Истории и легенды

Гаруда — царь птиц, сын мудреца Кашьяпы и Винаты. Вината проиграла спор своей сестре Кадру, матери змей, и стала её рабыней. Змеи пообещали отпустить её, если Гаруда принесёт им с неба сому. Гаруда расправил крылья и полетел. Дальше рассказываю по «Махабхарате».

Тревога на небе

На небе начались дурные знамения. Днём падали метеоры, гирлянды на богах увядали, тучи дождили кровью, пыль оседала на коронах. Индра спросил Брихаспати, наставника богов, откуда такие знамения, ведь врага не видно. Брихаспати ответил, что Индра сам виноват, тут и его беспечность, и аскеза валакхильев, которых он когда-то обидел. Сюда летит сын Кашьяпы и Винаты, могучая птица, которая меняет облик по желанию, «чтобы похитить сому». Для неё всё возможно, она может совершить даже невозможное.

Индра предупредил стражу. Боги встали вокруг амриты в золотых панцирях, украшенных камнем вайдурья, с мечами, дисками, железными копьями и трезубцами, и всё это оружие искрило и дымилось.

Бой

Первым Гаруде попался страж сомы Бхаувана, сияющий, как огонь и молния. Бой длился одну минуту. Гаруда поднял крыльями столько пыли, что затмил свет трёх миров, и боги в пыли перестали видеть, кого бьют. Индра велел богу ветра Ваю разогнать пыль. Ваю разогнал, боги бросились на птицу и осыпали её копьями, пиками, булавами, дротиками и дисками с краями острыми, как ножи. В русском переводе там «палицы», но палица — это дубина, а у богов, конечно, были нарядные булавы.

Гаруда даже не вздрогнул. Он кричал так, что пугались все существа, и бил богов крыльями, грудью, когтями и клювом. Боги разбежались по сторонам света. Садхьи с гандхарвами ушли на восток, Васу с Рудрами на юг, Адитьи на запад, а Ашвины на север, причём, как сказано, «поминутно оглядываясь».

Огонь, колесо и две змеи

Вокруг амриты горел огонь, такой, что, казалось, собирался сжечь само солнце. Гаруда сделал себе девяносто раз девяносто ртов, выпил ими множество рек, вернулся и залил огонь.

За огнём вращалось колесо, острое как бритва, его построили боги нарочно для похитителей сомы. Гаруда покружил с минуту, нашёл просвет между спицами, уменьшился и проскочил.

Под колесом лежали две змеи-стражницы. Глаза у них никогда не мигали, а если они на кого-нибудь смотрели, тот сразу превращался в пепел. Гаруда засыпал им глаза пылью, невидимый налетел и разорвал их.

Он схватил амриту, разломал всё это устройство и взлетел. Летел и не попробовал ни капли.

Встреча с Вишну

В воздухе ему встретился Вишну, хранитель вселенной, — в «Махабхарате» Его называют и Нараяной. Он был доволен бескорыстием птицы и сказал: «Я — податель даров!»

Гаруда попросил два дара. Первый — стоять выше Вишну. Второй — быть бессмертным и нестареющим без всякой амриты. Получив оба, Гаруда сказал: «Я тоже дам тебе дар, выбирай же и ты!» Вишну выбрал самого Гаруду Своим ездовым и поместил его изображение на Своё знамя: «Ты будешь таким образом стоять надо Мною».

Мне в этой истории больше всего нравится это место. Гаруда сначала просит дерзкое: «да стану я над тобою». Вишну соглашается, а потом выбирает в дар самого Гаруду и сажает его на Своё знамя. Обещание выполнено буквально, Гаруда и правда над Ним, только теперь это место служения, а не соперничества. Гаруда, получив два дара, не ушёл довольный, а сразу: «Я тоже дам тебе дар, выбирай!» Птица только что одна разогнала всё небо, а с Вишну разговаривает по-дружески, как равный с равным. Вишну этим «выбирай» пользуется так, что выигрывают оба.

Перо

Тем временем Индра догнал птицу и ударил её громовой стрелой. Гаруда улыбнулся и ласково сказал: «Я буду почитать риши, из костей которого сделана ваджра. Я буду почитать также ваджру и тебя. Я бросаю одно своё перо, конца которого ты не достанешь. Ведь от удара громовой стрелы у меня никогда не будет боли».

