была ни к чёрту.

-Куда мне ехать? – Потерянное время кузена меня нисколько не интересовало.

-Сперва меня до дома подвезёшь, а то я здесь без тачки из-за вашей конспирации! – поставил он тут же условие, выпячивая свою важность.

-Ни фига, - отрезал я и стал потихоньку сдавать назад.

-Ублюдок! – прошипел родственничек, разрываясь между дверцей отцовской тачки и остающимся незапертым гаражом.

Я поддал газу.

-На дачу к Идке! – выдал он, оставленное ему для меня сообщение и, отцепившись от заблокированной дверной ручки, в сердцах пнул по бамперу машины. – Козёл! – получил я от него напутствие, растворившееся вместе с ним в поднятой мною пыли.

Идкин дачный участок, как он официально числился в поземельной книге, на деле являлся полноценной загородной усадьбой, построенной на деньги деда и оформленной на основании подложной документации, состряпанной её любовником из налоговой. Километрах в двадцати от города, на просторном откосе, нависающем над зажатым между заснеженными даже в летний зной горными хребтами озером-водохранилищем, загородный дом тётки утопал среди могучей многовековой арчи и другой дикой, но искусно ухоженной флоры предгорий Тянь-Шаня. Удача покупки столь шикарного куска природы за дёшево и без конкуренции, заключалась в том, что добраться туда, с близлежащей просёлочной дороги, можно было лишь по узкой горной тропинке. Поэтому, чтобы построить там что-то более-менее приличное для комфортного отдыха – не было и речи. Но не для Семьи, в распоряжении которой были подневольные и всегда голодные солдаты – предоставленные отцом, и безработные крестьяне из разваливающихся по всей округе колхозов и совхозов – нанимаемые дедом. Надсмотрщики же из уголовного мира (привлечённые дедом за неимением других лиц, из принципа не занятых официальной трудовой деятельностью во имя налогов и процветания госаппарата, ментов, прокуроров и тюрем) были прекрасным стимулом к сверхнормам и бешеным темпам работы.

Как только я подъехал к воротам, преграждающим путь к тёткиным с её любовником владениям, ставшими на время запретной территорией Семьи, ко мне из темноты подошли два «бойца» дядьки Славки. Посветив мне в лицо фонариком и узнав меня, впустили вместе с иномаркой вовнутрь.  На подъезде к дому и рядом с ним я приметил не менее пяти-шести машин, среди которых была и отцовская.

-Всё ещё отстаёшь от родителя своего? – подколола меня Голова.

-Но не так далеко, как ты от своего тела, - парировал я, заперев за собой универсал с оставленным внутри него Пророком.

На широкой, в несколько гранитных ступенек при входе в двухэтажный роскошный особнячок, меня встретили ещё двое мордоворотов из той же шайки старшего дядьки. Что ж, такими темпами насыщения этих горных пейзажей уголовниками, данный уютный уголок очень скоро превратится в исправительную колонию. Ох, напрасно дед соглашается с тем, чтобы привлекать к караульной службе бывших зеков. И дело здесь не в том, что они не справятся с охраной вверенных им объектов и персон, наоборот – никто иной, как бывшие заключённые способны предвидеть опасность вторжения, но вот чрезмерное их скопление в одном месте – пища для размышления и подозрений и ментам, и конкурентам, и всем остальным.

Гостиная, кухня и другие помещения первого этажа, погружённого в полумрак, визуально и на слух были пусты, поэтому я сразу направился в подвал особняка, выбитого в скале. По мере моего спуска в огромный каменный мешок, стали слышны множества голосов, перебиваемых своим же глухим эхом. Каменное подземелье, с высокими бетонными потолками, было разделено на несколько помещений: винный погреб, холодильная кладовая для продуктов, прачечная, ещё пара запертых массивных дверей, и в самом конце – просторный холл с тёмным мраморным полом и большим камином в самом дальнем углу. Тяжёлая мебель из красного дерева, пышные шкуры на полу и массивных скамьях со спинками, прохладный природный камень стен… Нехило же наш полковничек-налоговик, любовник тётки Идки, на списывании налогов поднялся! Да и фетиш у него какой-то странный – рыцарско-феодальный, что ли – вон, сколько мечей, аркебуз, доспехов и прочего средневекового барахла тут расставил, да понавешал! Право, не тётка ведь во всё это наряжается!

В этом бункере, заточенным под рыцарский замок, я был впервые, а в самом доме, и то – не пересекая его прихожей, всего раза два. Живут же люди – голыми задами в доспехи окунаются!..

-Привёз?! – из одного из больших и деревянных, наполненных парчовыми подушками кресел, окликнула меня бабка Луизка.

-В машине оставил, - отмахнулся я, проходя поближе туда, где кучковалось народу побольше.

На полу, в плотном окружении мужской половины Семьи, валялся один из мелких подручных деда с погонялом «Илон» (узб. змея). Вот что-что, а с кликухами сидельцы угадывали похлеще любого психоаналитика! Человеческое в мордочке змеёныша Маратки, то есть в Илоне, выдавали лишь его поломанные, но всё же остающиеся далеко оттопыренными уши, свидетельствующие о его страстном увлечении борьбой. Слыл жилистый и вёрткий узбекский Змей не только доминирующим в партере скользким для многих своих противников борцом, но и поразительно изворотливым в разного рода делах прохвостом – будь то бизнес, криминал или ещё какая утряска проблем и конфликтов, правда, в более приземлённых сферах социума. Если говорить на современном языке свободного предпринимательства, то Маратку Илона дед использовал как временного рабочего, по мере надобности – разрулить мелкие, но неприятные ситуации с местной, плохо понимающей русский язык публикой на подножном корме, или же наладить с ней деловые контакты, короче – объяснить тёмным дехканам (узб. крестьяне) за «авторитет»…

И в данный момент с «авторитетом» Семьи столкнулся сам Илон, притом – всем своим стойким и закалённым организмом. Сломанные рука и нога изменника, говорили о серьёзности предъявленных ему обвинений. Гад ползучий удивил многих – даже я проглядел его, тёршегося, если напрячься и припомнить, всё это время между дружками дядьки Славки, совершенно ни у кого не вызвав подозрений.

Из разговора вокруг импровизированного лобного места я узнал, что товарищ отца, Димка Пиёз (узб. лук. Часто корейцы в бывшем Союзе и после занимались, ко всему прочему, успешным выращиванием лука) – как многие, за глаза, его собачили – отправился вместе с дядькой Сашкой за Сухрабом, отцом того самого Чёрного. Если женщины Семьи, в поисках истины, доминировали в абстрактных образах мышления, то её мужской части необходима была кровь противника. Разорванная плоть раненной жертвы, истекающая соками жизни – вот тот самый элексир для работы мозга и интуиции гендера превосходства! Кто из этих волчар, окруживших корчащегося от боли Змеёныша, не хотел бы вцепиться своими клыками в его переломленную голень, аппетитно торчащую из разорванных штанин?! Да, Мартка Илон с потрохами сдал того, кому продался, для кого следил и кому доносил о членах Семьи, их делах и передвижениях – Сухраба. И нет – своим признанием право на жизнь он не заслужил, максимум – скорую смерть, без дальнейших пыток.

Как оказалось, отцу со своим другом-пиратом даже не пришлось доезжать до места жительства бабки Луизки – люди Димки, прикрывавшие на второй машине их «автотыл», вычислили слежку за ними уже на полпути. На одной из заправок по пути их следования, как и было между ними обговорено заранее, Димка пересёкся с одним из своих бойцов, который уверенно указал на скромно приютившуюся у людной обочины тачку Маратки Илона.  Гадёныша, мелкого, но злобного и ядовитого, там же, без шума и пыли, повязали. Драндулет его, наружности старой восьмёрки, люди Димки взяли себе в виде оплаты, а отец со своим верным напарником и с приятным уловом в багажнике, отправились в обратный путь.

Пока я, сумев выудить минимум, но вполне достаточной для общей картины информации из своих родственничков, бродил по просторному и ухоженному подземелью в поисках воды или хотя бы каких-нибудь напитков, не содержащих алкоголя, и краем уха прислушиваясь к дальнейшим обрывистым и трогательным речам кающегося перебежчика, подвезли отца Чёрного. Выцепили Сухраба Башку именно там, куда навели общие в городе связи – в уютном домике у любовницы. Потревожить незамужнюю женщину пришлось, правда, обмотав рожи позаимствованными в тёткином доме платками, дабы лишить мадам возможности опознать похитителей её благодетеля. Неуверенно шлёпающий по прохладному мрамору босыми ногами местный проныра Сухраб, был в одних, но воздушно-просторных семейных трусах. Отцовский дружбан, ведущий его под стянутые за спиной руки, был его глазами, завязанными какой-то тряпкой. Плотно забитый в рот пленника кляп, мешал тому нормально дышать, заставляя смешно шипеть и пузыриться основательно разбитый в кровь нос.

-Пипец дерзким оказался, - весело прокомментировал поведение обладателя расписных труселей Димка, подведя того к ожидающей их публике. – Сашке вашему знатно в глаз съездил!

-Давай его сюда, - распорядился дед, указывая на место рядом с его подельником.

-Встал на колени! – приказал Димка своему пленнику, подтащив того на лобное место и развернув его лицом к общественности. – Ну! – Увесистый подзатыльник уверенно подкосил ноги горе-любовнику, услышавшему знакомый дедовский голос и решившему ещё раз поупрямиться.

Вначале мой отец сам, своему бывшему товарищу юности, вытащил изо рта кляп, и почти в самое его ухо сдержанно-зловеще спросил:

-Ты понимаешь, почему ты здесь?

-Да потому, что все вы здесь полные идиоты! – заверил всех присутствующих Сухраб, сразу после того, как только прокашлялся и прохаркался сгустками крови, забившими носоглотку. – А ещё – покойники! – Подлипала высшей категории, поверивший в себя и свои связи, построенные на прислужничестве местной власти и элите, зло и вполне надменно рассмеялся над теми, кого пока не видел из-за повязки, но о ком верно догадался.

К нему для расправы попытался подскочить дядька Сашка, спустившийся из кухни со льдом, прикладываемым к подбитому глазу, но его успели удержать и усадить на диван к женщинам.

Отец, презрительно ухмыляясь, грубо стянул повязку с глаз Сухраба на шею.

-Спрашиваем всего один раз, - сообщил он решившему побыковать допрашиваемому, кивком головы указав на от души покалеченного и распластавшегося рядом его сообщника. – На кого, против нас, работаешь ты?

-Да пошёл ты!..

Удар метровым прутом сзади по ляжкам, приспособленным для подобных экзекуций из толстенного провода с медной начинкой в несколько жил для удержания высоких напряжений, опрокинул Сухраба мордой в пол. Связанные сзади руки не позволили смягчить падения волосатой тушки. Закрепил наказание за неправильный ответ, разошедшийся на славу дядька Славка, ещё парой нравоучительных ударов. Сухраб выл и извивался в своей, засочившейся из рваных на плотных ляжках ран и в смешавшейся с ней крови своего подельника.

-Суки! – снова выкрикивал допрашиваемый не то, что от него требовалось. – Суки!..

Неправильный ответ только раззадорил дядьку Славку, обрушившего теперь силовой кабель, в прекрасно лежащей в руке изоляционной оболочке, на пятую точку Сухраба, разорвав на том не только мягкую плоть, но и яркую хлопчатобумажную ткань труселей. Следующий удар, насколько я был в курсе одних из методов допроса членами Семьи, придётся уже по голени перевернувшегося на спину, но продолжающего упорствовать полуночного «гостя». Думаю, большую берцовую кость, знающий своё дело дядька, перебьёт с первого же удара. Я вдруг вспомнил, как когда-то, много лет назад, дед, таким же – толщиной чуть ли ни в два пальца кабелем, целясь по скакательным суставам разбушевавшегося перед самым своим закланием праздничного блюда – «приземлял» почти взрослого бычка. Технически это не был рыцарский рубящий удар мечом или боевым топором. Даже более лёгкой плетью стегали иначе. Удар многожильным и упругим кабелем наносился особо – с оттяжкой на себя. 

-Какой тут у нас принципиальный перевёртыш нарисовался! – возмутился дядька Славка, осознав, что расплывшийся на половину его лица позорный фингал не стереть уже никаким льдом. – Дай, я сам этого козла вонючего хрястну!

«Хрястнуть!» — вот то самое слово, рождённое конечным эффектом излюбленного орудия наказания в Семье.

-Отвали! – Старший брат не был намерен делиться. – Моя очередь! Ты уже поразвлекался! – Он показал на стонущего и тяжело дышащего Илона, распрямляя немного погнувшийся кабель.

-Дебилы! – Продолжал геройствовать Сухраб. – Вы даже не представляете…

-Он один раз, когда выпил больше обычного, хвастался мне, что знает, кто вашу мать откопал! – выдал подручный Сухраба, уже достаточно поломанный для откровений, в надежде накидать компромата на старшого, достаточного для откупа своей никчёмной жизни.

-Вот на хера, а?.. – не успел задаться вопросом местный ублажатель потребностей элит, как тут же попрощался с целостностью своей правой голени.

Думаю, если бы младший братишка, метнувшись, любезно не приподнял за лодыжку ногу допрашиваемого, то эффектно переломить обе кости у старшего бы не получилось. Но, кто я такой, чтобы давать оценку профессионалам своего дела?!

Сухраб, получивший возможность рассмотреть собственную грязную пятку благодаря самому что ни наесть открытому перелому своей мясистой рульки, завизжал недобитым кабанчиком на бойне. Искушённый в подобных действах народ весело загоготал, довольный забавной картинкой и качественным звуком. Со стороны казалось, что собравшимся здесь важны были ни ответы на вопросы, а боль и страдания допрашиваемых. Ну, что тут сказать: чьи-то душевные потребности удовлетворяет и подвигает к дальнейшей жизни искусство, наука, религия или какие другие ценности человеческого существования, а вот для многих истинных членов Семьи их экзистенциональной пищей была Месть, требующая на свой жертвенный алтарь своих врагов и предателей, их мучения, их боль и страхи! Ибо человек, покусившийся на благополучие Семьи - не достоин ни понимания, ни тем более сострадания! Так дай же своим недругам, да с надбавкой то, чего они желают тебе! В мире хищников способен выиграть лишь суперхищник!

-К чёрту вас и… её, суку! – сквозь скулёж и судорожное дыхание выскребла из себя жертва. – Лейла Хакимова – она на вас зуб точит! А вы, ушлёпки, знаете, кто она такая?!

-Знаем, шакал! - заверил его дядька Славка, с энтузиазмом футбольного Страйкера пнув того по покалеченной ноге.

-Кто ещё из местных, кроме тебя и говнюка рядом с тобою, повязан с этой бабой, или её людьми, если при ней есть такие? – продолжил допрос отец, когда Сухраб немного поутих после пинка, приведшего его рану к ещё большему разрыву и оголению переломленных костей.

-Начальник милиции Иргашев и председатель суда Нарбаев – в хороших с ней отношениях, - с большой неохотой, но всё же выдал отец Чёрного. – Но это я их с ней свёл. Мутит ли она с ними против вас – без понятия. – Сухраб облизал обескровленные и высохшие губы. – Дайте воды, что ли, глотнуть.

Дед кивнул своему младшенькому и тот, достав из потеющего в его руках пакета кубик тающего льда, сунул тот усатой жертве в пересохший рот. Затем, вместе с отцом, они усадили всё ещё связанного пленника на пол, подтащив, как мешок с навозом к ближайшей каменной стене.

-У неё свои методы добиваться намеченного - странные и… мерзкие, - продолжил Сухраб, жадно разгрызая замороженную воду и корчась от боли в потревоженной ноге. – Навряд ли наш главный мент и судья нужны ей для дел, так - для понтов на месте… Перевяжите ногу – я кровь теряю!

-Чем быстрее повинишься, тем скорее наложим тебе жгут, - отец, с непроницаемым лицом озвучил условие по получению первой медицинской помощи в условиях, приближённым к боевым.  Его непримиримый ещё со школьной скамьи соперник, уставился на него с нескрываемой ненавистью. Мне кажется, что моего родителя, по отношению к своему личному врагу, мучило одно – что окончательная точка в их многолетней вражде не ставится им «один на один». – Так кто кого обгонит, вытекая из тебя – твой трындёж или твоя мокрота?

