«Шанкарачарья родился в Калади, в Керале, в брахманской семье. Его родители, Шивагуру и Ариямба, были великими почитателями Шивы. Согласно традиции, они молились Шиве о сыне, и Господь даровал им ребёнка, который должен был стать великим учителем.

Уже в детстве Шанкара проявил необычайные способности: он выучил все Веды и шастры к восьми годам и обладал феноменальной памятью. В возрасте восьми лет он принял решение стать санньяси (монахом), несмотря на сопротивление матери.

Легенда гласит, что однажды, когда он купался в реке, крокодил схватил его за ногу. Мальчик попросил мать дать ему разрешение на санньясу, обещая, что крокодил отпустит его. Мать согласилась, и крокодил тут же отпустил ребёнка — это было знаком божественного вмешательства».

«После принятия санньясы от Гуру Говинды Бхагаватпады на берегу Нармады Шанкара начал своё великое путешествие по всей Индии. Он посетил все священные места — от Кашмира до Канчипурама, от Двараки до Пури.

Его целью было восстановить чистоту Веданты и очистить различные секты от суеверий и ритуализма, которые распространились после упадка буддизма. Он вступал в диспуты с ведущими пандитами и ачарьями разных даршан и неизменно побеждал их своей логикой и ссылками на Шрути.

Его дебаты с Мандана Мишрой в Махишмати стали легендарными: Шанкара показал превосходство гьяна‑марги над карма‑кандой. После победы он основал четыре главных матха (монастыря) в четырёх углах Индии:

Шрингери (юг),

Дварака (запад),

Джьотирматх (север),

Пури (восток).

Эти матхи стали центрами распространения Адвайты и сохранились до наших дней».

«Шанкарачарья завершил свою земную миссию в возрасте всего 32 лет. Согласно одной традиции, он вошёл в самадхи в Кедарнатхе в Гималаях. По другой версии, он исчез в одной из гималайских пещер, воссоединившись с Шивой.

За свою короткую жизнь он написал комментарии на Прастхана‑траю (Упанишады, Бхагавад‑гиту и Брахма‑сутры), многочисленные стотры и пракараны, которые до сих пор являются основой Адвайта‑веданты.

Его жизнь — это пример идеального сочетания гьяны и бхакти: строгий аскет, но автор трогательных гимнов к Шиве и Деве, полных преданности».

Swami Mukhyananda

Sri Shankaracharya: Life and Philosophy

Шри Рамакришна (обращаясь к преданным):

«Бог заставил меня пройти через множество духовных практик: сначала по Пуранам, потом по Тантрам и, наконец, по дисциплинам Вед.

Сначала я совершал их в панчавати. Я посадил маленькую рощу туласи и сидел внутри неё в медитации. Иногда я взывал с великой тоской: “Мать! Мать!” — или повторял: “Рама! Рама!” Когда я повторял имя Рамы, я иногда привязывал к своему телу хвост в духе Ханумана. Это было состояние глубокого опьянения. В те времена я надевал шёлковую ткань для поклонения. Какая же радость была в том поклонении!

Тантрические практики я совершал под деревом бильва. В том состоянии я уже не видел никакой разницы между растением туласи и плодом сажины.

(Сажина — длинные стручки дерева моринга. Эти стручки — обычный, повседневный овощ, который варят и едят как фасоль или шпинат. В контексте Рамакришны это яркий образ полной утраты двойственности: для него в состоянии экстаза священное растение туласи (символ чистоты и преданности) и самый обыкновенный овощ стали абсолютно равнозначными. Нет больше «священного» и «мирского» — всё едино).

В таком состоянии я иногда ел остатки вчерашнего подношения Матери Кали — даже если они могли быть осквернены змеёй или кем-то ещё. Иногда я садился верхом на собаку, совал ей в пасть лепешки, а потом ел их сам. Ведь весь мир — это Вишну. Я полоскал рот водой из луж на земле; я приносил воду из пруда и наливал её в лужи, чтобы полоскать рот. Без уничтожения неведения невозможно достичь духовной реализации. Поэтому я принимал настроение тигра и пожирал это неведение.

Когда я выполнял практики согласно Ведам, я стал санньясином. Я ложился в чандни и говорил Хридаю: “Я стал санньясином. Я буду есть в чандни”».