Ваджра — громовая стрела Индры. В «Шримад-Бхагаватам» рассказано, откуда она взялась. Чтобы победить демона Вритру, Индре нужно было оружие, и Господь посоветовал попросить тело у мудреца Дадхичи. Дадхичи согласился, погрузился в транс и оставил тело, а из его костей Вишвакарма, зодчий богов, сделал молнию. Поэтому Гаруда сначала почтил мудреца, потом само оружие и только потом Индру.

Перо было очень красивое. Все существа, увидев его, изумились и сказали: «Да получит эта птица имя Супарна» — «Прекрасноперый».

Индра понял, что спорить бесполезно, и попросил Гаруду о вечной дружбе. Спросил, какова его сила. Гаруда ответил, что хвалить себя добрым не подобает, но раз уж друг спрашивает: на одном своём пере он может нести землю с горами, лесами и водами океана, и Индру в придачу, и даже все три мира со всем, что в них движется и неподвижно.

Сделка

Индра попросил: если сома Гаруде самому не нужна, отдай её, те, кому ты её несёшь, будут нам вредить. Гаруда ответил: «Я уношу эту сому с некоей целью. И я никому не дам употребить её. Но кому я сам вручу сому, от того ты можешь взять её и быстро унести».

Индре это понравилось, и он предложил Гаруде любой дар. Гаруда вспомнил, как змеи обманом сделали его мать рабыней, и попросил, чтобы змеи стали его пищей. «Хорошо», — сказал Индра.

Почему у змей раздвоенный язык

Гаруда прилетел к матери и сказал змеям: «Амрита эта доставлена мною. Я положу её для вас на траве куша. Совершив омовение, вкушайте её на здоровье, о змеи! И пусть отныне моя мать перестанет быть рабыней». Змеи согласились и пошли купаться.

Пока они совершали омовение, обряды и читали молитвы, Индра забрал амриту и вернулся на небо.

Змеи вернулись радостные, а на траве пусто. Тогда они стали лизать траву, на которой лежала амрита. У куши края острые, и языки у змей разрезались надвое. С тех пор у змей раздвоенный язык, а трава куша от прикосновения амриты стала священной.

Змеек жалко. Я надеялась, что им хоть что-то перепало: сосуд же стоял на траве, могло и капнуть. Но в «Махабхарате» им не досталось ничего, кроме раздвоенного языка.

Гаруда остался с матерью в лесу и, как сказано, радовал Винату, пожирая змей.

Сома или амрита?

етили, что в

Зам этой истории нектар то «сома», то «амрита»? Иногда в соседних фразах: птица «стремительно бросилась тогда в середину (хранилища) к соме. И могучий сын Винаты, исполненный отваги, схватил тогда амриту». Это не путаница переводчика.

Сома — растение, его сок, который пили на обрядах, и божество, а позже ещё и Луна. Амрита значит «не-смертное», напиток бессмертия. В «Ригведе» сому пьют именно ради бессмертия: «Мы выпили сому, мы стали бессмертными» (8.48.3), и сам сок там тоже называют амритой. Так что это два слова для одного приза, с разными оттенками.

Каким растением была сома, до сих пор не установлено. Предлагают эфедру, мухомор и ещё десяток кандидатов, и спор продолжается.

Источники: «Махабхарата», Адипарва, главы 23–30 (пер. В. И. Кальянова); «Шримад-Бхагаватам» 6.9–6.10 (о ваджре); «Ригведа» 8.48.3.

Буря наконец отпустила корабли. Море стало ровным и тихим, словно и не было шторма. Но радости у греков не прибавилось: они гребли молча, с тяжёлым сердцем, скорбящим по погибшим товарищам.

И вот впереди из туманной дали вырос новый берег. Это была земля циклопов — сильных, свирепых великанов, которые жили по своим законам. Они не пахали и не сеяли, а земля сама, без всякого пахаря, рожала для них пшеницу, ячмень и виноград. Не собирались циклопы на сходки, не судились — каждый жил в своей пещере высоко в горах и был сам себе и царь, и судья.

