Бабушкин дом был крайним на улице. Большой, просторный, выкрашен в жёлтый цвет – смотрелся немного странно. Жила она в нём не одна, а со старшей сестрой, бабой Зоей её звали. Она нуждалась в уходе. Какое-то костное дегенеративное заболевание – скрючило в такую загогулину, что страшно было смотреть, ходячее костяное колесо. От этого старушка казалась очень маленькой, была жутко худой – не более сорока килограммов весом. Мы, дурачьё, были поменьше, вечно чего-то выкрикивали ей в спину, когда она как улитка передвигалась с палкой через двор. Ждали одного – чтобы подняла свою клюку в воздух, медленно обернулась и побранилась на нас. Давали от неё дёру со смехом. Малолетняя идиоти́я, и место ей было сполна в дурных головах, за что до сих пор есть чувство стыда. А чуть подросли – перестали заниматься подобным буллингом, наоборот, одёргивали младших. Вот так растут дети в деревне.

Однажды баба Зоя сильно удивила. Мне было лет десять, и жутко разболелся зуб, до слёз. Бабушка отвела меня к ней в комнату. Головой уложила на её колени, и та что-то пошептала надо мной, поплевала. Только и успел подумать, чего это она мне в щёку так меленько плюётся, как понял вдруг, что больше не болит. Заговорила зуб.

Конечно, хватило ровно на час – нашёл карамельку и начал грызть, зуб вновь разболелся. Но помогла и во второй раз. После этого не дурил, дождался выходных, когда отвезут в райцентр и зуб починят по-настоящему.

А когда мне стукнуло четырнадцать, баба Зоя умерла. Тихо, во время обеда, все были дома. Она столовалась отдельно, думали, что подавилась: ела рис с рыбой, в ней много костей – но нет, просто пришло время.

Помню, в воздухе наступило некое облегчение, бабушка очень устала с сестрой. Она бы её никогда не бросила, но эти заботы отнимали столько сил, что иногда она плакала по вечерам, что-то ворчала про грязное бельё, про вечные мази, притирания, таблетки. И вот, всё это закончилось.

Прошло несколько лет. Снова лето, снова деревня и мне уже двадцать. Конечно, на весь срок каникул теперь не затащишь, давно появилась девушка, которая в последствии стала женой – и приехал всего на пару недель в июле после сессии, показать себя, помочь с дровами, с огородом и просто позагорать. Увидеться с родственниками. Следует отметить, что детского веселья ничуть не убавилось, просто оно стало взвешенней. И всё равно будто в другой мир попадаешь, погружаешься во что-то родное, медленно ускользающее навсегда – детство. Жизнь меняется, все взрослеют. Сестра вот пришла уже с женихом, готовились к свадьбе. Да и я начал задумываться – только ещё приехал в деревню, а думал уже о том, что скоро вернусь к своей половинке, каникулы в этом плане стали короче.

Пару дней в тот приезд прошли как-то сумбурно. Очень удивился, что даже по вечерам никого не дозовёшься большой толпой, как раньше. В первый вечер пришли двое братьев. Второй прослонялся один, по старым местам. На третий – брат и сестра, что жили через пару домов на этой же улице, сестра – которая с женихом. Усатый такой гусар, сестре Светланке восемнадцать, а он вернулся из армии. Так и не понял я, почему он не отслужил сразу, но Женьке было двадцать четыре, серьёзный, и главное – почти не пьёт.

Брат начал клевать носом первым, ближе к полуночи. Рано на работу, допил кружку чая и ушёл домой спать. Светка и Женька остались. Сидели в сенях, а сени у нас огромные, просторные, внутри буквой «Г» огибали дом. Вдоль длинной стены, почти до самого выхода на крыльцо, стояли три пружинные кровати — бабушка раньше сдавала их «сезонникам», приезжавшим на уборку и шабашки. В углу сеней стоял деревянный стол. Вдоль короткой стены — холодильник и прибитые полки, там же второй выход во двор, а напротив него — дверь в избу. Между ними, в сенном торце, была ещё дверца в чулан.