-Да пошёл ты!

На мгновение даже мне показалось, что Сухраб предпочтёт сдохнуть, чем в последний раз уступить тому, кто когда-то был ему даже другом. Должен признать, что индивидов, подобных сегодняшнему нашему «гостю», в мире людских организмов встретишь очень редко. Волевой интриган – вот, наверное, самое короткое определение характера и поведения этого двуличного, но напористого человека. Не зря ведь на него, за столько лет, не нашлось ни одной клички ни у его врагов, ни у его друзей. Впрочем, жить хотят все, и выход из смертельной ловушки ищут даже инфузории…

Дед, прикурив ещё одну сигарету, протянул её пленнику в знак некоего примирения. Представляю, сколько внутренних сил ему требовалось, чтобы не забить прямо сейчас этого доносчика в кровяной фарш.

-Многие, в том числе и те, кого я с ней свёл по её же просьбе, уверенны в том, что она подбирается к нашему уважаемому Юсуф-Катта (катта, узб. – большой), и даже она сама ненавязчиво подогревает эти слухи. Но это не так. – Сухраб, делясь с нами тем, что нас интересовало, жадно затягивался фирменным табаком между выталкиваемыми из себя словами. Юсуф-Катта как раз и был тем самым коронованным ещё при Союзе вором в законе, посаженным блюсти интересы криминала в наших краях. – Всех вас, уголовников воровской чести, скоро сметут подчистую! И без участия сестры Самого!  – Сухраб, докурив, хрипло рассмеялся. – Под вами уже не осталось почти ни одной «чёрной» зоны – вам это ни о чём не говорит?! Всё меняется, и не в вашу пользу! – Но оценив всё более расплывающимся взглядом размеры лужи крови, вытекающей из его изуродованной ноги, далее он решил говорить по существу: - Короче, как я понял, у вас есть то, что ей позарез нужно. По всей видимости, она наверняка не уверенна у кого находится интересующая её вещь, а то бы уже давно перевернула вверх дном любую вашу квартиру или дом – на это у неё и власти, и нужных людей найдётся с избытком! Поэтому, как только ваша Семейка облажалась с Лёнькой – самым адекватным, кстати, из всех вас – она наказала не спускать с вас глаз, особенно если кто-то намылится из города по направлению проживания этих двух. – Он, по отдельности, указал на восседающих в роскошных креслах бабку Луизку и сестру её Ханну.

-Ни хера себе у вас там организация! – Ядовито, с оскалом гиены, заметил дядька Славка, с нетерпением постукивая своей идеальной дубинкой по широкой ладони. – Получается, что квартиру отца пас не только этот гадёныш? – Дядькина дубинка указала на Илона. – А клялся, что всё нам рассказал…

В глазах  Маратки Илона, обделённого кусочком льда и сигареткой, читались ужас и непонимание.

-Этот ишак о других в душе не чуял, - пояснил Сухраб.

-Это были люди дяди Лёни, - догадался я.

Они всегда были у нас на виду, вынюхивая всё о кончине своего центуриона! Из-за них Семье пришлось сутками держать при себе не менее дюжины бойцов местного криминала.

-Точно! – теперь уже предельно ехидную улыбку скривил на своём бледнеющем лице Сухраб. – Как только вы замочили командира этих бывших вояк, то я сразу же предложил им кооперацию против вас, на что они сразу же согласились. В реальную суть моего с Лейлой Хакимовой дела я их не вводил, предложив им в начале, по возможности, следить за самыми… ведущими из вас. Этот, - он кивнул на Муратку, - отвечал за твои передвижения. – Сухраб не пожалел остатков вязкой слюны, чтобы презрительно сплюнуть её в сторону моего отца. – Но что-то мне подсказывает, что всё же стоило бы всё же поднапрячься и найти ещё подходящих людей для слежки за твоим ублюдком и вашим хромым дурнем. – Он, пожав плечами, глянув на меня и дядьку Сашку. – Оно ведь как - если решился играть по-крупному, то будь готов уже изначально выложить на стол самые высокие ставки, - посетовал на свой промах Сухраб, проморгавший «тёмных лошадок» за игорным столом, оказавшимся для него чересчур большим.

-С кем лично из Лёнькиных ты контактировал? – спросил отец.

-С Женей Офицером и с этим… Дамиром, кажется…

-Они точно ничего не знают про Лейлу Хакимову и её интерес к нам?

-Только не от меня, - заверил, напрягшись из последних сил, Сухраб. – Чёрт… - Ему становилось плохо на столько, на сколько крови натекло вокруг него. В отличие от его шестёрки, Маратки Илона, у которого в придачу к ноге была сломана рука и куча побоев по всему телу, у здоровенного Сухраба был разрыв вены.

-Сейчас перетяну тебе ногу, - пообещал отец, и даже сделал вид, что снимает свой ремень, хорошо подходящий для роли жгута. – Мы знаем, что нашу мать откопали по указанию Хакимовой, а кто именно это сделал?

-Не скажу… - через посиневшие губы мертвеца, упрямо выдавил из себя Сухраб. – Сдохну, но не скажу. – Он попытался едко улыбнуться.

-Сын это был его, Чёрный, - сообразил я. – Каким бы отмороженным у него не был, но всё же – сын. Поэтому и не сдаст его, - я, с доступной мне мимикой укора поглядел на своего отца.

-Вот, ведь… гадёныш… - Наградить меня миной презрения и ненависти у заботливого отца уже не хватило энергии крови в мимических мышцах лица. 

-Что ж, зато от варикоза уже не сдохнешь! – пообещал дед почти истёкшему кровью допрашиваемому и махнул головой своему старшему сыну.

Дядька Славка, под весёлый гогот окружающих на шутку деда, одним верным ударом перебил горло Сухрабу, пытавшемуся в этот момент наглотаться воздуха над собой. Маратку Илона, тем же кабелем, добил дядька Сашка, смешно скача над своей извивающейся и живучей жертвой, в попытках уберечь свою простреленную ногу от лишних нагрузок.

-Этот идиот, все его подручные, как и его позорный вытравок – сраные исполнители в тёмную, - выдал своё, вполне трезво звучащее резюме дед. – Смысл затеянной с нами игры знает только она сама – грёбанная Лейла! Но ублюдка этой мрази, за то, что он сделал с телом вашей матери, и твоей бабки, надо будет обязательно наказать! – Более менее спокойный до этого момента дед заскрежетал зубами, а его зрачки, прямо у всех на глазах, потемнели словно под напором демонических сил. – Голову они ей, мрази, отрезали, прямо в её гробу! А её платком, с её головы, ножи свои обтёрли!.. Наказать всех, кто с выродком этой падлы дохлой надругался над ней и её могилой!

-По-любому покараем, - согласился и пообещал деду отец, наделённый из всех мужчин Семьи более холодной и рассудительной головой. – Но не будем ставить в приоритет догонялки с его шизанутым сынком и тем… или теми, кто ему помогал с телом матери. Сейчас важно понять, что нам делать с этой тварью, Лейлой…

-Я прямо сейчас хочу порвать того, кто отрезал голову вашей матери! – зарычал дед, трясясь под напором неконтролируемой мести всем телом. Трезвость мышления, ведущая к поступкам обдуманным, его покинула окончательно. И плевать, что в данном случае или в каком другом, жажда сиюминутной расправы может повредить или даже разрушить жизненно важное дело – удовлетворение инстинкта кровавого возмездия напрочь затмевало глаза у некоторых членов Семьи. Злая ирония была в том, что тот же дед прекрасно понимал ситуацию, расклад сил, но вдруг – бум! И то самое: хочу крови, здесь и сейчас!

К деду подошла бабка Луизка и успокаивающе погладила его по спине.

-Пойдём, посидишь с нами, - позвала она его присоединиться на диван и кресла к женской половине Семьи. – А мальчики пока начнут здесь всё прибирать за собой.

Вот оно – сублимация льда и пламени – защитный от недопустимых глупостей механизм Семьи.

Ко мне же подошла Ханна.

-Пошли, Альбертик, принесём Голову… 

Меня же наш географ заинтересовал своей личной библиотекой, когда на один из уроков он принёс книгу Фрейда «Введение в психоанализ», изданную совсем недавно, после её долгого запрета в стране карающей психиатрии. Понятное дело, что знаком я был с этим мистиком бессознательного лишь по ссылкам на его работы и высказывания у наших, советских, мастодонтов химического купирования нервозов. В плане некоторого понимания внутренней сущности человека мне был ближе Юнг, так же ранее запрещённый, но на одну книжицу от которого, успевшую издаться ещё в 1920-х, изрядно потрёпанную и без нескольких страниц, я случайно наткнулся на барахолке в Ташкенте.

-Только поняв себя, мы в состоянии понять и принять других! - категорично заявил тогда Рагимыч, потрясая перед нами Фрейдом, будто кто-либо из нас, завтрашних выпускников, имел хотя бы малейшее представление о неофрейдизме. - Только доверяя друг другу, мы сможем построить общее для нас будущее, где каждый из нас будет чувствовать себя своим, но тем не менее - свободной личностью! - вдохновенно закончил он свою получасовую речь социального реформатора на уроке землеведения.

До этого он пытался нам объяснить то, как выстроенный в ту или иную идеологическую структуру социум подавляет индивидуум, упёршись, таким образом, в своих выводах в идеи Эриха Фромма, одну из книг которого я прочитал в одолженном мне «самиздате». «Знай врага в лицо!» - принимал я в тот отрезок времени данный девиз близко к сердцу, поэтому вдумчиво изучал происходящие в человеке психические процессы, определяющие его действия.

-А вам не кажется, что уже в самом слове «Перестройка» заложена невозможность изменения существующего строя, - возразил я, закинув наживку вовлечённости в надежде получить доступ к библиотеке начинающего революционера-психоаналитика. – Перестраивается фасад власти, а её фундамент остаётся прежним. А что-то новое возможно построить лишь тогда, когда старое будет разрушено до самого основания. А принимая во внимание то, что на формирование личности не последнюю роль играет фактор социального устройства, которое всё ещё остаётся прежним, то… мы всё ещё бегаем по замкнутому кругу.

Про «успехи» перестроечных реформ мне не надо было вычитывать из газет в виде прорывных технологий надоев прямо в полях, и о наколотом в шахтах угле современной киркой, надёжно вылитой с помощью центробежного литья; так же телевизор, с его двумя каналами, рапортующими голодному населению о неминуемом увеличении внутреннего валового продукта, нисколько не внушал доверия к скорым переменам, которые настойчиво требовала рок-группа «Кино» с пост-панковским настроем. Мне хватало моих наблюдений за тем, как Семья в то время без особых усилий подстраивалась под политику «новых веяний и преображений» государства к лучшему. Но получалось всё наоборот – как рапортовали дела Семьи – чиновники и менты продавались охотнее, криминал обрастал влиянием и уважением в обществе, а свободу население получило лишь в просмотре порнухи, в подслушивании современной музыки и в причастии себя к прочим культурным ценностям Запада, но ни как в доступности власти для простых смертных.

Идеалисты же, подобные нашему географу, на то и идеалисты, чтобы самозабвенно верить в самое лучшее для человека, даже тогда, когда большинство из этой человеко-массы не то, что не понимает его идей о всеобщем счастье, но даже сам смысл «счастья» не осознаёт. Ибо в большинстве своём человек – стадо, ждущее от своих пастухов лишь сочного выпаса для своих тушек и благосклонности надзирающих за ними к их потребностям регулярных случек. И такие вот «географы», с жаждой знаний не только диалектических, но и духовных, метафизических, стадам лысых обезьян абсолютно не понятны. Нет, некоторое представление о Бытие и структуре ареала своего обитания – слава эволюции и дарованным ею рефлексам - хомо сапиенс имеет, но вот швырнуть яблоком в квантовую физику, или нащипать с ангелочка перьев для записи гимнов – здесь расширение Вселенной в их сознании зашло в глухой тупик. В данный момент мы не будем гадать каким способом материалисты наследуют уровень наивысшего интеллекта (лично я бы в этом случае применял не прогрессивную шкалу, а разделил бы «венец» мелового периода на абсолютно разные группы по структуре мышления и присутствия сознания), и тем более пока не станем вникать в процесс библейской «избранности»; но если бы наш географ позволил себе задуматься о столь редко встречающихся у среднестатистического человека дарованиях то ли от Природы, то ли от Бога, то ли от всего этого вместе взятого, то пыла бы у него, бороться за счастье для всех и вся, заметно поубавилось. А там, смотришь, то и пожил бы подольше, а не до своих тридцати с хвостиком…

Ответить ему мне на мой грубый социальный пессимизм, ограничивающий развитие личности, не дал звонок на перемену. Он терпеливо ждал, пока все мои одноклассники, собрав свои сумки и дипломаты, не покинут его класс в поисках следующего предмета. Я, вполне удовлетворённый своим хитрым манёвром завоевания симпатии, тем более не торопился.

-Не думал, что именно ты… - Мягкой и белокожей, но чёрно-волосатой рукой географ потёр лоб под густой и кучерявой шевелюрой. – Хм, настолько интересуешься психологией. Вернее, кто-то из вас всех здесь, вообще… - Он указал на пустой класс.

-Интересоваться-то можно, но вот чтобы удовлетворить своё любопытство – здесь засада с источниками знаний, - посетовал я, тщательно сформулированным заявлением на несовершенство мира. – У Юнга, которого мне удалось достать, и у того с корнем вырвано несколько страничных мыслей – видать, кто-то скурил их вместе с махоркой.

Многие, наделённые гибким умом выше среднего, обожают нестандартный юмор, поэтому и наш Рагимыч не смог не удержаться от улыбки, а следовательно, и от дополнительной симпатии ко мне.

-Я с Юнгом тоже познакомился в твоём возрасте, - поделился он со мной. – Правда, в оригинале, на немецком.

-Ого! – заставил я себя восхититься, ибо для лести не существует никаких моральных преград у тех, кому она адресована. – Ваша мама… - Скрывать то, что я был не в курсе о национальной принадлежности его родительницы было глупо – моя матушка была с ней знакома и он, думаю, об этом знал, так как не заметить главную блондинку нашего города, тем более члена Семьи, было просто невозможно.

-Нет, нет! – весело запротестовал он, и, обведя указательным пальцем горбинку на своём носу, выдал семейную тайну: - Отец - он превосходно владел идиш, а значит и немецким, к тому же был психиатром в нашей городской поликлинике. До высылки сюда практиковал в Ленинграде, познакомившись уже здесь с моей матерью, - ненавязчиво похвастался мой, уже ставший старшим, товарищ.

-Надо идти, скоро урок, - показательно засобирался я.

-Конечно, конечно! – согласился географ и, с некоторой, как и положено заминкой, предложил то, на что я и рассчитывал: - Если у тебя и вправду такой интерес, то можешь взять и почитать. – Он протянул мне Фрейда. – Вернуть, как прочитаешь, можешь мне домой, если хочешь. Книг у меня хватает – есть из чего выбрать!

-С удовольствием!

-Адрес дать?

-Не стоит, - заверил я его. – Я знаю, где вы живёте. 

Если философствующий романтик, вынужденный преподавать школоте географию и историю, получил в моём лице долгожданного ученика для выражения своего мироощущения, то в моё распоряжение досталась вся его семейная библиотека, которую начал собирать ещё его отец, ну, и прекрасный в довесок к ней собеседник. Мать его, вместе с которой он жил в большом родительском доме, женщиной оказалась милой и внимательной, с удовольствием поила нас чаем, угощая сладостями и выпечкой.

Одним летним вечером, когда аттестат у меня уже был в кармане, и я готовился к моим тогда первым вступительным экзаменам в юридический, мы сидели с Рагимычем у него на террасе и обсуждали одну из прочитанных книг Ницше. Мой бывший уже учитель спорил больше с самим собой, ну и с самим автором-сверхчеловеком, заявлявшим о себе как об «Антихристе». Но, по-моему, правильнее будет сказать о нём, как об «антихристианине», а в более широком смысле – «антирелигиозном, антифилософском, антикультурном и т. д. сверхчеловеке». Проблема была в том, что большая часть современного человечества всегда будет чьей-то: христовой, мусульманской, иудейской, эпикурейской, ближе к Сократу или Платону, марксистско-ленинской или монархической, будет отстаивать или Достоевского или Солженицына, цитировать Шекспира или Высоцкого, размышлять о Рембрандте или Чёрном квадрате, ибо гоминид – существо исключительно стадное, а так как в настоящее время мозг хомо сапиенса увеличился раза в три, развив префронтальную кору, но сам он лишился возможности в сплочённом групповом режиме скакать по прериям за добычей и от хищников, то вынужден по природе своей собираться в коллективы по интересам. Поэтому и будет человек разумный, но всё ещё гоминид, сбиваться в шайки, родственные связи, кланы, племени, этносы и расы, нации и государства, маршировать во славу социалистов, фашистов, монархов и прочих вождей, вдохновлять себя священными писаниями Заратустры, Иеговы, Будды и даже поделками их пророков, короче, стараться изо всех сил быть причастным к чему-либо, дабы не остаться одному на растерзание хищнику, сверхчеловеку.

