Спикеры:

Майкл Сэндел — выдающийся американский философ и политолог, профессор Гарвардского университета. Автор всемирно известного курса «Справедливость» (Justice), который стал первым в истории Гарварда курсом, выложенным в свободный доступ. Специалист по политической философии, этике и теории демократии.

Студенты Гарварда — участники семинара, выступающие в роли оппонентов и генераторов этических дилемм. В дискуссии принимают участие Джули Рото, Войчек, Рауль, Анна, Юнда, Джон, Нейт, Аниша, Джо и другие слушатели курса.

Майкл Сэндел: В прошлый раз мы обсуждали дело «Королева против Дадли и Стивенса» — ту самую историю о каннибализме в море. Держа в голове те аргументы, давайте вернёмся к философии утилитаризма Иеремии Бентама. Бентам родился в Англии в 1748 году. В двенадцать поступил в Оксфорд, в пятнадцать — в юридическую школу, в девятнадцать его допустили к адвокатуре, но практиковать он не стал. Вместо этого посвятил жизнь юриспруденции и моральной философии.

Главная идея Бентама проста: высший принцип морали — максимизировать общее благосостояние, коллективное счастье, общий баланс удовольствия над болью. Короче, максимизировать полезность. Он считал, что нами правят боль и удовольствие — наши верховные хозяева. Поэтому любая моральная система должна их учитывать. А как лучше всего это сделать? Максимизируя. Отсюда принцип: «Наибольшее благо для наибольшего числа людей».

Что именно мы максимизируем? Счастье или, точнее, полезность. Это принцип не только для отдельного человека, но и для сообществ и законодателей. Что такое сообщество? Сумма индивидов, которые его составляют. Так что, решая, какой должна быть политика или закон, граждане и законодатели должны спрашивать: если сложить все выгоды этой политики и вычесть все издержки, правильное решение — то, которое даст максимальный перевес счастья над страданием.

Сегодня я хочу проверить, согласны ли вы с этим. Утилитарная логика часто называется анализом «затраты-выгоды», и компании с правительствами используют её повсюду. Суть — приписать денежную ценность, обычно в долларах, затратам и выгодам разных предложений.

Недавно в Чехии хотели повысить акциз на курение. Табачная компания «Филип Моррис» заказала анализ «затраты-выгоды» курения в Чехии. Их исследование показало: правительство выигрывает от того, что граждане курят. Как? Да, негативные эффекты есть: расходы на здравоохранение для больных, связанных с курением. Но есть и позитивные: налоговые поступления от продажи сигарет, а ещё экономия на здравоохранении, пенсиях и жилье для пожилых — когда люди умирают раньше. Когда все затраты и выгоды сложили, у «Филип Моррис» получился чистый плюс для чешского правительства в 147 миллионов долларов. По их расчётам, на каждом преждевременно умершем из-за курения государство экономит больше 1200 долларов.

А теперь — дело «Форда Пинто» 1970-х. Кто-нибудь читал? Пинто был популярным компактным автомобилем, но с проблемой: бензобак стоял сзади, и при ударе сзади машина взрывалась. Люди гибли и получали тяжёлые травмы. В суде выяснилось, что Форд давно знал об уязвимости бака и провёл анализ «затраты-выгоды», чтобы решить, ставить ли защитный щит. Деталь для безопасности стоила 11 долларов. На 12,5 миллионов машин — 137 миллионов. Потом посчитали выгоды: 180 смертей по 200 тысяч долларов каждая, 180 травм по 67 тысяч, и 2000 сгоревших машин по 700 долларов. Итого выгод — всего 49,5 миллионов. Поэтому щит не поставили. Когда эта памятка Форда всплыла в суде, присяжные пришли в ужас и присудили огромную компенсацию.

Можно ли считать это контрпримером против утилитаризма? Форд ведь включил оценку стоимости жизни. Кто хочет защитить анализ «затраты-выгоды» в этом случае?

Джули Рото: Мне кажется, они допустили ту же ошибку, что и раньше: назначили долларовую цену человеческой жизни и не учли страдания и эмоциональные потери семей. Потеря близкого стоит куда больше двухсот тысяч.

Майкл Сэндел: Если двести тысяч — слишком мало, Джули, какая цифра была бы точнее?

Джули Рото: Я не думаю, что тут вообще можно назвать цифру. Такой анализ нельзя применять к вопросам жизни и смерти. Его нельзя измерять деньгами.