Короче, сидели мы скромно. Смеялись тихонько, шлёпали по скатерти картами. Женька чаще других оставался «дураком» – по-моему, он вообще не сильно старался играть, приходил к Светке и просто был рядом. Так часов до двух просидели втроём.

Наконец, молодые сдались. Тоже зевали, сказали, что завтра придут проведать снова. Я их проводил до выхода на улицу и долго смотрел потом, сидя на крыльце, как медленно бредут – фонарь впереди не горел, луна спряталась, и только мерцал огонёк Женькиной сигареты.

Возвращаюсь один уже в сени. Иду вдоль длинной стены почти до стола, за которым играли – до третьей кровати. Ложусь. Пружины уже не те, совсем как гамак, растянулись – перекладываюсь на вторую. Лёг мордой в стенку, закутался в одеяло. И начинаю погружаться в дрёму.

В спину неожиданно повеяло холодом. Как ветерок, только будто погреб открыли. Кутаюсь в одеяло больше – но стало только холоднее. Думаю, откуда так дует. Поворачиваюсь на другой бок, спиной к стене – и тут чуть не словил кондратия, мурашки пробежались от затылка до пят.

Смотрю – стоит. У изголовья кровати. В своём цветном платочке, в платьице – руками держится за спинку койки, прямо в полуметре от моей головы.

Первая мысль – что-то мерещится, наверное, висит какая-то тряпка на спинке, может, полотенце. Бью по ней рукой, пытаюсь схватить эту тряпку на нервяке́, но… картинка не изменилась. Рука прошла сквозь голову этого виде́ния, и чуть не разбил её о железную спинку.

А следом – хуже. Как только рука прошла сквозь лицо бабы Зои, оно изменилось. На этом маленьком сморщенном личике, почти по размеру детском, стала вдруг расплываться улыбка. Она захихикала бесшумно.

Как я тогда вскочил! До уличного крыльца метров пять вдоль кроватей – но я их одолел в два прыжка. Защёлка, замок – и понимаю, что провожусь с дверью долго. Ладонью потому бью по включателю и к страху за спиной разворачиваюсь лицом.

Ну, разумеется, когда включил свет, ничего там не было. Как не было и полотенца, висящего у изголовья.

Со светом я просидел до утра. Да и вообще всю дальнейшую побывку спал только с ним.

И больше потом в этой деревне я не был. Бабушка на следующий год заболела, а по весне мы её перевезли в город. Ещё через год она умерла…

Прошло много лет, почти уже тридцать. И чем дальше случившееся в воспоминаниях, тем меньше я уверен, что вообще что-то видел. Такие вот свойства памяти😊. Однако стоит подумать об этом, как сразу вспоминает тело: ровно по той же географии спины вновь выступают те же суровые мурашки…

Было и ещё несколько историй – не такие яркие, не так сильно запали, и, может, расскажу о них потом. У некоторых из знакомых случалось что-то подобное. Особенно запомнился другой случай в деревне, в Башкирии. Мужик один стоял на улице вечером, беседовал с соседкой: она за забором, а он снаружи. За спиной его прошла женщина, поздоровалась. Соседка сказала: «Не смотри, не оборачивайся…» И та просто ушла. А когда он обернулся через какое-то время, то в пыли увидел следы. Чёткие отпечатки, словно кто-то прошёл на копытцах…

Во как бывает!..

P.S. Вообще неплохо бы собрать какой-нибудь сборник таких воспоминаний Авторов и Читателей сообщества CreepyStory. Стоит подумать и задвинуть идею Хозяйке…))))

В бенгальской шактистской традиции ящерица (godha или godhika — крупная ящерица, часто варан) занимает особое место как спутница и проявление Кали/Чанди. В отличие от общеиндийской иконографии, где богиню чаще окружают шакалы, змеи, вороны, в Бенгалии ящерица несёт глубокий смысл адаптивности, регенерации и вездесущности Шакти.