Рагимыч же, человек не только образованный, эрудированный и с IQ значительно выше средней нормы, но отравленный геном морали и человеколюбия, активно не соглашался, понятное дело, с «сумасшедшим» Ницше. Своему бывшему учителю я не возражал, впрочем, как и самому Философу, догадавшемуся о сверхчеловеке и осознавшему его духовно-хищническую сущность, и не сумевшего пережить этого откровения, а до животного ужаса испугавшегося его и, удирая от проснувшихся в нём первобытных страхов, угодившего под конец жизни в среду обитания безумия. Что поделать – духи прошлых поколений и их первобытные страхи будут в нас, в ядрах наших генов непременно разбужены и явлены нам, если наша настойчивость в поисках духовных начал человека разумного не будет вовремя нами самими в нас обуздана.

-Миша, ты лучше расскажи про гостью нашу недавнюю, - посоветовала мама сыну, своему разбушевавшемуся в поисках абсолютного для всех человеков счастья, расставляя пиалы среди распахнутых знаниями книг и личных заметок в блокнотах и на отдельных листах. В её интонации ясно слышались нотки тревоги и озабоченности.

-Ах, да, это! – Беззаботное восклицание Рагимыча также таило в себе напряжение, что всегда проявлялось в зачёсывании назад своей пышной шевелюры всей пятернёй.

-Я, признаться тебе, Альберт, вначале приняла её за твою бабушку, правда, когда она помоложе была, или родственницу вашу какую – так сильно она была похожа на ваших женщин со стороны твоего отца, - поделилась хозяйка дома своими наблюдениями.

-Бывает, - согласился я, не придав тогда значения странному портретному сходству. – Мою маменьку, вон, до сих пор с Мерлин Монро путают, что не нравится папеньке, вынужденного, время от времени, кого-нибудь наказывать за неосторожные взгляды в её сторону, - поделился я «трагедией» родителей для смеха.

-Это – да! – рассмеявшись, подтвердила женщина городские хроники жарких водевилей, где вместо танцев – мордобой. – С тех пор, как твой отец привёз сюда Линду, его ревность только окрепла. – Хозяйка разлила всем чаю. – Но в этой «мадам» было не только внешнее сходство…

-Короче, - собрался с мыслями Рагимыч, - она намекнула на своё родство с моим отцом, а не… с тобой, как ни странно, Альберт. – Он криво усмехнулся шутке и глотнув горячего чаю, обжёгся. – По большему же, она лично хотела удостовериться в этом. Она показала нам старинную копию - „Matrikelbuch“ - типа родословной из синагоги в городе Броды во Львовщины, но в то время, первая половина 19-го века, это была территория Австро-Венгрии, поэтому на немецком. Так там дед моего отца, Зигфрид Натанзон – родной брат бабки её матери, не помню, как там их  всех имена… То, что мой отец переделал своё имя Рахам на Рахим, а фамилию Натанзон на Натанов – я знал, конечно, но то, что это узнала эта странная женщина… Тут без серьёзных связей не обойтись…

Натанзон? – что-то знакомое промелькнуло тогда у меня в голове, но так и осталось на задворках памяти, оттеснённое увлечением изучения психических рефлексом человека.

-А в чём был смысл её… поисков дальне-родственных связей? – поинтересовался я так, между прочим, проявив внимание к озабоченности хозяев дома.

-Я так и не понял… - Наш местный Страбон, скривившись под впечатлением недавнего визита странной гости, пожал плечами.

-Она так, между прочим, поинтересовалась у нас: слово «голова» - не говорит нам ни о чём? – усмехнувшись, припомнила мама географа. – Но тут же, увидев наше крайнее удивление на этот вопрос, тут же перевела разговор на что-то другое, обыденное.

-Да, глупость какая-то, в самом-то деле! – возмутился Рагимыч, всем своим видом показывая, как ему был неприятен тот нежданный визит мутной, но влиятельной незнакомки.

-Не совсем, Миша. – Оказывается, заботливая мама моего старшего товарища, сидела вместе с нами за столом со своей чашечкой чая, чего раньше за ней не замечалось. – Вот что у меня, после этой гостьи, не выходит из головы, так это вот приговорка твоего отца в моменты его редких эмоциональных возбуждений, помнишь?

-«Heiliger Kopf!“ («святая голова!» – нем.)?! – более чем живо припомнил сын. – Ты об этом его междометии?

-Другого, связанного с «головой», у него не было.

-Это верно, - согласился сын с матерью. – Я всегда, вернее с тех пор, как увлёкся историей, считал, что отец поминает голову Дионисия Парижского, обезглавленного на вершине холма Монмартра, «горе мучеников», затем взявшего своими руками после казни свою голову, и донёсшего её, голову, до места своей будущей могилы, и проповедуя ею, головою своею, на протяжении всего своего пути в несколько километров.

-Ого! – поддержал я историко-мифические увлечения своего бывшего учителя, размышляя в тот момент, к стыду моему в свете сегодняшних злоключений Семьи, о бесспорном влиянии философских идей Ницше - лишивших «сознание» главенствующей роли в поведении человека - на весь груз «бессознательного» у Фрейда, хотя последний зачем-то отрицал эти явные параллели.

-Вышел я на данного христианского святого «главоносца», возглавляющего ни один десяток ему подобных мучеников, с нимбами вместо голов, когда листал кельтскую мифологию, наткнувшись на Дуллахана – предвестника смерти, всадника без головы, но с нею подмышкой. У меня даже сложилось тогда своё мнение, что церковное предание о проповедующей «святой голове» Дионисия позаимствовано как раз у кельтов, чьи потомки в те времена Римской империи жили на территории той самой части Франции. Хотя, весь этот образ «говорящей головы» в кельтских мифах прослеживается ещё глубже, до «культа головы», считавшейся у них, как и у многих других в то время народов – «домом души»… Но спросить у отца про его, достаточно редко произносимое им словосочетание «святая голова!», мне как-то в голову не пришло. Может, это было вроде некой идиомы, типа – «обалдеть»? – спросил Рагимыч у матери.

-Я лишь припоминаю, как он отшутился, когда я поинтересовалась у него про столь странное его восклицание: мол, он ещё от деда слышал, что его предки, если нуждались в важном для себя совете или наставлении, то должны были это спросить у некой «святой головы» - то ли у кого-то из старейшин своего рода, то ли у раввина, то ли ещё какого мудреца. – Женщина пожала плечами. – А у них уже, у потомков, так сказать, это превратилось в своего рода „Donnerwetter!“ («ни фига себе!» - нем.).

-Он так и сказал? – уточнил сын.

-Скорее намекнул, а мне такого объяснения для столь незначительной мелочи, хватило с головой, поверь. – Хозяйка подлила всем чая, улыбнулась. – Ну, вот и отца вспомнили. Прекрасный был человек, мягкий, внимательный, прямо как ты. – Мать погладила руку сына. – Правда, когда мы с ним познакомились, он был постарше, чем ты сейчас, а я, - ещё не старая и сохранившая особую привлекательность женщина, посмотрела на меня, - не на много старше тебя, Альберт… Интересно, ты так похож на Линду, свою мать, а вот твой братишка после тебя, кажется Эдик – на отца вашего, вернее – на бабку твою…

Хозяйка дома на мгновение как-то странно задумалась, сжав руку сына… А вот что мешало мне, три года назад, заметить невероятную схожесть черт лица моего учителя географии с пусть более грубым и надменным сегодняшним фейсом братишки? Даже волосы Эдика, пусть и посветлее и короче стриженные, завивались как у Рагимыча, нос горбинкой, высокий и упёртый лоб. Правда тела у нас, спасибо материнской линии, не были даже близко такими волосатыми…

-Намёк понял? – рассмеявшись, вдруг спросила мать сына, поднимаясь из-за стола.

-Что?! – встрепенулся мой старший товарищ, с трудом возвращаясь к действительности из воспоминаний, видимо, об отце.

-Жениться тебе пора! Книги твои внуков мне не нарожают!

-Мама! – Я впервые увидел, как Рагимыч покраснел. – У меня ещё полно времени, до папиного… свадебного возраста!

-Ну-ну! – весело подбодрила мать сына, направляясь в летнюю кухню. – Ты ещё у книг своих про возраст их спроси!..

Ни жениться, ни оставить после себя потомства наш географ так и не успел – после того, как меня уже с осенним призывом, сразу после смерти бабки, сослали в погранвойска, не дав в первый раз возможности поступить на юридический, его в конце зимы следующего, 1992 года арестовали, судили и закрыли. Зачистили его, как и несколько первых тогда тысяч недовольных, на волне оппозиционных и студенческих волнений сразу после прихода к власти нового-старого, но уже более озверевшего и беспринципного руководства страны. Где-то через год матери сообщили, что сын её скончался в одной из тюрем, выдав ей на руки соответствующую бумажку, но скрыв место его захоронения…

Голова в багажнике помалкивала, я продолжать рулить, не без удовольствия, признаться, обгоняя поток металлолома, ставшим более плотным на ташкентской объездной.

Глупо отрицать то, что я якобы не замечал политической активности Рагимыча в его идиллических чаяниях о торжестве демократии и братской любви между власть имущими и холопами. Я знал о его поездках не только в Ташкентский Вузгородок (самый крупный в Средней Азии), но и о его пламенных речах на слётах оппозиционных Исламу Хакимову и его политгруппировке партий – его рабочий стол, за которым мы с ним часто делились своими мнениями о прочитанном, был завален набросками к его докладам и публикациям. Пару раз я примечал среди исписанных бумаг даже длинные списки то их соратников по движению к прекрасному и яркому будущему, то врагов, наделённых, зачастую, реальной властью и возможностями лишить этих хомячков не только жизненных красок, но и самого будущего… Стоп!

Я рванул руль в право и съехал на обочину. Ташкент остался за спиной, а родные пенаты ждали меня в получасе езды по погружающейся в поздневечернии тени дороге. Опустив окно и тут же получив в лицо и в лёгкие удар всё ещё разогретым дневной жарой воздухом, я в который раз оценил комфорт наличия кондиционера. Всматриваясь в просыпающиеся огоньки близлежащего городка, я пытался восстановить в памяти один из тех самых списков единомышленников Рагимыча, занимавших ведущие позиции в их протестном движении. Помню, пара имён тогда были даже знакомы по причине упоминания их в СМИ, и среди них был… Точно – это Джахангир Махмудов, тот самый журналист и политактивист, усердно копавший под Ислама Хакимова и его сестру Лейлу-Лилит, и поделившийся этой информацией с архивисткой из нашего суда, а также сотрудничавший с племянником-бунтарём этой высокопоставленной семейки!.. И на какой клубок умозаключений мне намотать теперь ещё и эти нити обрывочных сведений?!

Как бы я ни обожал возиться в хитросплетениях судеб и интриг, не только ради забавы и утоления моего расщеплённого сознания, но и объединяя его в поисках истины в целостную конструкцию, призванную удовлетворить мои ощущения Бытия, но на данном этапе поиска миграции смыслов голова разболелась у меня не на шутку. Всё как бы сходилось, замыкаясь по отдельности в логически правильные звенья, образующие закономерную цепь событий и их последствий. В эту цепь без особых проблем можно было добавлять новые звенья из фактов, интерлюдий и даже целых судеб, а что-то подправить или выкинуть и забыть! Но вот как соединить эту цепь в единое целое, какие два звена – первое и последнее, начало и конец – замкнут эту историю, чтобы её завершить?

Закрыв окно и поддав холодного воздуха, я выехал на дорогу. Большие и мощные фары иномарки весело и надёжно освещали путь, полуслепой отечественный автотранспорт, петляющих по избитым обочинам велосипедистов и уступающих дорогу даже свету пешеходов.

-Что, головняк накатил? – сочувственно поинтересовалась из багажника Голова и тут же безапелляционно сама и подтвердила: - Головняк! – В этот окончательный диагноз Пророка входили и ужасная мигрень, и заморочки с выводами, и непонятки с намерениями анализируемых, и просто усталость от всех и поделённых себя. 

Я не ответил, пытаясь просто отключить мозг и концентрируясь на дороге, на работе мотора, подаче искусственной прохлады, разбивающихся о лобовое стекло жуков и мошек, не замечая ни голосующих путников, ни бросающихся под колёса псин.

-Это правильно! - одобрила Голова мой настрой на отрешённость, в надежде очищения мозга от негатива, вызванного переизбытком информации. – Медитация – та же молитва, а молитва – правильная молитва – единение рассудка, души, сознания, всей твоей сущности с вечным и постоянным…

-А ты сам-то молишься? – перебил я его духовные нравоучения.

Пророк затянул с ответом настолько долго, что я даже пару разу за это время глянул в зеркало заднего вида – не восстал ли он там, обретя новое тело. Я не торопил его. Мы въехали в наш провинциальный городок, не знавший и даже не подозревавший об отпущении грехов.

-Молитва действительна, когда услышана тем, кому она адресована. – Я с трудом расслышал слова Пророка, произнесённые словно в необъятную пустоту, как и его беззвучные мольбы к вечности. «Глас вопиющего в пустыне» - лучше и не скажешь, доложу я вам!

-И вот, когда ты не услышан тем, кем бы тебе хотелось, тебя услышала она – Лейла-Лилит, и пошла на твоё голос, - усмехнулся я. – Как видишь, Пророк - незамеченным ты не остался, создав Семье кучу проблем с той стороны, откуда они совсем не ждали.  

«Или в этом и был твой план», - добавил я уже про себя, вновь не в силах побороть в себе тотальную подозрительность ко всем и вся, засвербевшей во мне следующим важным вопросом: кто или что было для Лейлы-Лилит первоисточником знания о Голове и её возможностях?! Ну, и понятное дело, что ей от неё нужно – пророчеств, знаний, каких-то откровений, или подзарядки духовной и телесной?   

Выехал я немного раньше отца, которому надо было по дороге подобрать ещё одного своего товарища. Официально отец трудился на расположенном неподалёку военном полигоне, просто невероятных масштабов, с возможностью задействования всех родов войск, кроме флота. В своё время здесь была учебка для тех, кто уходил на Афганскую войну: обучали, кроме всего прочего, ведению боя в условиях гор. Отец отвечал не только за техническое содержание самого полигона, но и обеспечивал уход за бункерами, командными пунктами, огневыми точками как для стрелкового оружия, так и для артиллерии и бронетехники, в довесок присматривал даже за состоянием арочных укрытий для самолётов и вертолётов, размещавшихся поблизости. Столь специфическая работа позволяла ему знакомиться с интересными людьми. Особенно он сближался с ветеранами Афгана, когда некоторые из них, перед своим заслуженным дембелем, после вывода оттуда и отправкой домой, попадали на разное время в его распоряжение на работы по содержанию и благоустройству полигона. Для них это была своего рода терапия после войны и её ужасов, на которую их насильно загнали. С молодняком, только готовящимся к смерти и убийствам, они, понятное дело, пересекались редко, а их «трудодни», само собой, были лишь формальностью – они большей частью гуляли, хорошо питались, грелись на солнышке, играли в карты, а по ночам кто-то из них кричал и плакал, кто-то бухал, кто-то бродил по окрестностям, кто-то вешался. Особенно стойким командование предлагало пойти на сверхсрочную службу – стать, своего рода, профессиональными солдатами режима. Отца же интересовали не первые – слабаки, и не вторые – служаки, а редкие даже среди воевавших особи – хищники по натуре. Некоторых из отвоевавших, и приглянувшихся ему ребят, отец на выходные привозил к нам домой. Я знакомил их с городом, показывал места, где тусуется местная молодёжь, где можно разжиться «травкой» или дешёвым алкоголем, с удовольствием слушал их истории о войне, особенно о засадах и расправах над душманами, и душманами над ними. Они, кроме каких-то афганских безделушек, часто совали мне патроны разного калибра, штык-ножи и даже гранаты. Одним из их самых оригинальных «подарков» оказалась «желтуха» – острый гепатит, привезённая ими из Афгана, с которой я подростком и загремел затем на долгие недели в инфекционную врачевальню.  