(Чандни это большая открытая крытая веранда-павильон (портик) с мраморным полом, расположенная точно в центре комплекса храма Кали в Дакшинешваре. Она стоит сразу за лестницей от реки Хугли (Ганг) и находится между двенадцатью храмами Шивы (по шесть с каждой стороны). Буквально слово «чандни» переводится как «лунный свет» или «освещённая луной» — из-за того, что ночью здесь особенно красиво играет лунный свет. Это просторное, проветриваемое место под крышей, но открытое с боков. Там всегда свежий воздух, вид на реку и храмовый двор. В чандни жили храмовые сторожа, стояли их лежаки, сундуки и кувшины. Именно туда часто приходили преданные, там сидели, разговаривали и отдыхали. Рамакришна имеет в виду, что во время своих ведических садхан он полностью отождествлял себя с санньясином и решил жить как настоящий отшельник прямо на этой открытой веранде: спать, есть и проводить время там, а не в своей комнате или в других помещениях храма.Это было одним из способов его крайнего отречения: он отказывался от удобств своей комнаты и намеренно жил в самом публичном и простом месте храма — на чандни).

Шри Шри Рамакришна Катхамрита

Том 4, Раздел 20

Эта история переносит нас в тихую бенгальскую деревню Камарпукур, затерянную среди пальм и рисовых полей. Рождение человека, которому предстояло перевернуть духовный мир Индии, не сопровождалось ни громом литавр, ни царскими почестями. Оно свершилось в обстановке столь же смиренной, сколь и мистической — словно само Провидение с первых минут жизни возложило на этого ребёнка печать необычайного предназначения.

Зима 1836 года подходила к концу. Предрассветный сумрак 18 февраля окутал хижину бедного, но уважаемого брахмана Кхудирама Чаттопадхьяя и его жены Чандрамани. За несколько месяцев до этого оба супруга видели вещие сны. Кхудираму в святом городе Гая явился сам Господь Вишну, пообещав родиться в их доме. А Чандрамани однажды стояла перед деревенским храмом Шивы, когда от божественного изваяния отделился луч ослепительного света и вошёл в её лоно, лишив женщину чувств. Супруги знали: они ждут необычное дитя.

В Индии того времени для рожениц отводили отдельное, зачастую самое простое хозяйственное помещение. Для Чандрамани таким местом стала скромная пристройка — сарайчик с земляным полом, где стояла дхенка — массивный деревянный механизм для очистки риса. Рядом находился небольшой очаг: в нём кипятили рис перед обработкой.

Именно здесь, в тусклом свете единственной масляной лампады, под тихое дыхание спящей деревни, на свет появился мальчик. Роды принимала Дхани — местная женщина из низкой касты кузнецов и близкая подруга семьи. Всё прошло на удивление легко. Младенец не издал громкого крика; с первых мгновений в сарае воцарилась невероятная, почти осязаемая тишина.

Дхани, убедившись, что ребёнок здоров, заботливо положила его на тряпичную подстилку рядом с остывающим очагом, а сама поспешила помочь обессиленной Чандрамани. Прошло всего несколько мгновений. Закончив хлопоты вокруг матери, Дхани обернулась, чтобы запеленать новорождённого.

Её сердце оборвалось: на подстилке никого не было.

В крошечном, слабо освещённом сарае ребёнок исчез. Паника охватила женщину. Она бросилась искать младенца в полутьме — шарила руками по земляному полу, заглядывала в углы. Как мог только что родившийся малыш пропасть за пару минут?

Вдруг её взгляд упал на деревянную станину дхенки. Там, в самом низу, прямо в яме для золы под её тяжёлым механизмом, она заметила слабое движение.

Младенец непостижимым образом скатился с подстилки и угодил прямо в углубление, полное мягкого белого пепла. Дхани с замиранием сердца бросилась к нему, ожидая услышать плач или увидеть ожоги. Но то, что предстало её глазам, заставило женщину застыть в немом изумлении.

Ребёнок лежал абсолютно спокойно. Он не плакал и не выказывал ни малейшего испуга. Весь, с ног до головы, он был покрыт мягкой белой золой. В неверном свете масляного светильника этот крошечный, измазанный пеплом мальчик был поразительно похож на самого Господа Шиву — великого аскета, чьё тело, согласно преданиям, покрыто священным пеплом погребальных костров. Он лежал молча; его крошечное лицо было умиротворённым, а тело словно светилось сквозь серую пыль.

Дхани осторожно подняла ребёнка на руки, отряхнула его — смеясь и плача одновременно — и показала матери.