Ящерица олицетворяет способность Шакти принимать любые облики — от величественных до самых скромных и «низких». Она сбрасывает хвост и отращивает новый — символ смерти эго, возрождения и неуничтожимости божественной энергии. Её скрытность, быстрая реакция и способность выживать в суровых условиях отражают то, как Кали разрушает иллюзии и адаптируется в божественной игре (лиле). В тантрическом понимании это парадокс: «низкое», земное, холоднокровное существо, связанное с крематорием и дикой природой, остаётся священным и живым. Ящерица напоминает, что Мать пребывает за пределами дуальностей чистого и нечистого, высокого и низкого.

Самый яркий рассказ о ящерице содержится в бенгальской поэме XVI века «Чанди‑мангала» Кавиканкана Мукундарама Чакраварти (Акхетика‑кханда).

В те времена, когда почитание Чанди ещё не утвердилось повсеместно, Великая Мать, Абхая — Дарующая бесстрашие, — решила спуститься на землю. Вместе с Шивой она задумала план. Небесный юноша Ниламбар, сын Индры, чистый душой и преданный Шиве, собирал цветы для пуджи. Чанди обернулась пчелой, спряталась в букете и ужалила Шиву в тот миг, когда цветы коснулись его стоп. Разгневанный бог проклял юношу. Так Ниламбар родился в бедной семье охотника Калкету, а его небесная супруга — в облике скромной и верной Пхуллары.

Супруги жили в нищете на краю густого леса. Калкету был искусным охотником, но Чанди, желая сломить его гордыню, наложила чары: лес опустел, добыча исчезала, в хижине поселился голод.

Однажды измученный Калкету бродил по лесу и среди сухой листвы заметил золотистое тело большой ящерицы — godha. В отчаянии он схватил её: «Пусть даже это принесёт беду — сегодня мы поедим!» Охотник принёс добычу домой, велел Пхулларе приготовить её и ушёл к соседям за специями.

Как только он скрылся, ящерица задрожала, сбросила чешуйчатую кожу и предстала перед Пхулларой в облике соблазнительной ослепительной красавицы в сияющих одеждах. «Не бойся, — мягко сказала она, — я пришла жить к вам». Пхуллара в ужасе умоляла незнакомку уйти, боясь за мужа.

Вернулся Калкету. Увидев в доме прекрасную женщину, он несколько растерялся, но всё-таки остался верен жене. В гневе охотник пустил в неё стрелу. В тот же миг женщина преобразилась в величественную и грозную богиню Чанди. Она легко поймала стрелу, и скромная хижина наполнилась ослепительным божественным светом. Супруги в благоговении пали ниц.

Чанди, полная материнской жалости, улыбнулась: «Я пришла установить здесь своё почитание. Поклоняйтесь Мне — и Я одарю вас богатством, какого не видели даже цари». В доказательство она явила горшок, полный золотых монет. Сначала Калкету усомнился и отнёс их к меняле-мошеннику, но тот, услышав имя Богини Чанди, признал золото настоящим. Бедные охотники внезапно разбогатели, расчистили лес, основали новый город и стали править мудро и справедливо.

Эта легенда XVI века живо сохранилась в традиции храма Кали в Дакшинешваре. В святилище, рядом со статуей Бхаватарини (одной из форм Кали — «Спасительницы от океана бытия»), слева от богини стоит золотая фигурка ящерицы (svarna‑godhika).

Эта фигурка — не просто украшение. Она напоминает о том, как сама Чанди (народная ипостась Кали) приняла скромный земной облик большой ящерицы, чтобы приблизиться к бедным и отверженным. Здесь, в Дакшинешваре, Рамакришна переживал свои видения. Он учил, что Мать проявляется во всём: в грозном образе с гирляндой черепов, в нежной ласке, в кошке, в реке, в цветке — и в ящерице на лесной тропинке.

Золотая ящерица у стоп Бхаватарини молча говорит преданным: «Я прихожу к вам в любом облике. Узнайте Меня даже в самом скромном создании. Поклоняйтесь — и Я преобразую вашу жизнь, как преобразила жизнь Калкету и Пхуллары». Так в бенгальском шактизме скромная ящерица становится мощным символом вездесущности и милости Кали.