Одно из откровений отца, которыми он делился очень редко и то не со мной, несло в себе пусть и жестокую, но, в сущности, основополагающую истину: без человека-хищника общество просто на просто канет в небытие. Понятно, что пожрёт человечество само себя не сразу, но похожий на примере экосистемы трофический каскад ему обеспечен по закону самого существования вида, пусть и разумного. Поэтому умные люди всегда предостерегают массы от их стремлений к абсолютной утопии: будь то коммунизм, демократизм, монархизм и даже фашизм (с тотальной зачисткой, понятное дело, в их «идеальной» среде тех, кто игнорирует любые нормы «человечности» какой угодно идеологии), и тем более морализма равноправия всех и вся крайне левых соплежуев и тошнотиков, или сугубо религиозных обществ (самообману этих персонажей в своей исключительности и праведности позавидует даже Сатана) – изолируй по отдельности за непреодолимой стеной всю эту их утопию с их принципами и требованиями, то они, рано или поздно, начнут подавлять и истреблять друг друга.

Волк ест оленя, олень ест траву, но трава не ест оленя, а олень не ест волка. Если из этой пищевой пирамиды удалить хотя бы одну составляющую, то распадутся и две другие. Убери, к примеру, хищника, то олень будет размножаться до того критического момента, пока не пожрёт под корень всю траву и не сдохнет от голода. Трофический каскад – решение самой Природы для развития и поддержания Жизни, самого Господа Бога, если хотите. Да, сегодня весь человеческий вид, добывшего себе огонь, порох и удочку, принято относить к сверххищникам. Но это не совсем так, ибо человек, научившись сам выращивать и траву, и мясо выпадает из пищевой цепи Природы. Присущее человеку сознание создало для своего осознанного существования и развития свою пирамиду выживания, верхушку которой занимает не власть (как бы ей этого хотелось), а человек-хищник, с которым большая часть популяции человека-разумного, возможно, никогда и не встретится лицом к лицу, но знание о котором будет подстёгивать его к адекватному поведению, удерживая в невидимых границах дозволенности.

Страх – двигатель человеческого прогресса, ибо основа эволюции – борьба за выживание, подстёгиваемая страхом погибнуть. Страх перед голодом и болезнями, перед «завтра» и смертью – вот что должен ощущать человек, чтобы жить, бороться, развиваться. Страх перед таким же как ты, но способным подавить тебя морально или в клочья растерзать твою плоть без нужды пропитания – вот тот хищник, которого ты не видишь, но боишься. И нет, это не мошенники или грабители - обирающие тебя ради наживы, не хулиганы и даже не насильники – удовлетворяющие свои амбиции и похоть, не вооружённые полицейские и военные – стерегущие покой власти, ибо всё это – хищники-падальщики, или подхищники, имитирующие хищника и его повадки. Мы ведь ещё не забыли, что только настоящий хищник-человек способен завладеть вашим разумом - делающим вас человеком, и способным без труда и угрызений совести пожрать вашу личность – сгусток вашей мыслящей индивидуальности.

Ваше сознание торжествует ощущением жизни, вы цветёте духом и пышете здоровой плотью, вы есть здесь и сейчас!.. Но ваше подсознание напоминает вам: где-то рядом есть такой же как ты, но который наблюдает за тобой, готовый поглотить твоё бытие ради утверждения своего существования. Поэтому все без исключения двуногие земляне мечтают, бредят и ищут свою «Утопию» по своим предпочтениям и порокам, но где они будут чувствовать себя, вместе с похожими на свою «индивидуальность», в безопасности от ментальных хищников. Опять же, обманывая себя угрозами от лже-хищников, которыми отчасти сами и являются по причине врождённой испорченности. Но человек так устроен, что даже если ему и удастся изолировать себя с себе подобными в желаемой ими всеми «Утопии», то гниение их сознания без ощущения реальной ментальной угрозы просто неизбежно.

С «геном» же хищника, как и с гением математики или других наук и качеств, можно только родиться, впрочем, как и с шизофренией или с другими духовными дарами, прописанными провидением в твоём ощущении мира.

Друг отца, из бывших военных, прошедший свой долгий воинский путь от простого солдата до боевого офицера, имел свой небольшой бизнес по предоставлению охраны в сфере автоперевозок различных грузов и товаров за пределы Республики. Кореец, с примесью европейских генов, он, в отличии от отца, был более разговорчив, жизнерадостен и общителен. Не знакомые с ним поближе люди могли легко впасть в заблуждение о его дружелюбии к ним, с благодарностью доверяя себя его открытости и искреннему вниманию к ним и их проблемам. Но немногие, знающие его, его бескомпромиссную натуру сверххищника, рассматривающего стада людишек исключительно как корм и энергетическую подпитку, могли только восхищаться его артистизмом и его долгоиграющими перевоплощениями в образ не просто масс, но и в их любимцев. Дмитрия Шегая знали и даже считали другом многие, но понимали его и тем более его действия считанные единицы. И если хобби-подработкой моего сверхактивного отца было возиться с отечественным автохламом, доверяя рутинную работу паре-тройке наёмных работяг, а отдушиной было разводить и свежевать собачатину, то Димка, как звал его отец, промышлял для поднятия настроения незаконной охотой на… теневые караваны контрабанды и наркотиков. Он считал себя корсаром сухопутных тайных троп, устраивая со своей командой засады по всем правилам диверсионных групп в военное время. Почему корсаром, а не свободным пиратом? Так ведь пират действует на свой страх и риск, надеясь лишь на капризную судьбу и попутный ветер, а уготованная для его шеи петля на рее королевского флота служит ориентиром его жизненных исканий. Дмитрий же наш, Минджунович по папеньке, получал своё удовольствие в человекобойном промысле, осуществляемого им и его людьми в коррумпированной связке с правоохранителями различных служб и с их благословения в виде делёжки с ними всего награбленного.

Тайник бабки Луизки был в том же городе, где она жила, и даже на той же улице, на которой красовался её роскошный особняк – в скромном домике её свекрови. По пути сюда, составившем более двухсот километров, я сделал одну остановку, чтобы перекусить пышущей, прямо из тандыра самсой из молодого барана, с салатом из мясистых помидор и зелёным чаем с мятой.

Не успел я подъехать к нужному мне дому, как передо мной тут же открылись его высокие ворота из тяжёлого металла – меня ждали. Впустивший меня и машину во двор коренастый дядька, тут же запер за мной ворота и представился – это был младший брат мужа бабки Луизки, о котором меня предупредили. Встретивший меня родственник, местный участковый милиционер, жил со своей семьёй у старенькой матери. Но если занимаемый им дом и выглядел небольшим по сравнению с новостройкой его более успешных родственников, то участок под ним был неприлично обширным, со множеством пристроек, построек, огородом и плодовым садком, скрываемыми за глиняным дувалом метра в три. Не успел я выйти из авто, как тут же попал в поле зрения минимум четырёх пар глаз алабаев и немецких овчарок.

-Сын младший разводит, - то ли похвастался, то ли предупредил меня хозяин дома, приметив мой оценивающий взгляд, брошенный на породистых и вымуштрованных псин. – Может, перекусишь сперва? Стол накрыт, - предложил он.

-С большим бы удовольствием, но время поджимает, - вежливо отказался я.

-Тогда пойдём, - позвал он меня за собой, направившись в обход ухоженного дома. - Ключи у тебя?

-В кармане, - подтвердил я.

Если алабаи остались у ворот, то овчарки последовали за своим хозяином и его гостем, готовые к мгновенному исполнению его команд. Зайдя за дом и пройдя обильно засаженный огород, мы, минуя курятник, вошли в добротно выстроенный сарай, занимаемый породистой молочной коровой и тучными бычками на убой. Пройдя к дальнему углу с кормами, радивый хозяин сдвинул в сторону тюки с сеном, вынул из стены несколько досок так, чтобы в пролом можно было пролезть и предложил мне осуществить задуманное:

-Вперёд! Дверь будет прямо перед тобой, вставишь ключ, а как откроешь, сразу справа на стене есть выключатель света.

Не знаю, были ли ключи от сокровищницы бабки Луизки и у стерегущего их мента не при исполнении, но войти туда и взять необходимое должен был я один, без сопровождающего.

-Понял, - подтвердил я свою готовность и протиснулся в отверстие на уровне пояса.

Без труда выполнив все указания подобно заклинанию «Сезам», я оказался в тесной коморке, освещаемой мутной лампочкой – сокровищнице одного из членов Семьи. Помещение из обожжённого, кладкой минимум в два, кирпича, было сухим и тщательно изолированным от внешней среды. Сводчатый потолок и пол были выложены и плотно подогнаны к стенам из такого же искусственного и качественного камня. Тяжёлая железная дверь, герметично прилегавшая к толстым резиновым прокладкам по всей раме, изнутри была обшита твёрдой древесиной. Что ж, таким грабителям реликвий как сырость, грызуны и пожары добраться до этой нычки будет ой как не просто! А вот защитить все эти богатства от вездесущих человеческих ручонок здесь, впрочем, как и везде, с церберами четырехлапыми и с двуногим при пистоле и погонах в придачу - стопроцентной гарантией быть никак не может. Человек несёт в себе гнили больше, чем любая плесень, прогрызается куда угодно, и не только зубами, а его энтузиазм к разрушениям способен поспорить с любыми стихийными бедствиями. 

Икона-барельеф головы Пророка на золотом блюде занимала, понятное дело, центральное место – на комоде, посреди добротных ящиков из досок и фанеры. Она наполовину выглядывала из плотного холщового мешка, в котором её, по всей видимости, и перемещали.

-Ты меня так и не вспомнил? – поинтересовалась Голова, как только мы встретились с ней глазами.

-А должен был? – Не теряя времени, я принялся заглядывать во все ящики подряд.

-Валюту и золото с камешками она прячет в другом месте, - сообщила Голова. – Здесь же только различный оккультный хлам… Хотя, вон тот высушенный глаз в серебряной оправе, можешь вашей Ханне загнать за кругленькую сумму, - посоветовал мне Пророк, указав взглядом на один из ящиков прямо перед ним. – Она этот оберег от сглаза уже давно ищет. Есть большая вероятность того, что именно им в этот мир смотрел сам Авиценна.

-Как раз с глаза этого бабка Луизка ревизию после меня и начнёт, как только домой приедет, - пожурил я советчика. – Подставить меня хочешь?

-Проверяю тебя, - призналась голова на блюде. – Так что, хочешь узнать, как добраться до таких денег, что до конца жизни хватит?

Я не ответил. А убедившись в том, что в оккультной коллекции бабки Луизки, кроме Головы и глаза Ибн Сины, больше нет ничего стоящего моего внимания, сам с удовольствием испытал Пророка:

-Как свидетельствовал Авиценна, хозяин этого глаза, - я взял в руки сей своеобразный амулет: - «Когда умрём, то все до одного познаем, что не знаем ничего». Вот и скажи мне, Пророк, как можешь ты, будучи мёртвым, вещать истины Жизни в мир живых? Возможно, будучи живым ты имел силу прорицания, предвидя грядущие события в уже совершённых поступках людей, ибо ничего нет нового под Солнцем и по-другому, как было, уже не будет…

-Так же, как и Авиценна перефразировал слова Соломона, произнесённые за два тысячелетия до него: «…живые знают, что умрут, а мёртвые ничего не знают…» (Екклесиаст 9:5), - Пророк дал мне понять, что в игру потустороннего невежества можно играть и вдвоём. – Но ты ведь прекрасно знаешь, что под именем Иоанна Крестителя пришёл сам пророк Илия, не познавший смерти, и живым взятый на Небо - Предтеча Господа, глашатай истинного Мессии. Так что если даже исходить из того, что мёртвые пребывают в неведении дел живых – уже несостыковка в отношении моей персоны. – Голова прищурилась под прядью чёрных и волнистых волос, словно пропитанных ароматическими маслами. – Всё же я напомню тебе о себе. – Пророк выдержал паузу. – Бабка твоя, Зельда, знала намного больше, чем говорила даже сёстрам своим. Своей преемницей она видела только свою дочь, Иду, а не следующую после неё сестру, как это было заведено в их роду. Знания, если понимаешь, не всегда заключают в себе и Силу. Так и бабка твоя, обладая исключительными для человека познаниями потустороннего, духовно была слаба – уровень Саломеи, а не Иродиады, чья могучая воля и направляла пусть и прекраснейшую, высокообразованную, но духовно посредственную дочь. Так и сёстры Зельды и тем более их дочери – на них природа истинного зла решила также немного отдохнуть…

-Так Идка вообще всеми силами застолья и загула отстранялась от всей этой темы с бесами, духами и заклинаниями при свечах, - выдал я тёткин жизненный настрой.

-Каждый по-своему бежит от данного ему провидением дара, если боится ответственности, к примеру. – Не живой, но и не мёртвый, как мы выяснили, Пророк улыбнулся. – Вернёмся, однако, к твоей бабке и тому моменту, когда она нас повязала между собой невидимой нитью, протянутой сквозь её иглу, иглу Иродиады.

Я вспомнил. Вернее – увидел глазами Пророка прошлое, прошитое с настоящим…

-Не-е-ет, видит Бог - я всё же вырву твой поганый язык! – Бабка сидела у себя в полутёмной спальне напротив своего огромного сундука-тумбы, на котором, оперевшись о стенку за собой, стояла икона-барельеф Крестителя. Одной рукой, с помощью вставленного между зубами деревянного распятия, она удерживала открытым рот Головы, а другой, с зажатой в её сильных пальцах иглой, старалась попасть в непослушный язык жертвы. – Говори, гад, кто эта женщина?! Что она делала в морге?! Что ей нужно было от моего мёртвого отца?!

Прямо за спиной у бабки, на противоположной стене, через её Чёрное зеркало их пыталась разглядеть Лейла-Лилит.

Пронзив для верности глагол непослушных уст на пару раз больше, чем нужно, бабка, разодрав губу Пророка, выдернула крест из его зубов. Ничего не приносило Голове страданий больших, чем пропарывание её языка. Тем более если это – заколка самой Иродиады, сгустка предельно отрицательной энергии. К тому же здесь имелся двойной символизм: семиты шилом прокалывали уши своих рабов – как своего рода клеймо к послушанию, и тем самым утверждая над ними свою власть, а шаманы и колдуны ещё с древнейших времён и среди многих народов, сами пронзали себе языки для общения со своими богами и духами, в то же время жертвуя им и свою кровь. Иродиаде, внучке Ирода Великого, её игла-заколка досталась в наследство по линии деда, принадлежавшего к династии Иродиадов – самой кровожадной в истории Израиля, и наделённой силой убить самого Мессию, начав с избиения младенцев.

-Некоторым, чтобы во что-то поверить, необходимо убедиться в этом лично, собственными глазами. - Пророк не мог не ответить, ибо в донесении истины и было его предназначение, а энергетический яд иглы подавлял его силы к сопротивлению. Но ни что не мешало ему свои ответы завуалировать на зло врагам. – Сеятель засевает пашню свою, веря в урожай, который пожнёт для себя. Но и его плоть когда-нибудь может стать пищей для семени, которое он по неосторожности своей потерял вне поля своего. Но не случайность замыкает цикл очередного прихода той или иной Силы в мир живых, но промысел их, восстающий к нам из мира теней.

Получить от Головы ответ на поставленный вопрос можно было лишь один раз – таковы были правила. Но вот лимита на прокалывания её языка и нанесения ей прочих поверхностных увечий не было – раны на ней заживали с той же регулярностью, как и на простом человеке. Чем бабка и воспользовалась, от души врезав ей несколько раз тем же крестом по лбу.

-Снова, изверг, надеешься, что я не допру до квакнутого тобою?! – Бабку трясло от переполнявшей её ярости. Понять её негодование было можно – ведь чем больше она злилась, тем меньше соображала. А когда её мозговая деятельность давала сбои, то в дело шли шаманские практики. – Ладно, башка гнилая, ты сам напросился! – заверила она своего оппонента на чеканном блюде. – Есть тут у меня одна идейка, заставить говорить тебя более определённо и исчерпывающе!