Майкл Сэндел: То есть проблема не в заниженной цифре, а в том, что назначать хоть какую-то цену человеческой жизни — неправильно. Кто хочет возразить?

Войчек: Надо сделать поправку на инфляцию.

Майкл Сэндел: Резонно. И какая цифра была бы сейчас?

Войчек: Два миллиона долларов.

Майкл Сэндел: То есть вы бы оценили жизнь в два миллиона? И вас бы такой подход устроил?

Войчек: К сожалению, да. Где-то же надо провести черту. Я не уверен насчёт точной цифры, но я согласен, что человеческой жизни можно приписать стоимость.

Майкл Сэндел: Войчек не согласен с Джули: он говорит, что цифра нужна, потому что решения принимать приходится. Что думают остальные? Есть ещё защитники анализа «затраты-выгоды»?

Рауль: Я думаю, если бы Форд и другие автокомпании не использовали такой анализ, они бы просто разорились, не могли бы приносить прибыль, и миллионы людей не смогли бы ездить на работу, кормить семьи. Если совсем отказаться от анализа «затраты-выгоды», в итоге пострадает общее благо.

Майкл Сэндел: Недавно вышло исследование об использовании телефонов за рулём. Около 2300 человек в год гибнут в авариях из-за телефонов. Но анализ Гарвардского центра анализа рисков показал: если учесть выгоды от разговоров по телефону и приписать ценность жизни, цифры примерно уравновешиваются — настолько велика экономическая польза от возможности использовать время в пути: заключать сделки, общаться с друзьями. Не говорит ли это о том, что приписывать деньгам вопросы человеческой жизни — ошибка?

Рауль: Я думаю, если большинство людей пытаются извлечь максимум пользы из сервиса вроде телефона, такая жертва необходима, чтобы удовлетворить эту потребность.

Майкл Сэндел: Вы откровенный утилитарист. А какую денежную сумму, по-вашему, следовало бы назначить за человеческую жизнь, чтобы решить, запрещать ли телефоны за рулём?

Рауль: Я не хочу брать цифру с потолка… может, миллион.

Майкл Сэндел: Миллион?! Хорошо. Эти примеры показывают споры, которые возникают из анализа «затраты-выгоды», особенно когда речь заходит о том, чтобы всему назначать долларовый эквивалент.

Теперь я хочу обратиться к вашим возражениям не только против такого анализа, но и против утилитаризма в целом — идеи, что правильное действие максимизирует полезность. Кто не согласен с утилитарным подходом к закону и общему благу? А кто согласен? Согласных больше. Послушаем критиков.

Анна: Моя главная проблема: нельзя утверждать, будто желания и нужды меньшинства менее ценны, чем желания большинства. Меня тревожит принцип «наибольшего блага для наибольшего числа», потому что как быть с теми, кто в меньшинстве? Это несправедливо по отношению к ним — они же не выбирали, где оказаться.

Майкл Сэндел: Интересное возражение. Вы беспокоитесь о влиянии на меньшинство. Кто может ответить Анне?

Юнда: Она сказала, что меньшинство ценится меньше. Я так не думаю. Ценность одного человека из меньшинства точно такая же, как и человека из большинства. Просто перевешивают числа. В какой-то момент надо принимать решение, и — извините, меньшинство, — иногда это делается ради общего блага.

Майкл Сэндел: Анна, ваш ответ Юнде?

Анна: Во всех случаях, что мы обсуждали — например, в деле о кораблекрушении — у мальчика, которого съели, было такое же право на жизнь, как и у остальных. Только потому, что он оказался в меньшинстве или имел меньше шансов выжить, это не даёт остальным автоматического права его съесть ради того, чтобы больше людей выжило. Возможно, у членов меньшинства есть определённые права, которыми нельзя жертвовать ради полезности.

Майкл Сэндел: А теперь проверка для вас: в Древнем Риме христиан бросали львам в Колизее на потеху публике. Если применить утилитарный расчёт: да, христианин испытывает невыносимую боль, но взгляните на коллективный экстаз римлян. Юнда, ваш ответ?

Юнда: В наше время, я думаю, ни один политик не сказал бы, что боль одного человека несопоставима со счастьем многих.