Перед землёй циклопов лежал маленький островок — дикий, поросший лесом, совсем безлюдный. По нему прыгали козы, несметные, как звёзды: ни пастух, ни охотник не тревожил их — ни один человек вообще никогда не ступал на эту землю. Гавань была такая удобная, что корабль входил в неё без якоря и без каната: вокруг всюду лежали огромные плоские камни, будто специально поставленные причалы. А из пещеры под чёрными тополями в море бежал студёный ключ — холодная и чистая вода.

К этому острову греки и приплыли — но пришли ночью, в густом тумане. Луна пряталась за тучами, и острова не было видно вовсе: о суше они узнали только тогда, когда киль тихонько коснулся берега. Свернули паруса и уснули под тихий говор волн.

Наутро вышла из мрака Эос — юная богиня утренней зари. Греки с удивлением обошли весь остров: нимфы, дочери Зевса, сами пригоняли сюда коз с ветреных гор — на богатую пищу людям. Тогда охотники разделились на три отряда, взяли луки и копья. Удача не отвернулась от них: на каждый корабль досталось по девяти коз, а на корабль Одиссея — десять. Весь день они ели прекрасное мясо и пили сладкое Исмарское вино. А когда солнце померкло, уснули снова под говор волн.

С этого острова ясно была видна земля циклопов: оттуда поднимался дым костров, доносились голоса великанов и блеяние овец. Греки глядели туда и тихо вздыхали.

На следующее утро Одиссей собрал товарищей и сказал:

— Все вы, верные друзья, оставайтесь здесь без меня. А я со своим кораблём и его людьми поплыву на ту землю — узнать, какой там народ: дикий и беззаконный или приветливый и богобоязненный.

Товарищи сели на вёсла, и корабль Одиссея переплыл неширокий пролив. У самого моря, в крайнем утёсе, стояла пещера — густо одетая лавровыми ветвями. Двор перед ней был обведён высокой стеной из огромных грубых камней, а вокруг чернели высокие дубы и сосны.

В пещере жил великан-одиночка — свирепый, закона не знающий, пасущий свои стада без товарищей и без соседей. Видом он был не как человек, а как лесистая дикая вершина горы, грозно поднявшаяся над всеми другими вершинами.

Греки вошли внутрь. В пещере стояли корзины, полные сыра, вёдра и чаши с простоквашей, а в закутах блеяли ягнята и козлята — каждой возрастной группе своё место. Спутники обступили Одиссея:

— Хватит нам и сыра, и козлят! Возьмём, что нашли, — и скорее к кораблям, скорее в море!

Но Одиссей на беду отказался. Он хотел увидеть самого хозяина и надеялся получить его дары. Греки разожгли огонь, совершили жертву богам и, поев сыра, стали ждать.

В сумерках вернулся хозяин. На плече он нёс огромную ношу сухих дров — и с грохотом обрушил её у входа, так что греки в страхе забились в угол. Циклоп впустил в пещеру маток с сосунками, самцов оставил на дворе, подоил коз и овец, разложил огонь — и увидел пришельцев.

— Странники, кто вы? Откуда плывёте? — прогремел он так, что у каждого замерло сердце. — Дело у вас или без дела скитаетесь по морям, жизнью играя и беды приключая народам?

Но Одиссей ответил ровно и смело: они ахейцы, возвращаются из-под Трои домой, буря сбила их с пути — и теперь просят покровительства и дара на прощание.

— А ещё убойся богов, — добавил он. — За странников мстит сам Зевс.

— Видно, ты издалека, — усмехнулся циклоп, — или вовсе безумен, если вздумал, что я побоюсь бессмертных. Нам, циклопам, нет нужды ни в Зевсе, ни в богах. Поступлю, как мне самому угодно. А теперь скажи: где твой корабль? Далеко ли стоит?

Это была западня: великан хотел найти корабли и раздавить их о берег, чтобы путники никуда не ушли. Но Одиссей отвечал хитро:

— Посейдон разбил мой корабль о камни у края вашей земли. Мы с этими людьми — единственные, кто спасся.

И не дав Одиссею больше ни слова, циклоп прыгнул, как бешеный зверь, вытянул руки — и разом подхватил двух товарищей, как щенят, и ударил оземь. Черепа разбились, мозг заструился по полу. Великан рассёк тела на части и, жадный, как лев, разъяряемый голодом, съел их — не оставив ни мяса, ни костей, — запил молоком и беззаботно растянулся среди козлов и баранов.