Бабка проворно выскочила из спальни, чтобы вновь появиться перед Пророком, но уже со мной в одной руке и с иглой в другой. Схваченный сзади за ползунки, я болтался в её крепкой пятерне словно застигнутый врасплох дворовой щенок. Ползти по воздуху у меня никак не получалось, поэтому коленки медленно буксовали на весу.

-Вот, смотри, бубен пустозвонный! – Зажав моё, не дожившее ещё до года тельце между своими оголившимися коленками, бабка, освободившейся рукой, распахнула мой почти беззубый роток. – Согласен, что только эта игла имеет силу над тобой?! Да?! Тогда получай двойную боль! – С этим пожеланием бабка впилась иглой Иродиады в мой ещё бессловесный язычок, пробовавший к тому времени только молочную грудь и соску с молоком. – Нравится?!

От творимой дичи содрогнулась не только Голова на блюде, но и вся массивная икона-барельеф.

-Что, полный восторг?! – торжествующе поинтересовалась мучительница этого и загробного мира. – Значит, не подвело меня моё чутьё?! Да?! – Бабка, выдернула иглу для того, чтобы вогнать её уже предельно глубже, до самых окровавленных пальцев, удерживающих самый её кончик. – Отныне ты, отрубок некрещённый, повязан с этим недоразумением в нашем роду!

Применить к Голове эпитет «перехватило дыхание», было некорректно, но то, что она оцепенела – это был наглядный факт!

-Что, язык проглотил, Провидец?! – Бабка зло расхохоталась своей шутке. – Ладно, Бог троицу любит! – поделилась она новозаветной христианской мудростью, и ещё раз, ведомая не иначе как неким духом, насадила мой ещё не развитый речевой орган на свою ведьмовскую иглу-заколку. – Вот что, а мои мысли и действия как были скрыты для тебя, так и останутся сюрпризами тебе.

-Это верно, - согласился Пророк, глаза которого, после того как он сумел их с трудом разомкнуть, были влажные то ли от перенесённой им только что дьявольской боли, то ли от сочувствия к визжащему от бессилия к сопротивлению малютке, отрыгивающему непереваренной кровью. – Но вот одному пророчеству в твой адрес ты сама сейчас, своими же руками, дала ход! Вернее будет – неизбежности, следующей за твоим безумием, - сообщил он искусной изуверке. – Да, ты повязала отныне меня со своим внуком и так же сыном ненавистной тебе снохи – белобрысой и нетерпимой к тебе Линды, но это не даст тебе большей власти надо мной, чем прежде! Да, его боль и только его – будет отныне жуткой, словно предсмертной агонией для меня, моей души, застрявшей между двух миров! Но… - В глазах Пророка застыла вся Вселенная со всеми её тайнами прошлого, будущего и настоящего. – Да, я хотел, я так жаждал сказать тебе до самого этого момента то, на что был наложен запрет, который ты сама и сняла. Ты ведь не только меня сшила этой иглой со своим ненавистным тебе, но живучим внуком, ты и себя намертво пришила к нему, присасываясь в последние дни к его жизненной энергии своей чёртовой иглой, питая им себя, своего муж, ваше счастье и ваши успехи. Ты так чертовски уверена, что после с чёртову дюжину проколов в нём, ему осталось совсем немного, и смерть его - «слава» извращённому обряду несостоявшейся, но перенятой злом жертве Авраама – даст вам, вашему роду ещё больших благ. Но как же ты ошиблась, доверившись своей проклятой интуиции, чертиха! – Голова не совсем весело, но с некоторой ноткой небольшой победы, рассмеялась в лицо своей надзирательнице. – Предвещаю тебе: с этой самой минуты, в этом самом внуке-первенце твоём - уже начавшим подгнивать изнутри, благодаря тебе - твоя жизнь, твоё здоровье и твоя смерть!

Как только Пророк умолк, бабка, отбросив меня на кровать, рядом с которой сидела, скорчилась на полу от множественных жгучих резей по всему её организму – это мои, от иглоукалывания последних дней воспалённые органы поделились с ней своей адской болью. Я одним глазом с интересом смотрел на новоявленного ползунка в моих яслях-квартире. Второй глаз сильно гноился после бабкиных опытом над моим мозгом, последствия которого она моей матери выдавала за детский конъюнктивит. Остальные же проколы на моей коже объяснялись бабкой-нянечкой своей восемнадцатилетней невестке, вынужденной зарабатывать себе на жизнь дабы немного снизить поток упрёков от злополучной семейки - то аллергией, то неосторожными играми с игрушками и кошкой. Благо для бабки, воспалены были и пылали нарывами мои внутренние органы, а не кожа «неуклюжего и болезненного сосунка» - опять же по словам опытной в материнстве свекрови.

Чуть ли не на четвереньках бабка выползла в коридор к телефону – звонить знакомому, прикормленному Семьей хирургу в местной райбольнице, достаточно успешному в своём деле, но страстному любителю поиграть в карты по-крупному с достойными людьми. Меня, в пожарном порядке, любой материальной ценой и самым низменным, если понадобиться, моральным шантажом, было необходимо оставить и закрепить в мире живых. Бабка даже сама вызвалась, не принимая чьих-либо возражений, лечь со мной в больницу, выдав это моим незрелым родителям за жест великодушия и благородства с её стороны. Мою госпитализацию, чистящий мои органы и кровь антибиотиками и лекарства хирург (резать мой организм не понадобилось), по научению бабки объяснил моей маменьке, профилактикой обострившейся аллергии. Папеньке же хватило слов и от его родительницы…

Пока же бабка, превозмогая боль, вопила в трубку, организовывая в срочном порядке «своё» лечение, Голова, за неимением других слушателей, обратилась со своими размышлениями ко мне, комкающим под собой покрывало в гнёздышко мнимой безопасности:

-Есть ещё одна, с её иголку, мелочь, такое же проклятье, как и с тобой, которое она сама же на себя и наложила. Вернее будет сказать, что это наказание на весь род навлекла ещё Иродиада, но бабка твоя его не только обновила, но и усилила. – Завывания бабки, видать, располагали Пророка к облегчающим душу откровениям хотя бы с кем-то. – Потеря зловещей иглы той, кто её наследовал, ведёт к неминуемой смерти её хозяйки. Началось это с Иродиады, когда её дочь Саломея выкрала у неё сперва меня, а потом уже, когда та была в ссылке в Галлии, и её иглу. Вот и умерла Иродиада в полной нищете и забвении, а Саломея – в роскоши и царственной особой. Но мы этого бабке твоей не расскажем, может, станет это для неё когда-нибудь «приятным» сюрпризом… Хотя мать твоей бабки и предупреждала её о данном проклятье, ставшим за последние десятки поколений больше мифом, нежели истиной, но та в это время мало кого слушала, отрываясь с твоим дедом далеко отсюда, колеся по западным Республикам Союза.

В спальню, по стеночке, доковыляла бабка. С запредельной, нечеловеческой ненавистью уставившись на меня, всё ещё обильно пускающего кровавые слюни, она прорычала смертельно раненной волчицей:

-Предупреждала ведь меня мамка – не допусти к крови своей в сыновьях твоих примешать кровь из рода кохенов! Как же я так опростоволосилась с этой белобрысой, не проследив раньше её корней?! – Бабка скрежетала зубами то ли от неотступающей боли, то ли от бессильного негодования на саму себя. – Теперь зависеть мне от этого куска мяса, порождения святош без храма. Ненавижу!

Пока бабка из последних сил прятала Голову в огромный и массивный сундук со вторым дном, примчался запыхавшийся дед, чтобы срочно доставить нас с бабкой в больницу…

В то время, как я надёжно укладывал болтливую часть Пророка в багажник просторного универсала, он умудрился выдать мне свою авторитетную оценку по состоянию моей психики:

-Удивительно, как твой «интеллект выжившего» сживается в тебе со столькими проклятьями, срощенными с твоей судьбой. Беспрерывно внутренне находясь в состоянии войны со всем окружающим тебя миром, и подсознательно выискивая себе угрозы и варианты их преодоления даже там, где их и быть не может, ты сознательно игнорируешь опасности исполнения проклятий на свою голову и прёшь на рожон «обетований» ада.  

-Удивляет необъяснимое, - парировал я его испытание моего себялюбия. – Например как то, что кто-то может общаться с тобой, мёртвой для большинства, Головой. А вот то, что есть Я – вполне объяснимо, тем более тобой, знающим, как оказалось, историю моей жизни не понаслышке. Ну, а если тебя потянуло на откровения, то не мог бы ты мне объяснить, зачем кому-то, возможно той же Лейле-Лилит, понадобилась голова моей бабки?

Я захлопнул дверцу багажника и занял место водителя. Хозяин дома, отворив ворота, с плохо скрываемым нетерпением, ждал моего отбытия – навязанных ему гостей он, видимо, не сильно жаловал, а пристального внимания к ним своих любознательных соседей – тем более. Выехав за ворота, я ему с большим удовольствием посигналил на прощание, заставив поливать всю улицу отборным лаем не только его псов, но и с десяток соседских.

-Так вот и голова твоей бабки больше гавкает, чем кусает, - ответил мне из багажника Пророк, когда улица, брешущая не только собачьими глотками, осталась позади. – Однако она готова, ежели её сильно прижмёт, вцепиться не только в ногу, но и в глотку. Если ты понимаешь, что именно это может значить в её случае.

Я не совсем был уверен в том, на что намекала одна Голова в отношении другой, поэтому зашёл с другой стороны:

-Как бы там ни было, но, судя по обстановке, завладевшим головой бабки вытянуть из неё секреты Семьи пока не удалось. Как-никак, но желание разговорить её таким вот образом, да с применением иглы Иродиады - было главной причиной обезглавливания её трупа. Думаю, к этой мысли неизвестные нам «они» или Лейла-Лилит, пришли уже после того, когда не сумели добраться до тебя, но удачно украв до этого у бабки её иглу – ведьмовское шило.

-Волшебную палочку! – торжественно поправил меня Пророк и весело рассмеялся позаимствованному у меня эвфемизму, звучащему в его исполнении как некий каламбур. – Как же человек лицемерен - натянув на себя маску праведности, с неутолимым за всю свою земную историю упоением продолжает заигрывать со злом, переделывая демонические атрибуты и смыслы в «добрые» детские сказки или в любовно-героические фэнтези для тех, кто постарше. Но цель что «добрых», что «злых» одна – подчинить «исполнения» своим желаниям! Просто одни к своему чуду идут окольными путями «добродетели» ханжей, а другие прут напролом нетерпимости ко всему «человеческому».

Памятуя о том, что данный знаток людской сущности в своё время определил даже всех иудейских святош в «порождения ехидны (ядовитые змеи, гадюки)», родня их таким образом со «змеем древним» - с самим сатаной, то я совсем не удивился его настрою и взглядам уже на современное человечество. Не согласиться с ним я не мог, поэтому скромно промолчал, продолжая надеяться на более внятный от него ответ.

-Иногда судьба играет с нами в очень жестокие игры, - заметил Пророк. – Иродиада, пытаясь подражать своему кумиру женской власти и деспотизму - Фульвии, потребовала себе через свою дочь мою голову так же, как и та самая римская матрона за семьдесят лет до неё завладела головой великого Цицерона, своего злейшего врага и обличителя её злодеяний. Так же, как и Фульвия, оплевавшая голову величайшего гуманиста древнего мира, непримиримого борца с человеческими пороками, с яростью фурии вонзившая в его язык свои шпильки для волос (обладавших в те времена для своих хозяев мощнейшей магической силой в роли оберегов от сглаза, талисманов на удачу, а также как проводников проклятий, вонзаемых в глиняные, соломенные или тряпичные образы своих врагов), отомстив таким образом «золотому голосу Рима» за уничтожение своей репутации и своего мужа, Иродиада мстила уже мне за мои слова, истыкав своей заколкой мой язык. Но если для Фульвии пронзённый язык Цицерона являлся символом её победы над словом философа, как его главным оружием, то для Иродиады это была не только месть за мои публичные освещения её грехов, но и суеверное желание убить голос пророчеств о неминуемой гибели не только её души, но и всех её близких, подобно ей живущих в беззаконии. Иродиада так же, как до неё и Фульвия голову Цицерона в Риме, жаждала выставить мою голову на обозрение всей Галилеи, но даже лишённый тела, я в её руках и при дочери её продолжил говорить к ней. Наследницы иродового безумия, поражённые бессилием их магии, запаниковали, посоветовались с колдунами при дворе, а также ворожеями и магами из соседних земель, и, следуя верованиям древних, решили захоронить мою голову отдельно от тела, но вместе с магической иглой, пригвоздив ею мой язык к нёбу. Данный обряд, по их мнению, лишал пророчества силы о них не только в этой жизни, но и в загробном мире, не донося до Бога обличения их грехов. Но когда до них дошли новости о Христе, о Его призывах к покаянию и творимых Им чудесах, мать и дочь в ужасе бросились проверять могилу моей головы – они были уверены в том, что я воскрес и иду по их души со своими учениками. Однако к удивлению своему, они нашли мою голову на том же месте, не тронутую ни тленом, ни червями, а после того, как только вынули иглу из языка моего, вновь услышали слово Бога к себе.

Голова в багажнике умолкла, намекая на то, что я непременно должен задать определённый вопрос. Я подыграл:

-Ну, и где в этой истории судьба сыграла не по правилам? – поинтересовался я, хотя, думаю, немного догадывался и сам.

-Не вдаваясь в метафизику божественного вмешательства в сохранность и исцелений моей плоти на протяжении веков, с уверенностью могу сказать, что магические потуги Иродиады, принесли ей обратный эффект – её заклинания и манипуляции с ведьмовской иглой не заглушили мой голос, а наоборот – дали ему жизнь до скончания времён. Не желая того, они сами, на свои головы, сотворили величайшего Терафима-оракула в моём лице. А когда до них дошло, что своими оккультными иглами они в состоянии не только меня заткнуть, но и разговорить в свою пользу, они сделали меня своим родовым идолом.

-Печально, но закономерно, - констатировал я, выслушав историю Головы – живое воплощение бюстов умерших, служивших изначально вместилищем их духов, якорями с их сознанием, символом живой памяти о них. – Ты стал сгустком небывалой энергии, от которого просто невозможно отказаться. Но тебя, как я понимаю, используют не только как источник информации, но и как астральный ресурс для подзарядки своих душ, например. Потому что, видя, как ты часто морочишь головы своим хозяйкам и открыто над ними надсмехаешься, просто невозможно поверить в то, что они хранят тебя, пуще жизней своих, лишь для двусмысленных откровений и ругани с тобой. Тем более, чудо вечной жизни в тебе, невероятные заживления многочисленных ран на тебе после самых жестоких побоев, да и прямое в тебе олицетворение связи между жизнью и смертью – это тебе ни Крест Животворящий, даже собери ты его в одно целое по щепам из всех монастырей, да церквей; ни Кааба и ни булыжник рядом с ней; ни Ковчег Завета, найди ты его даже со скрижалями и остатками манны в нём – твоя Голова куда интереснее в плане сконцентрированной в ней силы…

-В тебе твои родовые духовные гены наиболее обострены…

-Смотря со стороны какого родителя, - парировал я, всё ещё стараясь удержать наш разговор в нужном мне русле. – А следуя твоей же теории наследственности, то если Лейла-Лилит не из рода Иродиадов, то навряд ли она получит над тобой полноценную власть и ту самую подпитку для своей душонки.  

-Возможно, так оно и было бы, если не учитывать родословную её матери, которую в своё время ребёнком так же, как и её, приняли в свой круг огнепоклонники, выдав затем замуж за обмывальщика трупов и хранителя башни молчания. Думаешь, она случайно наследовала физиономию всех твоих родственниц?.. Впрочем, родство её с вашими женщинами не только внешнее, к сожалению. – Голова на минуту замолчала, дав мне время обмозговать её заявление, а затем, как бы между прочим, поинтересовалась: - Ты хорошо помнишь Михаила Рахимовича?