Майкл Сэндел: Но вы должны признать: если бы римлян, обезумевших от восторга, было достаточно много, это перевесило бы даже самую мучительную боль горстки христиан, брошенных львам.

Итак, мы видим два разных возражения против утилитаризма. Первое: действительно ли утилитаризм уважает индивидуальные права и права меньшинств? Второе: можно ли вообще агрегировать полезность, переводить все ценности в деньги?

В 1930-х психолог Торндайк попытался доказать, что все блага, ценности, человеческие заботы можно свести к единой мере. Он опросил молодых людей, получавших пособие, и спросил: сколько вам надо заплатить, чтобы вы перенесли следующие неприятности? Список был такой: вырвать один верхний передний зуб; отрезать мизинец на ноге; съесть живого дождевого червя длиной пятнадцать сантиметров; прожить всю оставшуюся жизнь на ферме в Канзасе; задушить бездомную кошку голыми руками.

Как думаете, что оказалось самым дорогим?

Студенты: Канзас!

Майкл Сэндел: Верно — Канзас. Люди сказали, что им надо заплатить 300 тысяч долларов. А что на втором месте? Не кошка, не зуб, не палец — червь! Съесть червя, по их оценке, стоило 100 тысяч долларов. А самое дешёвое — зуб. В разгар Великой депрессии люди соглашались расстаться с зубом всего за 4500 долларов.

Торндайк заключил: любое желание или удовлетворение существует в каком-то количестве и потому измеримо. Жизнь собаки, кошки или курицы состоит из аппетитов, стремлений, желаний и их удовлетворения. То же и с людьми — просто аппетиты и желания сложнее.

Но подтверждает ли это исследование идею Бентама, что всё можно измерить единой мерой? Или абсурдность этих пунктов говорит об обратном: возможно, то, чем мы по-настоящему дорожим — жизнь, Канзас, червяк — не укладывается в одну шкалу ценности? А если не укладывается, какие последствия для утилитарной теории морали?

Есть и второе возражение: почему мы должны взвешивать все предпочтения людей, не разбирая, хороши они или плохи? Не следует ли отличать высшие удовольствия от низших? Отчасти отказ от качественных различий привлекателен своей неосуждающей, эгалитарной позицией. Утилитарист бентамовского толка говорит: предпочтения каждого считаются, и считаются независимо от того, чего именно люди хотят. Для Бентама важны только интенсивность и продолжительность удовольствия или боли. Знаменитая фраза: «При равном количестве удовольствия пушпин так же хорош, как поэзия». Пушпин — это детская игра, что-то вроде твистера.

Но верно ли это? Можем ли мы совсем отказаться от мысли, что одни удовольствия лучше или достойнее других? Вспомните римлян в Колизее: одна из проблем с этим зрелищем — оно нарушало права христианина. Но можно возразить иначе: удовольствие, которое римляне получали от кровавого зрелища — низменное, развращённое, унизительное — должно ли оно вообще учитываться, когда мы решаем, что есть общее благо?

Теперь обратимся к тому, кто попытался ответить на эти возражения, — к более позднему утилитаристу Джону Стюарту Миллю. Милль родился в 1806 году. Его отец, Джеймс Милль, был учеником Бентама и дал сыну образцовое образование: в три года Джон Стюарт знал греческий, в восемь — латынь, в десять написал историю римского права. В двадцать у него случился нервный срыв, перешедший в пятилетнюю депрессию. В двадцать пять встреча с Харриет Тейлор помогла ему выкарабкаться. Под её влиянием Милль попытался гуманизировать утилитаризм.

В 1859 году он написал знаменитую книгу «О свободе», защищая индивидуальные права и права меньшинств. А в 1861-м, ближе к концу жизни, — «Утилитаризм», которую мы читаем. Он ясно даёт понять: полезность — единственный стандарт морали. Он не спорит с посылкой Бентама, а утверждает её: единственное доказательство, что что-то желанно — что люди действительно этого желают.

Но затем, во второй главе, Милль говорит, что утилитарист может различать высшие и низшие удовольствия. Как, по Миллю, это возможно?

Джон: Если ты попробовал и то и другое, то естественным образом всегда предпочтёшь высшее.

