В бенгальской шактистской традиции ящерица (godha или godhika — крупная ящерица, часто варан) занимает особое место как спутница и проявление Кали/Чанди. В отличие от общеиндийской иконографии, где богиню чаще окружают шакалы, змеи, вороны, в Бенгалии ящерица несёт глубокий смысл адаптивности, регенерации и вездесущности Шакти.

Ящерица олицетворяет способность Шакти принимать любые облики — от величественных до самых скромных и «низких». Она сбрасывает хвост и отращивает новый — символ смерти эго, возрождения и неуничтожимости божественной энергии. Её скрытность, быстрая реакция и способность выживать в суровых условиях отражают то, как Кали разрушает иллюзии и адаптируется в божественной игре (лиле). В тантрическом понимании это парадокс: «низкое», земное, холоднокровное существо, связанное с крематорием и дикой природой, остаётся священным и живым. Ящерица напоминает, что Мать пребывает за пределами дуальностей чистого и нечистого, высокого и низкого.

Самый яркий рассказ о ящерице содержится в бенгальской поэме XVI века «Чанди‑мангала» Кавиканкана Мукундарама Чакраварти (Акхетика‑кханда).

В те времена, когда почитание Чанди ещё не утвердилось повсеместно, Великая Мать, Абхая — Дарующая бесстрашие, — решила спуститься на землю. Вместе с Шивой она задумала план. Небесный юноша Ниламбар, сын Индры, чистый душой и преданный Шиве, собирал цветы для пуджи. Чанди обернулась пчелой, спряталась в букете и ужалила Шиву в тот миг, когда цветы коснулись его стоп. Разгневанный бог проклял юношу. Так Ниламбар родился в бедной семье охотника Калкету, а его небесная супруга — в облике скромной и верной Пхуллары.

Супруги жили в нищете на краю густого леса. Калкету был искусным охотником, но Чанди, желая сломить его гордыню, наложила чары: лес опустел, добыча исчезала, в хижине поселился голод.

Однажды измученный Калкету бродил по лесу и среди сухой листвы заметил золотистое тело большой ящерицы — godha. В отчаянии он схватил её: «Пусть даже это принесёт беду — сегодня мы поедим!» Охотник принёс добычу домой, велел Пхулларе приготовить её и ушёл к соседям за специями.

Как только он скрылся, ящерица задрожала, сбросила чешуйчатую кожу и предстала перед Пхулларой в облике соблазнительной ослепительной красавицы в сияющих одеждах. «Не бойся, — мягко сказала она, — я пришла жить к вам». Пхуллара в ужасе умоляла незнакомку уйти, боясь за мужа.

Вернулся Калкету. Увидев в доме прекрасную женщину, он несколько растерялся, но всё-таки остался верен жене. В гневе охотник пустил в неё стрелу. В тот же миг женщина преобразилась в величественную и грозную богиню Чанди. Она легко поймала стрелу, и скромная хижина наполнилась ослепительным божественным светом. Супруги в благоговении пали ниц.

Чанди, полная материнской жалости, улыбнулась: «Я пришла установить здесь своё почитание. Поклоняйтесь Мне — и Я одарю вас богатством, какого не видели даже цари». В доказательство она явила горшок, полный золотых монет. Сначала Калкету усомнился и отнёс их к меняле-мошеннику, но тот, услышав имя Богини Чанди, признал золото настоящим. Бедные охотники внезапно разбогатели, расчистили лес, основали новый город и стали править мудро и справедливо.

Эта легенда XVI века живо сохранилась в традиции храма Кали в Дакшинешваре. В святилище, рядом со статуей Бхаватарини (одной из форм Кали — «Спасительницы от океана бытия»), слева от богини стоит золотая фигурка ящерицы (svarna‑godhika).

Эта фигурка — не просто украшение. Она напоминает о том, как сама Чанди (народная ипостась Кали) приняла скромный земной облик большой ящерицы, чтобы приблизиться к бедным и отверженным. Здесь, в Дакшинешваре, Рамакришна переживал свои видения. Он учил, что Мать проявляется во всём: в грозном образе с гирляндой черепов, в нежной ласке, в кошке, в реке, в цветке — и в ящерице на лесной тропинке.

Золотая ящерица у стоп Бхаватарини молча говорит преданным: «Я прихожу к вам в любом облике. Узнайте Меня даже в самом скромном создании. Поклоняйтесь — и Я преобразую вашу жизнь, как преобразила жизнь Калкету и Пхуллары». Так в бенгальском шактизме скромная ящерица становится мощным символом вездесущности и милости Кали.

О, не пытай мене, каковы бѣ ризы Ея. Языкъ мой — яко ключъ ржавый, что отмыкаетъ лишь погребъ, а не небо. Скажу едино: ризы тѣ бѣ изъ того вещества, изъ коего соткано прощенiе. И когда Она простерла длань (или не длань — но нѣкое благоволенiе), мнѣ возмнися, что вся тварь — и камень, и звѣрь, и трава — вся тварь воздохнула со мною заединъ: «Господи, благодаримъ Тя, яко далъ еси намъ Матерь».

Послѣди же — тма разступилася, яко раздираемая завѣса. Остахся азъ на одрѣ моемъ, и руцѣ мои лежаху пустѣ. Но въ той пустотѣ — яко бы кто положилъ мнѣ на длань яйцо горячее, не обжигая. И ношу я то яйцо при сердцѣ многа лѣта. Никому не кажу. Ибо аще отверзу персты — остынетъ.