А как добавлял мой отец: «Каждая «шишка», выбившаяся сама к высотам или кем-то поставленная надо мной, может, и будет смотреть на меня свысока, но до тех пор, пока её не запрут со мной в одну клетку». Поэтому, когда возникает такая необходимость, нам стоит самим заманить в эту самую «клетку» нужного нам, или нам мешающего воротилу власти, бизнеса, закона или того же криминала. Ведь существуют неоспоримые мировые чемпионы того же боксёрского ринга, достигшие этих высот, благодаря ежедневным и изнуряющим тренировкам, боям и победам в них?! Так что ж мешает тебе наловчиться подчинять своей воле человеческий скот, особенно когда ты не один, а в избранной части умелых и успешных загонщиков людского поголовья?! Всё в наших руках, пока пальцы этих рук ладят между собой, дружно собираясь в кулак для нанесения сокрушительного удара или уверенно блокируя атаку противника! 

Ну, что тут сказать: данные концепции поддержания баланса вольностей для избранных в мире людей, работали достаточно эффективно, если не учитывать «третью силу». Этот грязный игрок, независимый от человеческих страстей, имел абсолютное влияние на тех, кто в него верил. Его сила подчинения своей воле заключалась в вере верующих в него – чем искренней и усердней ты верил, тем более зависел от неё, от них… - от оккультных сил.  Ибо как Господь говорил через пророка Аввакума верным Ему: «...праведный своею верою жив будет» (Авв. 2:4), то и Дьявол (перевод: противник, клеветник), в негативе отображая божественную суть, живёт и действует в вере уверовавших в него…

Общая картина с исчезновением головы бабки, стала вырисовываться не только у меня, но и в воображении самых ушлых из родственников. Первой голос подала самая младшая из бабкиных сестёр, Ханна, остававшаяся до этого в тени:  

-Сперва, перед самой её смертью, у неё крадут иглу Иродиады, а затем, через два года, исчезает её голова…

«А Лейла-Лилит, во втором случае, была где-то совсем рядом, - добавил я, пока что, про себя. - Стройку мечети, где нашли обезглавленное тело бабки, она точно осматривала – есть газетный документ. А где гарантии того, что на момент кражи иглы и последующей за этом бабкиной смерти, глава наших земель в сфере божественных и оккультных наук, так же не шлялась где-то поблизости?!» Мои глаза встретились с надменным и пустым взглядом бабки Ханны, которая из трёх сестёр была больше всех похожа на внучку обмывальщика трупов, и будучи одного с нею возраста. 

Бабка Ханна уже много лет заведовала небольшим краеведческим музеем на земле древней Согдианы. В плане интеллекта – самая образованная из всех членов Семьи. По идее она уже давно могла бы подмять под себя какой-нибудь областной культурный центр на государственном уровне, если бы её целью была карьера. Но сферой её интересов, как профессиональных, так и личных, были исключительно поиски уникальных артефактов: реликвий древних, религиозных святынь, раритетных свидетельств поклонений предков. Она-то и свой пост в краеведческом музее держала за собой, дабы иметь на руках официальные бумаги, позволявшие ей быть признанным экспертом в области исторических наследий, с правом определять их подлинность, значимость и ценность, как для государства, так и среди частных коллекционеров. И если её музей региональных достижений мог максимум похвастаться чучелами ёжиков и перекрашенной из дворняги лисицей, портретами местных руководителей и ударников труда, поеденными молью знамёнами и выцветшими грамотами, диорамой непонятной местности со сложным сюжетом копания то ли канала, то ли братской могилы, и прочими чудесами движения советского общества к светлому будущему… то коллекции её домашнего исторического фонда могли бы позавидовать многие исторические музеи. Только вот выкупить, хотя бы часть её сокровищ, смогли бы далеко не все. В том числе и среди частных любителей старины не нашлось бы достаточных средств, выставь она некоторые из своих редких экземпляров на закрытый аукцион. А вот обмен на то, что ей приглянулось у вас, Ханна-реликвия, возможно, и согласилась бы, даже бы доплатила любой валютой и по курсу международных аукционных фондов к тому, с чем готова была расстаться (она ведь не беспредельщица какая-то вам!). Ну, а если вы, обладая тем, на что положила свой зловещий глаз наша Ханна – доктор исторических наук, на минуточку – не соглашаетесь и отвергаете её условия сделки, то к вам уже нагрянут «специалисты» Семьи, или кто-то, находящийся с ними в кооперации из тех краёв, где вы денно и нощно бдите над своей коллекционной нычкой. Делилось древнее барахло бабки Ханны на два основных вида: первый – артефакты, имеющие денежную ценность или антикварную калорийность, и второй – реликты и раритеты, пропитанные сверхъестественными силами. Скраб из первого списка как раз и был её «купля-продажа» бизнесом, являясь её доходом и накоплением валюты, а вот разного рода магические амулеты, религиозные фетиши, а также таблички, свитки и книги хранящие в своих древних языках тайны и заклинания, и много чего ещё, до чего она смогла дотянуться – это было тем её сокровищем, за сохранность которого она готова была отдать не только всё из первого списка вместе со всем нажитым, но и свою жизнь. Понятное дело, что жизнь какого-либо из захламляющих планету людишек не несла в себе, по её оценке, никакого абсолютно смысла в сравнении с теми вещами, которыми она позволяла любоваться, изучать и даже пользоваться только избранным ею и посвящённым в тайные науки и духовные практики. Себя они называли «обществом любителей мистики», в моём же понимании они были обыкновенными сатанистами, добравшимися до игрушек тёмных сил. Правда, игрушками этими, как бы им не казалось, играли не они, а забавлялись, посредством этих древних конструктов зла, и манипулировали именно ими. Но, как бы там ни было, все мы под кем-то ходим… И, вот чего, но логики бабке Ханне было не занимать. Не зря она слово взяла только тогда, когда ей стала доступна от всех нас большая часть информации для предварительного анализа.

-Вот этот поц, - музейная крыса, без особого нагнетания, указала на меня, - знает по этому делу больше, чем говорит…

Мне не оставалось ничего другого, как благодарно улыбнуться на её справедливое замечание. Видать её чётки, составленные из игральных костей, материалом которым послужили зубы мудрости шаманов далёкой древности, успешно выполняли свою работу. Ну, или её высокий интеллект и врождённая подозрительность давали свои плоды психоанализа. В любом случае она была права в том, о чём уже догадывались и другие.

-Втащить бы в эту наглую рожу! – вновь размечтался дядька Славка, нервно почесав зазудевшие костяшки тяжёлого кулака ударной правой.

-Да, Бог с ним, с заразой этой! - успокоила всех бабка Луизка. – «Знает-не знает» он – потом разберёмся. Ты, излагай, давай нам то, что на уме у тебя там, - направила она сестру в правильный фарватер откровений.

-Всё складывается в одно – за всем этим стоит либо один и тот же человек, либо одна и та же группа, - продолжила бабка Ханна, как будто и не прерывалась на замечание в мою сторону и на вызванный этим ажиотаж публики. – С первым временным промежутком, напомню, в два года, и вторым – до наших дней – в один год. Напрашивается вопрос: что такого знаменательного случилось в последние дни или ещё состоится, касающееся Семьи напрямую или косвенно?..

-Лёньку замочили! – тут же выкрикнул дядька Сашка и злоехидно уставился на сеструху.

Данный пазл в общую картину анимистических аномалий и оккультных догм в представлении Семьи пока не входил – мочили себя сами, а не кто-то со стороны. От колкости дурака все отмахнулись, увенчав своё «нет» тёткиной изящной фигой.

-В пятницу было праздничное открытие мечети, где бабкино тело нашли, - как бы между прочим, напомнил я.

-Точняк! – встрепенувшись, подтвердил дядька Славка. – Я ведь там с отцом был - братва из правоверных приглашала! Эти любители гурий такую поляну накрыли – в любом раю обзавидуются! – Старшенький аж повеселел прямо на глазах. – Правда, чтобы запить весь этот хавчик, приходилось выходить за территорию их преддверий райских кущ! Там, в чайхане по соседству, по пиалам, бесплатно наливали отборный алкоголь – законник обо всём позаботился! Их боженька, думаю, остался предельно доволен своими праведниками – таких угодниц тем вечером, да на этом свете, нам в сауну подогнал!.. – Дядька загоготал.

-Скажи, а там, на торжественном открытии, кроме зэков, легковерного пролетариата и местной власти, кто-нибудь из Ташкентских начальников присутствовал? – поинтересовался я, пока другие тяжело вздыхали, а Идочка из последних сил сдерживала себя, чтобы не ущипнуть поболезненней своего братца, причастившегося и к обетованиям мусульманским.

-Что? – Дядьке потребовалось немного времени, чтобы эмоционально выползти на свет божий из парилки с извивающимися телами прелестниц. – Ах, это… Точно! – Мгновенно сбросив со своей массивной пачи (сленг – лицо) «ха-ха», он, с нескрываемым недоверием, уставился на меня. – Да, была там одна тётка со свитой как у папы Римского, но её я мельком только видел… Кстати, то ли мне показалось, то ли и вправду – на мать нашу она сильно была похожа. – Дядька пригляделся вначале к одной из своих тёток, потом к другой. – Вот Ханна (все племянники обращались к младшей из тёток на «ты», ввиду не только небольшой разницы в возрасте, но и по требованию самой родственницы, желающей чувствовать себя моложе своих лет) – сделай мне свой профиль!.. – попросил он. – Охренеть! – Дядька вытаращил глаза. – Точь-в-точь одно лицо, убиться мне веником! – Всю весёлость с его лица словно сдуло. Он, вспоминая незнакомку, таращился на Ханну так, словно впервые увидел.

-И кто была эта женщина? – с небольшим недоверием к подпитой к тому времени памятью племянника, поинтересовалась бабка Луизка.

-Почём мне-то знать? – возмутился дядька. – Чинуша какая-то правительственная. Она, как и другие шишки, промелькнула перед толпой, и… у них там свой стол, за дверями был… Короче, если это важно, то Алика надо спросить – он всё организовывал!.. Хотя… - Он напряг мозги, выпятив наперёд железную челюсть и постукивая мощными коронками. – Кто-то у Алика, уже в парилке, спросил, кажись, именно про неё. Алик что-то там разъяснял безынтересное, но что я мельком схватил – у неё то ли дача где-то в наших краях, то ли дом загородный, поэтому она и пересекается с нашей верхушкой чаще, чем с другой накипью по республике. Но нос свой, по ходу, в местные дела сильно не суёт – тогда мы бы её давно срисовали. А так – вон, только Алик из наших про неё и в курсе, и то – чисто по схеме очковтирательства.

В ненадолго наступившей паузе, пока что только я понял, насколько близко подобралась к нам Лейла-Лилит. 

-Давай теперь ты, выкладывай, - вновь, без особого нажима, но с несгибаемой внутренней твёрдостью потребовала от меня бабка Ханна. – Возвращай должок, внучек…

По ходу я и сам уже собирался поделиться тем, что мне было известно про Лейлу-Лилит (самому стало интересно что из этого выйдет, подключись ко всей этой с ней истории вся наша Семейка), но раз за это обещают списать ещё и должок – глупо не воспользоваться столь щедрым предложением. Впрочем, сам я себя не считал должным её мужу, полковнику погранслужбы, под чьё драконье крылышко меня, уже скоро как три года назад, аккурат после смерти бабки, Семейка ссылала служить на самый шалый отрезок границы. Возможно, я должен был быть ему благодарен за то, что он меня тогда не добил (не своими, конечно же, руками из своего высокого кабинета), или не дал обнулить мою жизнь за причинённые проблемы заинтересованным с обеих сторон границы, и за тот пакет информации о контрабандной схеме и причастных к ней, какой я теперь владел? Или он держал на меня обиду за то, что я его подвёл, слившись с пограничной службы «на земле», а он так на меня рассчитывал, готовя и внедряя в дозор ещё одного человека из «своих»?

-Сдаётся мне, что вы попали в поле зрения сил более осатанелых, чем те, с которыми заигрываете сами, - выдал я вступление, растекающееся приятным теплом по моей внутренности. – Возможно, что к вам пока приглядываются, немного манипулируют вами, испытывают на прочность, чтобы затем для себя понять – или подчинить вас себе, или просто уничтожить…

Затем сухо, но, по существу, я рассказал о Лейле-Лилит всё что узнал от архивистки, дополнив своими, последующими, наблюдениями. Оказалось, что с этой особой была хорошо знакома именно Ханна, но не на прямую, а через посредников – та не только покупала у неё уникальные предметы в духе оккультизма, но даже задавала вопросы относительно некоторых древних языческих обрядов, интересовалась историей цикличности перерождения мировых религий, искала тех, кто, возможно, наделён потусторонними силами…

Прифигела со всего этого даже бабка Луизка, стянувшая чёрный платок со своего взмокшего лба! Не говоря уже обо всех остальных: лицо дядьки Славки застыло серым булыжником, отец презрительно вглядывался в пустоту, дядька Сашка съёжился, все три их кузины наперегонки растерянно моргали, а губы Идочки налились ещё большим неудовольствием происходящего.  Да, многое, пусть и не всё подтверждённое фактами, становилось на свои места… Правда, не в пользу Семьи…

Ещё в процессе своего изложения событий, я «ненароком» снял с себя все подозрения присутствующих о задержке мной выдачи столь важной информации тем, что сам только сейчас получил от них недостающие пазлы, дабы это приобрело смысл той самой угрозы. Поэтому первой под огонь справедливого негодования напуганной общественности попала Ханна.

-Ладно он, - бабка Луизка, словно от назойливого слепня, отмахнулась от моего здесь присутствия, - хитрожопый, но всё ещё буратино недоструганный, но как вот ты недокумекала, что тебя сперва развели, а затем использовали, чтобы выйти на нас? Или я преувеличиваю? Нагнетаю? – Она обвела нас всех своим тяжёлым взглядом. – Нет?

-Так и ты, лишь спустя три года после смерти сестры, припомнила те её слова, которые только сейчас вывели нас эту дьяволицу, - не повышая голоса и с расстановкой училки, урезонила сестру докторша наук прошлого. – Единственное, что меня должно было насторожить в этой женщине – это её осведомлённость о голове Крестителя, о реальном существовании которой знали единицы посвящённых, кроме нас. Но даже этот вопрос от неё, насколько я помню, был настолько завуалирован в общем тексте, что… в тот момент это исходило от неё, как обычный интерес человека к одной из легенд…

-И ты рассказала ей про иглу Иродиады, которой та пришпилила язык Пророка, – больше не спросила, а констатировала её сестра. – О чём не знал даже ни один из этих бойцов! – Взмахом пятерни в кольцах и перстнях она указала на всех присутствующих пола мужского, в самые страшные тайны Семьи непосвящённого.

-Да, дёрнул меня в тот момент бес, похвастаться тем, что вообще никому, из вглядывающихся в мрак истории, неизвестно - профессиональная болезнь, понимаете ли. – Ханна даже не улыбнулась своей же шутке. – Тем более незадолго до этого я наконец-то, через серьёзных и сведущих людей, узнала кем является эта очень щедрая, образованная и искушённая в оккультных науках женщина – сестра «самого»! Захотелось как-то поднять ещё выше свой авторитет в той сфере, которая так её притягивала и завораживала… Но где эта голова на блюде находится, и тем более у кого – я даже намёки исключила на это в своей переписке с нею! Кстати, в письмах и телефонных разговорах с нею, она представлялась под псевдонимом «Лилит»… В настоящий момент это уже не так забавно слышится…

-Короче, все мы лоханулись, бабоньки, - подвела предварительный итог Идочка. – И пока мы с вами, наткнувшись на жуткий головняк не год назад, а как оказалось теперь – целых три грёбанных года тому назад, имея у себя на руках все эти амулеты, обереги, чётки и даже эту башку бедовую, занимались чем угодно, но только не тем, чтобы докумекать какое попадалово на нас надвигается, вот только он, - ухоженный, покрытый блистающим лаком крови коготок тётки, указал прямо на меня, - оставался на чеку. И я скажу нам всем, - её, ставший теперь грозным пальчик Белоснежки не обошёл даже братьев, - в чём наша проблема. – Для того, чтобы придать своим словам больше авторитета, ей пришлось встать с дивана и занять позицию посреди комнаты, где ещё совсем недавно красовался гроб с её мужем. – Вот сколько каждый из вас поднял бабла за эти три года? Не на «прожить», а именно – припрятать, в баксах там, в золотишке, в каких-то там других вложениях?!... Похер, мне не нужны ни суммы ваши, ни килограммы с квадратными метрами. Дело в другом! Понимаете, родственнички, что из всех присутствующих здесь, и вовлечённых в неразбериху с мамкиной смертью и тем, что предшествовало её кончине, а затем с пипец каким мутным осквернением её могилы и тела, один вот этот вот крамольник остался побирушкой!