Майкл Сэндел: Именно так, как говорит Джон. Милль предлагает такой тест: раз мы не можем выйти за рамки реальных желаний и предпочтений — это нарушило бы утилитарные посылки — единственный способ определить, какое удовольствие выше, это спросить того, кто испытал оба. Он пишет: «Из двух удовольствий, если есть одно, которому все или почти все, имеющие опыт обоих, отдают решительное предпочтение, независимо от какого-либо чувства морального долга предпочесть его, — тогда это более желанное удовольствие».

Что вы думаете об этом аргументе? Удаётся ли Миллю обосновать разницу между высшими и низшими удовольствиями внутри самого утилитаризма?

Давайте проведём эксперимент. Мы посмотрим три коротких отрывка. Первый — монолог Гамлета, потом два других. Посмотрим, что вы решите.

*(Показываются отрывки: монолог Гамлета, шоу «Fear Factor», мультсериал «Симпсоны»)*

Майкл Сэндел: Мне даже не нужно спрашивать, какой понравился больше. «Симпсоны»? Сколько за «Симпсонов»? А за Шекспира? «Fear Factor»? Кто предпочёл «Fear Factor»? Серьёзно?

Подавляющее большинство выбирает «Симпсонов». Теперь второй вопрос: какое переживание или удовольствие — высшее? Сколько голосов за Шекспира? А за «Fear Factor»? Серьёзно?

Нейт: Я нашёл «Симпсонов» самыми развлекательными.

Майкл Сэндел: Я понимаю, но какое переживание, по-вашему, было самым достойным, благородным?

Нейт: Если что-то хорошо только потому, что приятно, то какая разница, что кто-то чужой считает его хорошим?

Майкл Сэндел: То есть вы на позиции чистого бентамианца: кто мы такие, чтобы судить, и зачем нам судить, если можно просто регистрировать и суммировать фактические предпочтения? Хорошо. А кто думает, что «Симпсоны» на самом деле высшее переживание — выше Шекспира? А кто считает, что Шекспир выше?

Почему? Хочу услышать от тех, кто считает Шекспира выше, но предпочёл смотреть «Симпсонов».

Аниша: Я думаю, «Симпсоны» развлекательны, потому что шутят, смешат. Но нам кто-то должен сказать, что Шекспир — великий писатель. Нас учили читать его, понимать, как воспринимать Рембрандта, как анализировать картину.

Майкл Сэндел: Аниша, когда вы говорите, что кто-то вам сказал, что Шекспир лучше — вы принимаете это на веру, потому что так говорит культура или учителя? Или вы сами с этим согласны?

Аниша: В том смысле, что Шекспир… нет. Я чувствую, что чтение комикса доставило бы мне больше удовольствия, чем анализ Рембрандта, только потому, что мне сказали, что он велик.

Майкл Сэндел: То есть вы предполагаете своего рода культурную условность, давление. Нам говорят, какие книги и картины велики. Кто ещё?

Джо: Хотя смотреть «Симпсонов» в этот момент мне понравилось больше, если бы мне пришлось провести остаток жизни, размышляя над тремя показанными клипами, я бы не хотел тратить её на последние два. Мне кажется, я бы получил гораздо больше удовольствия, развивая свой ум, разбирая более глубокие удовольствия и мысли.

Майкл Сэндел: Джо, если бы вам предстояло провести остаток жизни на ферме в Канзасе только с Шекспиром или только со сборником серий «Симпсонов», вы бы выбрали Шекспира? Что это говорит о тесте Милля — что признак высшего удовольствия в том, что люди, испытавшие оба, предпочитают его?

Джо: Можно другой пример? На курсе нейробиологии нам рассказывали о крысе, которой стимулировали определённый центр в мозге, и она могла вызывать у себя интенсивное удовольствие снова и снова. Крыса не ела и не пила, пока не умерла. Она явно испытывала сильное удовольствие. Если бы вы спросили меня сейчас, предпочёл бы я испытывать такое интенсивное удовольствие или прожить полноценную жизнь с высшими удовольствиями — я бы назвал интенсивное удовольствие низшим. Прямо сейчас — да, я бы, возможно, выбрал интенсивное. Но в масштабе жизни, я думаю, почти все здесь согласятся, что лучше быть человеком с высшим удовольствием, чем крысой с интенсивным, но кратким.

Майкл Сэндел: То есть, отвечая на ваш вопрос, я полагаю, это подтверждает теорию Милля: когда людей спрашивают, чем бы они предпочли заниматься, они отвечают, что выбрали бы высшее удовольствие. Вы считаете, это поддерживает Милля?