Одиссей выхватил меч и нацелил его под грудь людоеда, туда, где печень. Рука была занесена… но сам же и опустил её. Он понял: если убьёт хозяина — кто отодвинет скалу от входа? Все сгинут в этой каменной ловушке. И они с трепетом ждали утренней зари.

А наутро циклоп позавтракал ещё двумя товарищами, выгнал стада на гору и задвинул вход скалой — легко, как человек закрывает крышкой колчан.

Но Одиссей уже всё придумал. В козьем закуте пещеры стояла дубина циклопа — свежий ствол дикой маслины, длиной с корабельную мачту. Одиссей отрубил от неё кусок, товарищи выгладили его со всех сторон, Одиссей заострил конец и закалил остриё на углях. Кол зарыли в навозе — а навоза в пещере была целая гора. Потом бросили жребий: кто поднимет этот кол в нужный час. Выпало четверо, а пятый — сверх всякого жребия — сам Одиссей.

Вечером людоед вернулся и на этот раз загнал в пещеру всё стадо до единого — ни козла, ни барана не оставил на дворе. Подоил, поужинал — всё тем же страшным ужином, ещё двумя людьми. И тогда Одиссей подошёл к нему с золотой чашей, полной тёмного вина из Исмара, и поднёс ему:

— Выпей, циклоп. Ты наелся человеческого мяса — запей его этим.

Циклоп выпил — и потребовал ещё. И ещё. На третьей чаше сердце его размякло, язык развязался:

— Налей ещё, добрый странник, — да скажи мне, как тебя зовут. Хочу сделать тебе подарок.

— Меня зовут Никто, — ответил Одиссей. — Так зовут меня отец, и мать, и все товарищи.

— Что ж, Никто, тебя съем я последним! — засмеялся циклоп. — Это и будет тебе подарок.

И он рухнул навзничь, заливая пещеру винным храпом.

Тогда товарищи вытащили кол из навоза, а Одиссей накалил остриё докрасна. Пятеро подняли кол — и вонзили его в единственный глаз циклопа, проворачивая, как плотник буравит толстую доску. Выл людоед так, что стонала пещера и соседние скалы. Он вырвал кол из раны — облитый кипящей кровью — и с несказанной свирепостью стал криком сзывать всех циклопов из окрестных гротов.

Сбежались великаны и обступили вход:

— Зачем ты нас созвал посреди ночи? Кто тебя губит?

— Никто! — ревел Полифем. — Никто меня губит — своей оплошностью!

— Раз никто, — пожали плечами гиганты, — зачем же ты один так ревёшь? От болезни, посланной великим Зевсом, спастись нельзя — так уж молись родителю Посейдону!

И они разошлись по своим пещерам. А Одиссей смеялся в сердце: хитрое имя и пустая надежда обманули людоеда.

Полифем всю ночь стенал вслепую и ощупью искал греков в тёмных углах пещеры — но не нашёл. К рассвету он отодвинул камень, сел в проходе и расставил руки: кто выйдет — того и схватит.

Но не вышел никто. Греки ещё ночью связали по три барана вместе ивовыми прутьями — и под брюхом среднего барана каждый человек вплетался в густую шерсть. Сам Одиссей вцепился руками в шерсть последнего барана — любимца Полифема.

И вот слепой великан стал гладить каждого барана по спине — а людей под ними не чуял. Добрался он до последнего, любимого, погладил и загрустил:

— Милый баран, почему ты идёшь последним? Не потому ли, что жалеешь хозяина? Ведь дерзкий Никто отнял у меня зрение!

И отпустил барана. И с ним, под ним, Одиссей выскользнул из пещеры на волю.

Товарищи отвязались от баранов и погнали тучное стадо обходными тропами к морю — на корабль.

Друзья на острове встретили спасшихся как воскресших из-под земли и хотели было рыдать о погибших — но Одиссей мигнул им: не время, глаза-де заметны со стороны людоеда. Они погрузили овец на корабли, сели на скамьи и вспенили вёслами тёмную воду.

А когда корабль отошёл на такое расстояние, с которого ещё слышен человеческий голос, Одиссей не удержался и крикнул:

— Слушай, циклоп! Своей жестокостью ты сам навлёк на себя кару богов. Не будешь больше убивать и пожирать несчастных странников!