Понятное дело, что пылкая речь тётушки, способной без малейшего зазрения совести меня же и травануть наверняка, без чуда реанимации, была не дифирамбом в мою честь, а способом взбодрить поджиревшую Семейку. Я был красной тряпкой в её руках, которой она махала перед стадом томно развалившихся лидийских боевых быков, променявших  ярость корриды на смакование своей жвачки.

Идочкин подтекст поняли все, кроме, как всегда, дядьки Сашки.

-Да ты знаешь, сколько сделал я?! – возмутился он.

-Суть ещё и в настрое, Саша, а не только в действиях и их объёме, - поддержала племянницу Ханна.

-Так ещё и дня не было за этот год, как… голова матери пропала, чтобы меня не колдобило! – решился заявить и о своём заряде «бодрости» старший из братьев, дядька Славка.

-Гнев здесь никак не поможет – только попортит духовную установку на результат, - продолжила пояснять Ханна подзабытые смыслы Семьи как присутствующим, так и себе самой. – Нескончаемое раздражение, питаемые нами самими наши обиды, одержимость к наживе, страсть к наслаждениям, - хладнокровная беспредельщица от антиквариата, озарённая моралью, холодно взглянула на Идочку, вернув той назад одну из выпущенных ею в неё стрел обличения, - вся эта бесконечная суета гасит пыл нашего духа. Поэтому мы и бродим уже долгое время в духовных потёмках, а оставшиеся в нас угольки и редкие искры духовной силы мы в состоянии использовать лишь для заработка денег и прочих материальных и общественных преференций. Мы разбазариваем наш дар, который по крупицам, отдавая свои жизни, без сожаления расставаясь со здоровьем, свободой и последней копейкой, собирали и хранили для нас наши предки!

Все единодушно промолчали, сжав под напором просыпающейся в них истины свои кулаки, кивая поникшими в раскаянии перед бездумно растерянной и распыляемой понапрасну Силой, и неуверенно переглядываясь друг с другом в надежде объединить между собою остывшую в них всех веру, дабы общностью духа придать ей сил для обновления.

-Согласитесь, в последнее время мы часто спрашивали себя, какова причина присутствия этого раскольника между нами? Ведь никто из его поколения не вхож в наши круги настолько близко, как он. – Бабка Ханна переняла из рук Идочки общий раздражитель в моём лице, нагло за ними наблюдающим. – А теперь попробуйте ответить: почему Иуда, о лицемерии и подлости которого, его воровстве из общей кассы, вранье и отступничестве было всем известно ещё до его богохульного предательства, всё же удерживался Господом при Себе и Его апостолах?..

-Что бы испытывать себя, свою веру, свою силу - ежесекундно смотрясь в зеркало, противное их духу, - подвела смысл существования христопродавца бабка Луизка, мужественно подавляя в себе отвращение в своём затянувшемся взгляде на меня.

Что ж, за то, что я имею честь быть с ними, в данный момент они могут благодарить только деда, решившего сделать из меня адвоката, или кого там ещё с дипломом юриста, а не свою «богоизбранность»! Но, как бы там ни было, акт моего, дружного с их стороны духовного «распятия», возымел успех, преисполнив их души к совместному покаянию.

-А вдруг это зеркало – «чёрное»? - неудержавшись сострил я, обведя свою персону невидимой рамкой. – С зазеркальем, забитым сплошь демонами и чёрными душами. То ещё отражение, доложу я вам, получите на ваши… гезихты (лица – нем., идиш)!

-Грязный же у тебя язык, внучек, - нравоучительно пожурила меня бабка Ханна. – Но голова светлая – этого не отнять… Вот и повтори нам, тёмным: что на уме у этой Лейлы-Лилит, какие цели она преследует?

Быстро, однако, родственнички пришли в себя! Похвально…

-Да, то же, что и у всех вас… нас… - Я мило, по-родственному улыбнулся и задал своим двоюродным бабулям вопрос, давно надоедавший мне: - Что за человеком был ваш отец, мой прадед, в году так, скажем, сороковом, где-то в его середине?

Кто-то сообразил сразу, кому-то, особенно дядькам, понадобилось время, а затем и их пальцы для обратного счёта со времени рождения внучки обмывальщика трупов со стороны её матери. Две пожилые сестры, вначале переглянулись гневно-возмущённо между собой, готовясь выплеснуть ушат проклятий на мою голову, но поостыв и придвинувшись поближе друг к другу, принялись перешёптываться.

-Ты намекаешь на то… - Идочка, сосредоточенно смотря сквозь меня, не договорив, оборвала сама себя.

-У меня нет никаких фактов, но я уверен в том, что она докопалось до своих истоков не только по убиенной матери своей, но и по папеньке, зачавшую её. – Я не сводил глаз с бабулек. – И вот, отталкиваясь от этого, как одного из более показательных вариантов, - я указательным пальцем, словно указкой, обвёл лицо Ханны, - можно уже строить гипотезы о том, что на уме у вашей – предполагаемой - сестры и тётки. Месть? Проверка вас для дальнейшего использования, или для сотрудничества? А, может, она таким образом с вами знакомится?

-А какие варианты есть ещё? – подала голос дочь бабки Ханны. В отличии от дочерей бабки Луизки я мало что о ней знал. Как и её мать, она предпочитала оставаться в тени. Мужа она подобрала себе так же малозаметного и неразговорчивого из яхудов – бухарских евреев. Историком-коллекционером, как её мать она не стала, но унаследованный дар собирательства она первоклассно использовала в приобретении полезных и ценных друзей. Муж её, в пору советских регрессий нёс службу счетовода денежных знаков в Сбербанке, на текущий же момент он является экспертом по вложениям капитал тех, у кого они есть – тихо, мирно, незаметно. В чём ему и помогает его жена, вернее – направляет, создавая связи и отношения. Уверенно себя чувствовать среди акул средней руки бизнеса, им обоим помогает их второе гражданство – израильское…  

-Мы можем отбросить версию с родством, но набор её, неизвестных для нас, но помеченных на нас целей, останется прежним, - ответила за меня Идочка. – Ты, - она гаркнула на дядьку Сашку, протягивая ему давно опустевший бокал, - возьми, сделай мне моего коктейльчика, а то башка тормозит, а обмозговать это надо прямо сейчас…

Младшенький, под впечатлением невероятных демонических пассажей, которые всё ещё не в состоянии был рассортировать в своей голове, покорно отправился в кухню выполнять наказ более сообразительной и требовательной сестры.

-Так, перед тем как наши тётушки будут готовы поведать нам о похождениях нашего дедушки, давайте по-быстрому попробуем смотать нить времени в клубок, возвращаясь к событиям трёхгодичной давности, - предложила Идочка, уже взбодрившись только от предчувствия скорой выпивки. – Беря во внимание его идею родства с этой загадочной шиксой, или, всё же, тантэ (тётя – нем., идиш). – Идочка подошла ко мне и беспардонно потрепала меня за щеку, словно прицениваясь к левой и плохо пошитой дублёнке на барахолке. - Итак, с неделю назад Лейла-Лилит присутствовала – чего ради, когда их сотнями сейчас клепают по стране – на открытии той самой мечети, где год назад нашли обезглавленное тело матери. И в это же время, когда вскрыли могилу матери и похитили её тело, она так же была у нас в городе, и посещала строительство этой же мечети. Далее… - Идочка приняла поднесённый ей братом коктейль, жадно, но со вкусом отпила треть, и продолжила, облизнув горящие от перца и азарта губы. – Хотя… Вот, что нам указывает на неё перед самой смертью матери, три года назад?

-Незадолго до этого она расспрашивала Ханну о голове Крестителя и её… свойствах, - напомнила бабка Луизка. – Бонусом получив от сестрёнки пояснения за иглу Иродиады, оригинал которой и был затем украден у Зельды, примерно за три дня до её смерти.

-А перед самой смертью Зельды, наша уважаемая Луиза, сегодняшняя хранительница главнейшей семейной реликвии, не то что не поняла смысл того, о чём ей пыталась рассказать старшая сестра, но даже с заклинанием «иссык-совук» опростоволосилась, - бабка Ханна спокойно, тоном опытного докладчика, вернула камень укора в огород сестры.

Все приготовились к новой перепалке, а Идочка даже воздуха набрала побольше, дабы вновь направить течение поиска истины в прежнее русло, как бабка Луизка, вместо того чтобы напуститься на сестрёнку, вдруг рассмеялась.

-А данк (спасибо – идиш), сестрёнка, дошла, наконец-то, до меня, старой, суть того, о чём Зельда, будто сама с собой тогда, в телефоне, говорила! – Лицо бабки Луизки засияло. Но излучаемый ею свет был мне хорошо знаком, всем нам. Сияние чёрного солнца – отражение лиц каждого из нас... – Я злилась тогда на неё из-за потери иглы, аж трясло меня. Она оправдывалась, просила, чтобы я срочно голову Пророка ей привезла, которую у неё одолжила на время, а я плохо слушала её, и даже, в сердцах, заявила ей о том, что Голову она больше дома у себя не увидит… - Рассказчица аж прослезилась, бабьими слезами украсив своё лицо, преисполненное одухотворения. – И вот, я высказываю ей всё, что думаю о ней, горячусь, она, в глубокой прострации, словно чем-то в самую душу ударенная, сбитая с ног, пытается что-то мне объяснить отрывками какими-то, бормочет что-то… - Бабка Луизка и вправду, напрягая память, воскрешала для нас прошлое. – Я даже подумала про себя: ну, всё, заговаривается старая, переволновалась, перенапряглась… И вот какое тут дело, да простит меня Бог! – Матёрая ворожея тупо уставилась на меня. - Слушай, Альбертик, а у тебя рядом с сердечком твоим, или в области печени, или ещё где, есть шрамики от глубоких проколов?..

Идочка, всё ещё стоявшая радом со мной и допивавшая в этот момент свою кровавую микстуру, отпрянула от меня, словно от самой страшной заразы, от источника проклятий!

Я медленно расстегнул на груди пару пуговиц рубашки и продемонстрировал три чёрные отметины, словно в бреду набитые мне обкуренным кольщиком под самое сердце пирамидкой.

-Есть ещё, но думаю этого хватит, - поделился я своими детскими квестами, вдев пуговки обратно в петлицы. – К слову – это никакая не родинка. - Я указал на такую же чёрную метку дьявольских утех над своим левым глазом, ближе к переносице. Интересно, если бы не бабкин надо мной эксперимент с колдовской лоботомией – каким бы я был сейчас?..

-Это сделала наша мать? – неожиданно осипшим голосом спросил отец.

-Выходит, что она… - В голосе же бабки Луизки не было и намёка на сострадание. Но если бы она даже попыталась сымитировать некое сочувствие к моим детским пыткам – вот это бы точно всех удивило. – По сути тот её «иссык-совук» — это её эксперименты на нём. – Достав из своих волос своё ведьмовское шило, она указала им в мою сторону. – Но с какой стати она ковыряла его своей заколкой, то есть иглой Иродиады, а не оставляла в нём предназначенные для этого специальные иголочки? Ведь смысл этого ритуала в том, чтобы жертва, в конце концов, окочурилась, а не вот это вот… - на протяжении своей никчёмной жизни проблемы нам постоянно создавала…

-А с чего ты взяла, что это была её заколка? – поинтересовалась Ханна.

-Да потому, что выглядят эти его мелкие шрамики, как чёрные татухи! - Тётку с ответом опередила Идочка, находившаяся ближе всех ко мне и имевшая возможность в деталях разглядеть бабкино «искусство». – А мать уже тогда, свои седеющие волосы хной, смешанной с басмой, красить начала. Заколка её, соответственно, всё время в краске этой была. А он его одно время, с белобрысой своей, - она указала на отца, помятую и мою матушку, - каждый день матери сдавали, на работу убегали, пока место в яслях не получили. Краска же эта, когда под кожу попадает, не только её красит, но часто ожоги вызывает – вот и наглядный результат с метками…

-Слушайте, - Ханна вновь перевела внимание на себя, - Зельда была поопытнее нас всех, и если, как оказалось, она использовала именно свою заколку, а не кошерные для этого обряда иголки, то на это были свои причины. Но пока единственным звеном, связанным с пропажей иглы Иродиады, остаётся упоминание проведённого в прошлом ею самой «иссык-совука», где отдающим свою жизненную энергию был он, - в её руке так же появилась её магическая заколка, которой она указала на меня. – А кто был получателем – ваш отец? – Она посмотрела на Идочку и её трёх братьев.

-Или она сама, - ввернул своё предположение я.

-Ну, да, ему-то лучше знать! – хихикнула младшая дочь бабки Луизки.

-А то! – кивком головы поблагодарил я её за поддержку.

-Хм, а как раз в этом логика-то и имеется, - заметила Ханна. – Поэтому Зельда и использовала свою иглу – питая, к примеру, себя саму… С этим мы, думаю, разобрались. А вот каким образом это связано с похищением иглы, Лейлой-Лилит и смертью сестры? Луиза, может, ты что-то ещё вспомнила из того вашего разговора с ней?

У меня уже не хватало больше терпения смотреть на их постные, обременённые тяжёлой мозговой деятельностью рожи. Да и дед мог скоро вернуться и нарушить эту идиллию следственных потугов.

-Да намотайте вы уже на ваш клубок времени тот год, когда бабка моя меня на шампур свой древний накалывала – ведь как-то это ей в голову-то пришло, - подсказал я. – Может, немного раньше до этого события что-то случилось, какие-то странные контакты, знакомства были!

-Когда это было? – нервно поинтересовался дядька Сашка, голова которого отказывалась фурычить.

-Семьдесят второй – семьдесят третий года, - подсказала всем присутствующим Идочка.

-Я досиживал свой первый срок, начавшийся ещё на малолетке, - заявил о себе дядька Славка. – А эти, - он указал на всех трёх своих кузин, - тогда вообще сыкушками были.

Все три разом на него зашипели, но не особо брызжа ядом – разница в возрасте была не в пользу подколовшего их.

-А я, студенткой, с Лёнькой встречаться начала, - припомнила Идочка, - его летёхой зелёным, сразу после военного училища в России, к нам сюда распределили…

-И не только с ним! – напомнил ей младший братишка, и весело загоготал – наконец-то его перегруженный мозг получил разгрузку. – Помнишь, как отец твоих ухажёров-старшекурсников по всей общаге институткой в Ташкенте гонял?! Ха-ха-ха!

-Это жизнь, братишка, и притом – самая яркая и настоящая, - констатировала Идка, приятно улыбнувшись воспоминаниям своей бурной молодости, ураганные порывы которой подхватывали её и трепали до сих пор. – А не как ты – бегать голым от отца по всему двору, после того как он тебя застукал с жирной и страшной шалавой прямо у них на кровати (до моего рождения, и до того времени, когда все дети стали разбегаться по своим камерам, общагам и квартирам, у деда с бабкой был свой большой дом)!

-У того самого брата Лилит, Ислама, дочь в этот же промежуток времени родилась, - сызнова направил я память семейки в нужное русло.

-Эту соплячку раскручивают так, словно уже завтра прямиком на трон посадят! – сообщила дочь Ханны, никогда ранее не замеченная в открытой зависти к успехам других, а значит, имеющая что сказать. – Вот и напрашивается мысль – не является ли она так же протеже и самой Лилит? Детей-то своих, как нам известно, у неё нет…

-Так и дед в тот год умер, отец ваш, - подал голос мой папенька, напомнив своим тёткам о смерти их родителя. Убедившись в том, что все надеются услышать от него продолжение заявленной им темы он, вздохнув тяжело и с хрипотцой потревоженного хищника, продолжил: - Я мать в морг повёз – она должна была подписать там бумаги для вскрытия деда, в Ташкент - он ведь там, в областной больнице перед смертью лежал, лечился. Там, в одном из коридоров, нам женщина попалась, зашла перед нами в кабинет какой-то, я её не разглядел, а мать, такая, говорит мне: «Ну и ну! Ханнка-то что здесь делает?», и зашла за ней в ту же дверь. А я курить сильно хотел после всех этих процедур, вышел на улицу, думал, там их и дождусь. Не успел и пары затяжек сделать, как мать подошла, говорит: «Обозналась», а потом, уже в машине, по дороге домой: «Надо же кому-то так в масть нашу уродиться, лицо в лицо, пока не приглядишься поближе», «Бывает» - говорю я ей… Значит, была эта сука там, в морге у деда… Славка, вон, в мечети с Ханной её спутал, и мать была уверенна в том, что Ханну увидела, и… он, - отец, не глядя на меня, кивнул в мою сторону, - на фото в газете Ханну в ней разглядел… - Отец, немного помолчав, всё же выдал то, что было на уме всех присутствовавших: - Получается, дед всё же согрешил с той девкой… Кем он там перед войной был, чем занимался?