Джо: Да.

Майкл Сэндел: Кто-то не согласен с Джо и думает, что наш эксперимент опровергает тест Милля?

Студент: Если всё хорошее — это просто то, что люди предпочитают, тогда всё относительно и нет объективного определения. Тогда найдётся общество, где люди больше предпочитают «Симпсонов». Любой может оценить «Симпсонов», но, думаю, чтобы оценить Шекспира, нужно образование.

Майкл Сэндел: Вы говорите, что для оценки высшего нужно образование. Милль как раз и утверждает, что высшие удовольствия требуют культивации, развития, образования. Он этого не отрицает. Но он говорит, что будучи образованными и развитыми, люди не только увидят разницу между высшим и низшим, но и действительно предпочтут высшее. У Милля есть знаменитый пассаж: «Лучше быть неудовлетворённым человеком, чем удовлетворённой свиньёй. Лучше быть неудовлетворённым Сократом, чем удовлетворённым дураком. И если дурак или свинья другого мнения, то лишь потому, что знают только свою сторону вопроса».

Итак, перед нами попытка различить высшие и низшие удовольствия. Поход в музей или лежание на диване с пивом и телевизором — иногда, признаёт Милль, мы можем поддаться искушению и выбрать второе. Но даже когда мы так поступаем из лени, мы знаем, что удовольствие от созерцания Рембрандта в музее на самом деле выше — потому что мы испытали и то, и другое. И оно выше, потому что задействует наши высшие человеческие способности.

А как насчёт попытки Милля ответить на возражение об индивидуальных правах? Он использует тот же тип аргумента. В пятой главе он говорит: хотя я оспариваю претензии любой теории, которая устанавливает выдуманный стандарт справедливости, не основанный на полезности, я всё же считаю справедливость, основанную на полезности, главной и несравненно самой священной и обязательной частью морали. Справедливость выше, индивидуальные права привилегированны, но не по причинам, выходящим за рамки утилитаризма. Справедливость — это название для определённых моральных требований, которые, рассматриваемые в совокупности, стоят выше на шкале социальной полезности и потому имеют большее обязательство, чем всё остальное. Справедливость священна, приоритетна, привилегированна, её не разменивают на мелочи. Но причина, утверждает Милль, в конечном счёте утилитарна: если мы соблюдаем справедливость и уважаем права, в долгосрочной перспективе общество в целом выигрывает — особенно если смотреть на долгосрочные интересы человечества как существ, способных к развитию.

Убедительно ли это? Или Милль на самом деле, сам того не замечая, выходит за пределы утилитаризма, когда говорит о качественно высших удовольствиях и священных, особо важных правах?

Мы пока не ответили на этот вопрос до конца, потому что для ответа — в том, что касается прав и справедливости — придётся исследовать и другие, не утилитарные способы их обоснования.

Что касается Иеремии Бентама, запустившего утилитаризм как доктрину в моральной и юридической философии: он умер в 1832 году в возрасте 85 лет. Но если поедете в Лондон, можете навестить его и сегодня — буквально. В завещании он распорядился сохранить своё тело, забальзамировать и выставить в Университетском колледже Лондона. Там он до сих пор сидит в стеклянном футляре, с восковой головой, одетый в свою настоящую одежду. Перед смертью Бентам задался вопросом — вполне в духе его философии: какую пользу мёртвый человек может принести живым? Одна польза, решил он, — сделать свой труп доступным для изучения анатомии. А для великих философов ещё лучше: сохранить своё физическое присутствие, чтобы вдохновлять будущие поколения мыслителей.

Хотите увидеть, как выглядит чучело Бентама? Вот он. Если приглядеться, заметно, что бальзамирование настоящей головы не удалось — её заменили восковой. А внизу, для правдоподобия, можно увидеть его настоящую голову на тарелке. Видите? Вот она.

Каков моральный урок этой истории? Кстати, его выносят на заседания совета Университетского колледжа Лондона, и в протоколах он значится как «присутствующий, но не голосующий». Вот философ — и в жизни, и в смерти — верный принципам своей философии. В следующий раз продолжим разговор о правах.

Читай больше в TXT PODCAST

В это трудно поверить, но похоже, зима решила довести всё до полного абсурда. Хочется просто оторвать голову снеговику ...❄️⛄️😅  

Источник: DIgest Welcome to Massachusetts ( Edition in Russian) : https://welcometoma.com;

Гарвард подвёл итоги многолетних исследований поцелуя. Что именно происходит с нашим организмом, когда мы целуемся?