В память о вещем сне Кхудирама мальчика назвали Гададхаром — одним из имён Вишну. Но то первое мгновение его жизни под тяжёлым деревенским механизмом, в золе простого очага, стало пророческим. Вся его последующая жизнь будет такой же: бесконечно далёкой от роскоши и озаренной абсолютным, неземным покоем. В нём мирские умы увидят лишь сумасшествие, а искатели истины — самого Бога.

Событие произошло в его родной деревне Камарпукур, когда Гададхару было около шести или семи лет. Была ночь Шиваратри — великая ночь Господа Шивы, время, когда воздух в индийских деревнях вибрирует от песнопений, барабанного боя и священного ожидания.

Маленький Гадай (так ласково звали его родные) был необычным ребенком. Он был всеобщим любимцем — артистичным, с удивительной памятью на песни и сказания, и с душой, которая, казалось, всегда была приоткрыта в иные миры. Он любил играть, лепить фигурки богов и часами слушать странствующих монахов.

В ту ночь в доме соседней семьи Лаха должно было состояться театральное представление — «ятра». Темой, конечно же, была жизнь Шивы. Вся деревня собралась в большом дворе под открытым небом. Волнение нарастало, актеры готовились за импровизированными кулисами.

И тут случилась беда. Актер, который должен был играть главную роль — роль самого Господа Шивы, — внезапно заболел. У него поднялся сильный жар, и он не мог выйти на сцену. Организаторы были в панике: представление оказалось под угрозой срыва в такой священный день.

Взоры обратились на маленького Гададхара. Все знали, что он прекрасно поет и помнит наизусть многие реплики. К тому же, его красивое лицо и большие, глубокие глаза идеально подходили для роли юного аскета. Мальчика уговорили заменить заболевшего актера.

Гададхара отвели за кулисы. Его маленькое тело начали готовить к роли Великого Бога. Его длинные волосы скрутили в подобие «джата» (спутанных локонов аскета), тело натерли священным пеплом. На шею надели гирлянду из рудракши, а в руки дали маленький трезубец.

Но пока взрослые были заняты внешними атрибутами, внутри ребенка происходило нечто непостижимое. С каждым нанесенным мазком пепла, с каждым прикосновением священных четок Гададхар все меньше становился деревенским мальчиком и все больше погружался в ту реальность, которую должен был изображать. Его живое воображение и врожденная духовная восприимчивость начали стирать грань между игрой и реальностью.

Как пишет его биограф Свами Сарадананда, это не было просто актерской игрой:

«Будучи по природе склонным к духовным переживаниям, мальчик, когда его начали гримировать и одевать, стал постепенно погружаться в созерцание Шивы. Чем больше его украшали различными атрибутами Господа, тем сильнее его ум сосредоточивался на Нем».

(Свами Сарадананда, «Шри Рамакришна, Великий Учитель»)

Наконец, настал момент выхода. Занавес раздвинулся. Под звуки барабанов и приветственные возгласы зрителей на сцену медленно вышел маленький Шива.

Он должен был произнести свои реплики, начать игру. Но Гададхар молчал. Он дошел до центра сцены и остановился.

То, что увидели жители Камарпукура в тот момент, заставило их замереть. Взгляд мальчика был устремлен не на зрителей, а куда-то сквозь них, в бесконечность. Его глаза не моргали. На губах застыла неземная, блаженная улыбка, а по напудренным пеплом щекам непрерывным потоком катились слезы.

Его тело стало неподвижным, словно изваяние в храме. Он больше не играл Шиву. В своем сознании он стал Шивой. Его маленькое «я» растворилось в океане божественного сознания, которое индусы называют самадхи или бхава-авеша.

Толпа, ожидавшая развлечения, была потрясена. Шум сменился благоговейной тишиной. Люди поняли, что перед ними происходит нечто священное. Многие начали складывать руки в молитвенном жесте.

Спектакль пришлось остановить. Мальчик не реагировал на внешние призывы. Он пребывал в мире, недоступном для остальных. Это состояние продолжалось довольно долго, вызывая одновременно и восторг, и тревогу у его родителей. Лишь спустя значительное время, после того как его имя многократно прокричали ему в ухо и окропили водой, Гададхар начал медленно возвращаться в обычное сознание.

В ту ночь жители деревни расходились по домам в глубоком раздумье. Они пришли посмотреть на игру актеров, а стали свидетелями живого богоявления. Для самого же Гададхара это был первый опыт того слияния с Богом, которое вскоре станет сутью его жизни, превратив деревенского мальчика в одного из величайших мистиков мира.