До войны я работал в Калинине. Американцы к нам в город не наезжали.
Поэтому первая встреча с ними состоялась у меня только весной 1945 года в Германии, на реке Эльбе, против почти разрушенного и сожженного городка Торгау.
Еще ночью передовые наши части прорвались здесь к реке и остановились.
Река была разграничительной линией, и за ней начиналась уже зона союзников.
С раннего утра солдаты, лежа в кустах лозняка в секретах, взволнованно поглядывали через реку на пустой город, над которым ветер носил, завивая, тучи пепла.
Потом в тишине зарычала машина.
Смолкла.
Вот несколько фигур обозначилось среди развалин.
Мы подняли бинокли.
Это были рослые, крепкие ребята в незнакомой еще нам форме защитного цвета, напоминавшей походные костюмы наших лыжников, в касках, обтянутых маскировочной сеткой.
И сразу ожил зеленый пойменный берег. Без команды солдаты высыпали из-за кустов. Поднялся совсем непривычный для передовых частей шум. Махали пилотками, сложив руки рупором, кричали по слогам: „Здравствуйте, ребята!“, „Давайте к нам!“
С того берега в ответ тоже махали касками и тоже что-то кричали, столь же неразборчиво. Потом американские солдаты скатились с крутого берега, отыскали и спихнули в воду какую-то старую лодку, прыгнули в нее и, гребя досками от скамеек, стали пересекать течение.
Тут у них вышел просчет. Река не сбросила еще весенних вод. Она текла мутная, беспокойная, покрытая на стремнинах мелкой волной. Лодку, в которой находились шестеро американцев, подхватило и стремительно понесло вниз, как раз туда, где из воды торчали обломки ферм взорванного моста, вокруг которых пенилась и сердито урчала волна. В лодке изо всех сил работали досками, но стремнина не выпускала ее.
— Вот беда, разобьет их к чертовой матери о те железяки, — сказал пожилой усатый солдат и, бросив на траву пилотку, стал быстро разуваться. Он вошел в холодную клокочущую воду, и несколько человек, уже не снимая сапог, поспешили за ним.
Здесь было не очень глубоко, но сильное течение сбивало с ног. И все же они шли дальше и успели-таки перехватить лодку прежде чем ее пронесло мимо. Подталкиваемая солдатскими руками, старая немецкая лодка с дружественным «десантом» начала медленно приближаться к берегу. А с мостков ей навстречу тянулись десятки рук. Девушка-санитарка с курносым лицом, сплошь осыпанным яркими веснушками, протягивала букет свежей, только что наломанной цветущей черемухи. Это была очень волнующая минута, и мой коллега, корреспондент «Правды», капитан Александр Устинов, бегал по берегу в раскисших сапогах, фотографируя то с одной, то с другой точки эту отнюдь не величественную, а скорее лирическую сцену встречи двух союзных армий.
Потом к нашему берегу подвалило еще несколько столь же мало внушительных трофейных судов, высадивших на берег уже более крупные «десанты». Наши и американцы — все смешалось. И чего тут только не было! И объятия, и дружеские тычки в грудь, от которых шатало здоровенных парней, и водка в кружках, сделанных из консервных банок, и незатейливая фронтовая закуска, извлеченная из вещевых мешков, и гармонь, и песни, и пляс, такой пляс, от которого, как от артиллерийской канонады, казалось, дрожали зеленые берега весенней Эльбы.
И, конечно, обмен сувенирами: зажигалками, перочинными ножами, форменными пуговицами.
Тут я должен рассказать об одном коротком знакомстве, которое сейчас, когда я узнал, что еду в Америку, почему-то особенно припомнилось и никак не выходит из головы.
Среди американцев, переплывших с того берега, был высокий, смуглый, черноволосый человек. Форма капитана саперов сидела на нем несколько мешковато, из чего можно было заключить, что военное дело не было его профессией.
Так оно и оказалось.
Это был инженер‑дорожник по имени Джон Смит, отправившийся на войну, по его словам, добровольцем.
Он довольно хорошо, даже с каким‑то особым произношением, как до революции разговаривали в деревне, говорил по‑русски.
Джон Смит был сын коренного американца и русской, дочери дореволюционных эмигрантов, выходцев с Нижней Волги, переплывших океан в поисках работы еще в начале века.
Капитан сказал, что его мать звали Таней.
— Татьяной?
— Нет, Таней. Таня Смит. Ее до самой смерти все звали миссис Таня Смит. Она умерла в начале войны, за месяц до того, как мне уйти в армию. Она почти не помнила, а уж так любила вашу Россию. «Россия‑матушка», — говорила она.
В самом деле, женщина эта, которую звали Таней, должно быть, очень любила далекую свою родину, если сумела никогда не бывавшего там сына научить хорошо говорить на родном языке. Ему было в те дни лет тридцать пять — тридцать семь. Он был мой сверстник. Мы сидели с ним на берегу на плащ‑палатке, раскинутой на траве; он слушал, как распевали наши солдаты, как заливисто играла гармонь, как девчата‑связистки лихо вывизгивали частушки, и что‑то радостное, должно быть, неясное ему самому, что‑то привитое его матерью просыпалось и бродило в нем.
Он рассказал, что женат, что невдалеке от Нью‑Йорка у него есть небольшой домик, что как раз перед войной он купил хорошую машину, на которой так и не успел поездить, что у него сынишка десяти лет, хорошо учится, мечтает стать межпланетным путешественником, дочка трех лет, совсем малышка, которую он, уходя на войну, оставил в колыбели, а с ними их мать, которую зовут Эни, что по‑русски, кажется, переводится как Анна, и что она, его жена, милый, хлопотливый и неунывающий человек.