Циклоп взревел, оторвал вершину высокой горы и швырнул её в море. Камень грянулся в воду перед самым носом корабля — так близко, что чуть не раздавил его. Море вскипело, и волна погнала судно обратно к берегу. «Безумец! — взмолились товарищи. — Зачем ты дразнишь дикаря? Услышит человеческий голос — и раздробит нам и головы, и брёвна кораблей!»

Но Одиссей, с твёрдым сердцем, крикнул ещё:

— Если кто спросит, кто тебя обезобразил, — так скажи: Одиссей, сокрушитель городов, сын Лаэрта, живущий в Итаке!

Тогда циклоп простонал:

— Пророчество сбылось! Я ждал, что придёт муж великий и сильный, — а пришёл малорослый урод и отнял у меня зрение!

И он вознёс мольбу отцу своему, Посейдону:

— Пусть Одиссей не вернётся домой! А если суждено ему увидеть близких — пусть вернётся после многих бед, потеряв всех товарищей, на чужом корабле!

И Посейдон услышал сына. А Полифем, оторвав утёс ещё больше первого, швырнул его в море — но камень упал уже за кормой, и волна, подхватив корабль, выбросила его далеко в открытое море. Так греки спаслись.

Счастливо они достигли острова, где ждали остальные корабли. В благодарность за спасение закололи в жертву Зевсу главного барана — но Зевс отверг жертву: он уже замышлял лишить Одиссея всех товарищей и всех кораблей. Весь день греки ели мясо и пили вино, а на рассвете подняли канаты — и поплыли дальше, в сокрушении о погибших.

Вот так греки покинули землю циклопов — а над их парусами с той поры висел гнев Посейдона.

Греки в спешке отплывают от берегов Исмар, и Посейдон вновь обрушивает на них шторм — море бушует, ветер швыряет корабли, волны бьют так, что суда теряют курс. И вот, наконец, когда шторм, посланный Посейдоном, стих, корабли Одиссея тихо ткнулись носом в песок незнакомого берега. Это была земля лотофагов — народа, живущего на краю моря. Их имя означает «поедатели лотоса», и лотос для них — обычная пища. Но для чужеземца этот плод — ловушка: он стирает память о доме. Тот, кто его съест, забывает всё, что ему дорого, и хочет остаться здесь навсегда.

Одиссей первым ступил на землю. Воздух был тёплым и густым, будто пропитанным сладким, медовым запахом. Песок под ногами казался почти серебристым, а впереди тянулась роща: тонкие стволы деревьев уходили вверх, и между ними свисали тяжёлые гроздья тёмно‑розовых плодов. Листья шелестели, лениво покачиваясь от дуновения теплого морского бриза.

Из рощи вышли лотофаги. Они шли неторопливо, без суеты, и улыбались спокойно, как люди, которым не от кого защищаться и нечего бояться. В руках у них были плетёные корзины с плодами и глиняные кувшины с прохладным питьём.

Воины, измученные бурей, потянулись к еде. Плоды были сладкими до головокружения! Они ели пищу жадно, запивая прохладным и терпким питьём. На лицах спутников сначала появилось облегчение, потом тихая радость.

А потом Одиссей заметил то, от чего у него похолодели руки: в глазах товарищей исчезал прежний огонь. Один из них тихо сказал: «Здесь хорошо. Зачем нам куда‑то плыть?». Другой просто улыбался, будто вспомнил что‑то очень приятное и уже не мог вспомнить, что именно. Они не сопротивлялись, не спорили — они просто перестали хотеть домой.

Одиссей сжал кулаки. Он знал: это не предательство, это ловушка острова. И если он сейчас не увезёт людей, они останутся здесь навсегда, потеряв память о доме. Он приказал грузить тех, кто уже поддался дурману, на корабли. Да они и не сопротивлялись, а только смотрели на берег с тихой грустью, будто оставляли самое дорогое.

Когда паруса наполнились ветром, Одиссей обернулся. Лотофаги стояли на берегу и махали вслед, будто провожали друзей. Но он знал: это не гостеприимство, а тихая западня. А впереди море уже готовило новые испытания.

Продолжение следует!