Зачем люди вообще целуются? Как выяснилось, поцелуй — это прежде всего сканер совместимости!

Учёные описали целый набор биологических и эмоциональных маркеров, которые наше тело «считывает» ещё до того, как мы успеваем что-то осознать. 🔍💞 Поцелуй — это не романтическая мелочь, а тонкий механизм оценки, встроенный в нас эволюцией.

Источник- Welcome to Massachusetts Diges, Jan. 2026 ( in Russian)

А вот главный вывод, который куратор проекта Джордж Вейллант озвучил лишь спустя десятилетия. Держитесь за стул.

1. Счастье - это не про деньги и успех. Это про...

Не то, о чём вы подумали. Учёные вообще не любят слово «счастье», они называют это «субъективное ощущение благополучия». Звучит как диагноз, но суть проста, так вот счастье - это не гедонистический угар по принципу «нажрался, накурился, переспал со всеми, кого увидел». Это что-то более стабильное.

2. Рецепт счастья, или 6 пунктов для ленивых

Учёные вывели 6 факторов, которые в 50 лет гарантировали, что в 80 ты будешь не ворчливым стариканом, а довольным жизнюком:

• Стабильный брак. (Да, тот самый, где можно ворчать на жену, но при этом знать, что она тебе суп не отравит).

• Умение втираться в доверие. Простите, «адаптироваться к социальному окружению». Короче, будь адекватным, не будь мудаком.

• Не курить. 66 участников, которые курили, до 80 лет просто не дожили. Жесть.

• Не бухать. Алкоголь - не друг, а тот парень, который весело проведёт с тобой ночь, а утром заберёт почки.

• Физуха. Не надо быть качком, но двигаться нужно. Хотя бы до холодильника и обратно.

• Нормальный вес. Чтобы не задыхаться, поднимаясь на третий этаж.

Из всей группы только 106 чел собрали этот полный сет ачивок. И почти все они в 80 лет сказали «да, я счастлив». У кого было три пункта или меньше - к концу жизни были несчастны. Статистика, детка.

3. Этапы большого пути, или Почему в 20 лет одно счастье, а в 50 - другое

• Оказалось, счастье - понятие плавающее.

• Молодость. Гонишься за близкими отношениями и карьерой. Ищешь себя.

• Зрелость (35-55 лет). Профессия уже не просто «любимое дело», а способ принести пользу обществу. А ещё накатывает жуткое желание «быть нужным». Если своих детей нет, начинаешь учить, наставлять, воспитывать всех подряд - от племянника до младшего коллеги.

• Предпенсия. Хочется оставить след. Передать свои знания, опыт, традиции. Это уже не про свою семью, а про всё человечество. Альтруизм, блин.

• Старость. Задача - достичь умиротворения и смириться с тем, что финал близок. Принять жизнь такой, какая она была.

4. А что с деньгами и статусом?

А нихуя! Принадлежность к «твидовой элите» (выпускники Гарварда, карьеристы) - не гарантия. К 50 годам у каждого третьего участника нашли психические расстройства. Счастье не купишь, даже имея диплом самого крутого универа.

5. Самая главная мысль

Вейллант рассказал притчу, которая бьёт точно в яблочко.

В канун Рождества отец положил одному сыну в носок золотые часы, а другому - кусок конского навоза.

На следующее утро первый пришёл хмурый - «Пап, я не знаю, что мне делать с этими часами».

А второй прибежал сияющий - «Папа! Смотри, Санта оставил мне лошадку, если только я найду, куда она убежала!»

Вот и весь секрет. Счастье - это не то, что тебе дали, а то, как ты на это смотришь. Это способность в куче навоза увидеть след пони, который где-то тут бродит.

Так что, Пикабу, главный вывод Гарварда за 75 лет - будь как второй мальчик. Ищи свою лошадку. И не кури.

P.S. Если хотите покопаться в первоисточниках, вот вам ссылки на это титаническое исследование:

Официальная страница проекта на сайте Гарварда

Книга Джорджа Вейлланта "Триумф опыта" (Triumphs of Experience)

__

*Лонгитюдный - ведущийся на протяжении длительного времени, долговременный