Два раза в неделю она пишет ему письма.
— Вот их сколько! — он похлопал себя по карману, где лежало что‑то очень весомое. — Восемь писем в месяц — не то что другие!
Потом он достал совсем затрепанную, вложенную в прозрачный целлофановый пакетик фотографию. — Моя родина, — сказал он.
На фотографии была изображена худенькая миловидная женщина средних лет с сильно подведёнными губами, излишняя яркость которых смягчалась сиянием больших прекрасных глаз. У женщины на коленях сидела девочка‑глупышка с туго заплетёнными косичками, торчащими хвостиками вверх, а рядом стоял толстый черноволосый увалень с глазами‑вишнями и зубами, торчавшими в разные стороны.
На обратной стороне чётким, энергичным почерком было выведено: «Мы ждём».
— Ожидають, — сказал капитан на своём странном наречии. — Вот с нацистами управимся, и возвернусь, чёрт помирай, так ведь у вас говорят…
Ах, какая страна, эта Америка!
Так я по ней соскучал…
Послушайте, сударь,
приезжайте до нас,
мы очень будем вам благодарны…
Красное большое солнце, предвещая назавтра ветреную погоду, опускалось за развалины городка. Оно пронзало снопами лучей окна выгоревших домов, золотило вершины кустов. Последний моторный катер, уже спущенный на воду подоспевшими понтонёрами, принимал на борт остатки изрядно повеселевшего союзнического «десанта», провожаемого столь же весёлыми хозяевами берега, когда мы попрощались с моим новым знакомым.
Он так долго, так просительно смотрел на красную звезду на моей фуражке, что я, нарушив воинские правила, отколол и отдал её ему.
Завернув звезду в носовой платок, он спрятал её в карман, достал какую‑то зелёную бумажку, сделал на ней надпись и протянул мне.
Это был доллар, обычный американский доллар с Авраамом Линкольном, изображённым на одной стороне.
Я инстинктивно отдёрнул руку.
Доллар за звезду, которая сияла у меня на фуражке ещё с Калининского фронта!
Мистер Смит понял свою оплошность.
Отчаянным каким-то жестом достал он из бокового кармана фотографию жены и детей, сорвал целлофан, что-то быстро надписал, сунул мне в руку и, будто боясь пожалеть, передумать, спрыгнул в катер.
Катер тотчас же зарычал и отчалил, оставляя за собой на потемневшей воде зыбящуюся красную полосу.
Стоявший тут же у мостков военный переводчик прочел мне надпись: «Русскому союзнику на вечную дружбу. Джон Смит. 1945 год. Эльба…»
Ну, а десять лет спустя, когда к нам в Москву прибыли из-за океана ветераны той исторической встречи, я, отправляясь их встречать, захватил с собой эту старую, еще больше пожелтевшую фотографию.
Может быть, Джон Смит окажется среди них?
Мы под Торгау говорили с ним только два-три часа, но, признаюсь, я его ждал как друга и даже немножко волновался, как это бывает перед встречей с близким человеком после долгой разлуки.
Наши советские ветераны, стоявшие в тот весенний день на Эльбе, а теперь слетевшиеся и съехавшиеся в Москву со всех концов страны, узнавали многих среди тех, кто прилетел сейчас. Но капитана Смита и лейтенанта Коцебу, которых я лично знал, среди них не оказалось.
Новое свидание было сердечным.
Старые друзья, обнимавшиеся когда-то на Эльбе, обнялись теперь на Внуковском аэродроме. Наши наперебой звали гостей к себе — на Украину, в Белоруссию, в Грузию, в Латвию, в далекий Казахстан, — словом, каждый на свою родину.
Обещали достать билеты, поселить у себя дома, предоставить машины для разъездов. Но гости держались как-то настороженно.
Они заявили, что никуда не поедут.
Они только выступят в Москве на торжественном собрании, посвященном встрече двух союзных армий, и тотчас же вернутся домой.
— Почему? Разве мы вас, ребята, плохо встретили? Разве вам не интересно посмотреть нашу страну? Ну, хоть Москву, черт побери? — спрашивали огорченные хозяева.
Гости переглядывались и молчали.
Лишь на другой день, когда за дружеским столом в Доме Советской Армии традиционная солдатская чарка размягчила сердца, выяснилось, в чем дело.
Дома ветеранам кто‑то внушил, будто у нас, в Советском Союзе, ненавидят американцев.
И они боялись, как бы кто‑нибудь не обидел или не оскорбил их или их страну. Тогда им пришлось бы вступиться за свою честь, и вместо дружбы, с миссией которой они ехали, их визит послужил бы обострению холодной войны.
Дело было за обедом, и я шутя предложил любому из них пари.
Я заявил, что ставлю свой годовой заработок против пуговиц от костюма любого из них и отдам ему этот заработок, если где‑нибудь у нас они, американцы, почувствуют неприязнь или услышат обидное слово.
Один из гостей, бывший солдат, а ныне инженер, принял пари.
Целую неделю гостили у нас заокеанские ветераны.
Они немало поездили и повидали.
О пари все мы забыли, считая его шуткой.
Но на торжественном приёме, данном в честь заокеанских ветеранов начальником генерального штаба Советской Армии маршалом Соколовским, инженер попросил слово.
Получив его, он ничего не сказал.
Он молча отпилил тупым столовым ножом свои пуговицы и торжественно отдал их мне.
Одну из них я и сейчас храню вместе с фотографией семьи Джона Смита.
Так прошли две памятные встречи с американцами.
<...>
Источник: Борис Полевой. "Американские дневники", Москва, "Советский писатель", 1956 год