-Расстригой он был, из католиков, понятное дело, - сообщила бабка Луизка. – В середине тридцатых годов он был направлен в Среднюю Азию для борьбы с религией и культами по линии НКВД. Старших своих, Казимира и Зельду, родители с собой привезли, а мы с Ханнкой уже здесь, перед войной родились, ну и Сява – в войну.

Прадед по бабке личностью был выдающейся. Из потомственных ксёндзов, род которых не в силах были прервать ни войны, ни революции, ни атеизм, ни самые строгие соблюдения обета целибата. За годы своей трудовой деятельности он сменил десятки мест своей нелёгкой службы - быть для кого-то «замом»: заместитель Главреда какой-нибудь газетёнки, зам директора то завода, то фабрики, то автоколонны, заместитель исполняющего обязанности первого секретаря горсовета, заместитель зама командира воинской части по воспитательной работе, зам председателя совхоза и т. д. – замещал, одним словом, совесть партии и советского народа пред лицом власть имущих, посредством владения красной корочки, доверенной ему карательным аппаратом. Что не мешало быть ему женатым на той, от которой дочери его и даже внучки наследовали то, что исхитрялось вмещаться в ней одной.

-Мы жизнью отца интересовались мало, - продолжила бабка Луизка. – К тому же он и сам не любил распространяться о своей деятельности. Знаем только, да и то со слов матери, что мотался он в те времена по республике и даже за её пределы, очень много, неделями дома не бывал.

-Мама сказала как-то, что отец каждую мечеть, каждые развалины прежних религий и верований на сотни и сотни километров в радиусе от нас знает, - добавила бабка Ханна, улыбнулась. – В некоторой степени, и благодаря ему, его въедливому подходу к своим обязанностям, я наукой, историей увлеклась…

-И не без его наводок ты некоторыми ценными побрякушками обзавелась, - подколола её тут же сестра. 

-Ну, да, я папина доченька! – Чаша терпения у Ханны, казалось, была бездонна, отражаясь в её самоуверенной ухмылке. – Пока наша мама тебя с Зельдой по мертвякам и кладбищам таскала, папа меня не только в легенды, мифы и разные предания посвящал, но и про подлинную ценность этих самых «побрякушек» рассказывал, которые часто просто так уничтожались бездуховными атеистами… 

-То есть, гоняясь по нашему региону за разного рода культами, у моего прадеда была реальная возможность пересечься с молоденькой восточной красавицей, угнетаемой суевериями своих предков и религиозной тиранией своего фанатичного отца, - упёрто подвёл я ещё одну черту под прошлым нашей Семьи. Я понимал, что все здесь не только напуганы сложившейся ситуацией с Лейлой-Лилит, но и сильно уставшие после почти бессонной ночи. Но понимание нависшей над всеми угрозы, надо было довести, хотя бы частично, до логического конца. Да, и когда ещё можно будет собрать их всех вместе, как сейчас? – А зачатая им на стороне дочь, Лейла-Лилит, была в курсе о его существовании уже на момент его смерти, как минимум. Узнать про того, кто обрюхатил её мать, она могла лишь от тех, кто знал о их интрижке: от кого-то из своих родных по крови - от дядьки, перенявшего дело своего казнённого отца или от бабки по матери, если та ещё была жива… Но от кого именно, как и когда она получила информацию о своём отце – нам сейчас малоинтересно. Важно то что, узнав о своём родители и о том клане, частью которого он является, она принялась вас всех изучать, не вызвав ни в ком из вас подозрения… - Я сделал паузу. - Кроме моей бабки, истыкавшей меня своим ведьмовским шилом вдоль и поперёк, после встречи с ней в морге. Ведь ваша сестра уже в то время, после смерти вашей матери, старшей женщиной у вас была…

-Вспомнил! – воскликнул отец. Но перед тем, как продолжить, закурил сперва сам, героически переступив дедовский запрет, и дал прикурить от своей зажигалки всем страждущим никотина. – Там, в морге, мать обратила внимание на то, что ногти её отца были небрежно острижены. Даже эскулапа по трупам об этом спросила, а тот предположил, что санитарки, может, того, усердствовали - не только ведь горшки им за ним выносить, да подтирать его…

-Мы вообще ничего об этом не знали, - ответила за всех женщин бабка Луизка. – Ни про ногти, ни про двойника Ханнки… - Она помолчала. Усиленную работу её мозга выдавали её напряжённое и перетянутое морщинами лицо и ослеплённые погружением в себя глаза. – Чёрт только знает, чего ещё эта бестия, кроме ногтей отца, могла насобирать с него в свой ведьмовской котёл, в проклинаемое для нас варево! – загробным голосом произнесла старшая из «иродового» рода. – Но Зельда, думаю, на всякий случай, решила перевести приготовляемую на наши головы порчу на него, - своей иглой она вновь указала на меня. – Поэтому-то этот огрызок всё ещё жив и среди нас – она его, к тому же, и нашим оберегом сделала.

-Но почему она вам, своим сёстрам, этого тогда не рассказала? – спросила её старшая дочь.

-Видать, не была уверена в своих подозрениях, - ответила Ханна. – Но перестраховалась, плюс подпитала и себя, так удобно имея у себя на руках это «чудо».

-Получается, что про истинный «иссык-совук» с иглами, Зельда знала больше нашего, - с упрёком в голосе к покойной констатировала бабка Луизка.

-Выходит, что именно так, - согласилась с ней сестра. – И если бы ты в тот с ней последний разговор не беленилась, думая только о себе, а попыталась бы её выслушать… - Ханна не стала продолжать то, что всем уже стало понятно. 

-Так, подведём некоторый итог… - предложила Идка.

-Точно! – поспешил поддержать её младший из братьев. – И жрать пойдём! А то парни наши уже пару раз сюда заглядывали, весь подъезд, небось, заплевали…

-Рот закрой! – гаркнула на него сестра и продолжила свои изыскания, помассировав пульсирующие усталостью виски: - В двух словах: мать, начиная со смерти своего отца о чём-то стала догадываться, что-то чувствовать, поэтому, будучи подозрительной и дальновидной, приняла сама некоторые меры безопасности как для себя, по праву старшей Сестры и несущей ответственность за всех, так и для защиты Семьи. Но не имея на тот момент весомых доказательств, она никому не рассказала о своих подозрениях. А перед своей смертью она, скорее всего, где-то вновь пересеклась с фальшивой «Ханной» - Лейлой-Лилит, после чего у неё пропала священная игла Иродианы! Она звонит тёте Луизе, пытается ей всё объяснить, просит как можно скорее привезти ей голову Пророка, надеясь на откровения от неё, но наша тётушка её не слышит. Мать, от кровоизлияния в мозг, скоропостижно умирает… Отец наш настоял на тщательной аутопсии – никаких признаков насильственной смерти не было, но странные события тех дней говорят об обратном.

Настала гробовая тишина, которую уже скоро нарушила старшая дочь бабки Луизки:

-Напомните, а почему в смерти тёти Зельды мы всегда подозревали его? – она кивнула на меня, словно и вправду забыла. – Поскольку, перед самой смертью, среди всего прочего, тётя упомянула и его и на проведённый ею с ним обряд.

Все вновь уставились на меня. Особо угрюмый взгляд был у моего папеньки, окутанного духовным мраком, и мощными челюстями пережёвывшего сгустки вновь накатившей ненависти.

-Так маманя часто про него повторяла: «в этой душонке моя жизнь и моя смерть», - с особым удовольствием доложил дядька Сашка, хищно поедая моё здесь присутствие.

-Может, так оно и понималось до того момента, пока нам теперь не стал ясен истинный смысл её слов – проведённый над ним спаренный обряд долгосрочного поглощения ею его жизненной энергии, и обращение его в живой оберег, - взяла слово Ханна, самая сметливая из всех. – Но с утерей сакральной иглы-проводника, была разрушена её связь с ним и сломлены охранные силы. Ибо мы все хорошо знаем главную истину: раз повязав себя каким-либо обрядом крови, ты навсегда остаёшься в его власти, а нарушение таинства ритуала приведёт к неминуемой беде.

-Нам срочно нужна голова Пророка, - постановила Идочка. – Нам всем. – Театрально обводя рукой комнату с зажатой между пальцев иглой и указывая на каждого в ней присутствующего, она приобщила даже меня к необходимому всем нам таинству вещания из потустороннего. – Надеюсь, она ещё у тебя, тётушка? – В Идочкином взгляде, обращённом на бабку Луизку, определённо чувствовалась сила её матери.

-В самом надёжном месте, - заверила та всех присутствующих.

-Он, - Идочка указала на моего отца, - поедет и привезёт её! Сегодня же!

-Как, без меня? – искренне удивилась хранительница Семейной реликвии.

-Особенно без тебя! – Стальные нотки в голосе Идочки, протрезвевшей не только от спиртного духа, но и от хмеля куража, становились твёрже и увесистее с каждым словом. - Будем исходить из того, что Лейле-Лилит известно о нас практически всё и о каждом, и особенно о том, что Голова находится именно у тебя, и то, что она нам обязательно понадобится. - Закончив с тёткой, она тут же снова переключилась на брата, выбранного ею для миссии обретения Головы: – Возьмёшь кого-нибудь из своих людей, самого надёжного, а не этих первобытных костоломов. – Она небрежно махнула в открытое окно, в сторону грубого гомона некормленых до сих пор бойцов у подъезда. – Поедешь с ним к тётушке домой…

-Но я храню её не дома!

-Да, знаю я это! – оборвала её племянница, натянувшая в одночасье на себя мундир главнокомандующего нечистой силы войск. – Они постараются выявить слежку за собой, если такова есть, отвлечь на себя их внимание и, по возможности, понять их статус. А он, - Идочка указала на меня, - по-тихому заберёт Голову из тайника и привезёт сюда. Из нас всех ты самый здесь неприметный и маловажный, - пояснила она мне мой статус, - для всех, если нас пасут...

-Постой! – вмешался дядька Славка, оскорблённый тем, что его авторитетных корефанов, достойно отмотавших ни один срок, держат за отсталых троглодитов. – Почему ты решила, что за нами могут именно сейчас следить?

-Да потому что только кто-то именно из них, из сторонних, может сливать Лейле-Лилит, или куратору от неё, о происходящем у нас здесь, - озвучила Ханна крепнущее у некоторых из нас подозрение на то, что в окружении Семьи завелась крыса. - Если бы это был кто-то из самой Семьи, то уже насобирал бы на нас и на наши делишки столько информации, что действия Лейлы-Лилит были бы не только другого рода, но и более результативными в её пользу.

-А почему это стукачком не может быть кто-либо из ваших… шаек, а?! – Железный оскал дядьки Славки был пострашнее львиного.

-А ты сейчас видишь здесь кого-нибудь из моего, или… - Идочка указала на других присутствующих, - их круга? Ведь как в эти дни, так и во всё остальное время, только твои трутся возле тебя, отца… да и вообще! Они везде!

-Это потому, что все основные отцовские дела тянем мы с ним на своём горбу, с помощью вот этих вот парней! – Дядька ткнул пальцем сперва себя в свою мощную грудь, а потом и в сторону окна. - Наши дела! С которых особенно питаешься ты, не прилагая абсолютно никаких усилий! Эти парни, рискуя не только свободой, но и своими жизнями, на всех вместе имеют меньше барышей, чем ты одна на свои хотелки!..

Излить душу в описании нечеловеческих условий труда его половозрелой гоп-компании, дядьке не дали ввиду перевеса голосов не в пользу его нытья. А после того, когда притихший дядька Славка принялся нервно раскуривать косяк хрупкого мира в одно рыло, Ханна невозмутимо подытожила:

-Никто из нас не даёт стопроцентной гарантии того, что осведомителем Лейлы-Лилит является кто-то из людей Славы – это первое. Но всё же кто-то, и может даже не один, доносит ей, или её людям о нас и наших действиях. Второе – для понимания намерений нашего врага нам, в данный момент и на скорую руку, может существенно помочь голова Пророка…

-Если получится! – предупредила нынешняя хранительница реликвии-вещуна, бабка Луизка. – Сами ведь знаете, что он старается молчать, пока достаточно не истыкаешь его язык, и ни покуролесишь вокруг него с заклинаниями разными, да заговорами, а когда он всё же заговорит, то его ответы на вопросы о прошлом, всяческие послания для нас и прорицания на будущее не всегда разберёшь без тщательного их толкования - тот ещё загадочник. К тому же и иглы-то оригинальной у нас больше нет, что так же понижает силу воздействия на его язык.

-Учтём, - заверила Ханна сестру за мужскую половину собрания, так как наши благородные дамочки, в отличии от нас, непосвящённых, не могли не знать об упорстве и причудах священной Головы.

-Слушайте! – теперь Ханну прервал дядька Сашка. – Мы тут такой кипишь затеваем, а отец-то даже и не в курсе!..

-Не шуми! – осадила его Идочка. – Наша мать – общее для всех дело! Как только он появится здесь, всё ему выложим и выслушаем его мнение. Пока же никто никуда не едет - вторая машина нужна, для него, - она кивнула на меня. – Всё, все умолкли, пусть Ханна договорит!

-Голова Пророка – хорошо, но вот подключение и ваших голов - будет ещё лучше, - продолжила Ханна, словно её и не обрывали. – Пока Альфред с сыном будут её доставлять сюда и с её помощью выявлять возможную слежку, Слава ты, постараешься побольше узнать о Лейле-Лилит через того же Алика, к примеру: где этот её загородный дом, с кем она общается у вас в городе, может, всё же ведёт здесь дела какие, Ташкент-то рядом совсем. Я, общаясь с ней уже продолжительное время, пусть и на расстоянии, понимаю одно – это очень опасный противник. Поэтому ты, Саша, будешь Славу подстраховывать. Копаете под неё исключительно вдвоём и никого из своих людей не привлекаете, кроме одного – намекнёте им, что Альфред едет в дом к Луизе, чтобы доставить сюда очень важный предмет. Все знают, чем занимается моя сестра, поэтому навряд ли подумают о соковыжималке.

Что ж, вновь никто не поинтересовался о том, хочу ли я сам участвовать в новой авантюре Семьи… Конечно хочу! А то, что Ханна решила, при молчаливом согласии других, доверить именно мне транспортировку важнейшей семейной реликвии, так это был всего лишь холодный расчёт ясной головы и обострённая интуиция человека, хорошо знавшего меня и мои принципы, пусть и презиравшего меня и искренне ненавидевшего.

-Дедовская машина заметна, мне нужна будет другая, левая, - вставил я.

-Дашь ему одну из своих, на продаже которые у тебя стоят, - заявил отец дядьке Сашке.

-Хорошая идея, - поддержал его старший брат, лишив самого младшего и вредного возможности возразить.

В квартиру, весь на нервах и голодный, ворвался дед. Ханна, взяв его под смуглые и волосатые руки, повела в спальню для разъяснения сложившейся ситуации и объяснения необходимых действий. А все мы, так же мучимые голодом, дружно ринулись разграблять кухню и богатую на деликатесы кладовку деда - возникшие обстоятельства аннулировали дедовские запреты и порядки.

Где-то минут через сорок дед, обработанный Ханной и с горящими глазами, подошёл в первую очередь ко мне и всучил неплохих деньжат.

-На дорогу, - заявил он так, словно нечаянно подхватил страшный вирус щедрости. – Но, смотри мне, не натвори там дел! За Голову отвечаешь своей головой! Я не шучу.

Со столь жизнеутверждающим напутствием я отправлялся за головой Пророка. 

А где-то и голова бабки, вкусив смерти и попостившись в могильном грунте, транслировала в мир живых тайны мёртвых.