Шесть лет я крутил баранку на сорок седьмом маршруте. Ничего особенного: от центрального автовокзала через промзону, мост, несколько спальных кварталов и до торгового центра на самой окраине. Любой водитель проехал бы этот путь с закрытыми глазами. Одни и те же улицы, светофоры, остановки изо дня в день.

Первая чертовщина стряслась в дождливый ноябрьский четверг. Погода с утра стояла паршивая, а к концу смены видимость упала почти до нуля. Большинство пассажиров успели разъехаться по домам до начала пика бури. Около полуночи я делал последний круг перед возвращением в депо.

В салоне оставались трое: студент в наушниках, пожилая женщина с тяжелыми пакетами и мужчина на самом последнем ряду. Я совершенно не помнил, как он садился. В принципе, обычное дело – водитель вечно отвлекается на дорогу, сдачу или других пассажиров. Но кое-что меня зацепило: он вообще не шевелился.

Каждый раз, когда я бросал взгляд в зеркало заднего вида, этот тип сидел в одной и той же позе. Руки на коленях, спина прямая. Ни разу не глянул в окно, не вытащил телефон. Просто пялился прямо перед собой.

Маршрут шел своим чередом, пока мы не доехали до Кленовой улицы. Там вышла пенсионерка. Через пару остановок сошел и студент. В салоне не осталось никого, кроме меня и молчаливого попутчика сзади.

Я снова глянул в зеркало. Сидит.

Еще пара минут – и показалась конечная. Торговый центр давно закрылся, парковка пустовала. Я заехал на разворотную площадку и открыл створки.

– Конечная, приехали, – выкрикнул я.

Пассажир не шелохнулся.

Я повторил громче. Опять ноль реакции.

В конце концов, разозлившись, я дернул ручник и пошел по проходу. Но стоило дойти до задней площадки, как я замер – сиденье пустовало.

Я огляделся по сторонам.

Мужчина испарился.

Выход в автобусе один, и я бы сто процентов заметил, если бы кто-то выходил. Но все же – никого вокруг. Я обыскал весь салон. Каждое кресло, каждый угол. Ничего. Ни человека, ни забытой сумки. Вообще никаких признаков того, что там кто-то сидел секунду назад.

На следующий день я почти выбросил это из головы. По крайней мере, попытался.

Через неделю все повторилось.

Тот же маршрут. Та же поздняя смена. Та же жуткая непогода.

Чуть за полночь я проверяю зеркало и вижу того же мужика на том же месте. Та же темная куртка. Те же рабочие ботинки. И тот же пустой, устремленный в никуда взгляд.

На этот раз я был уверен на все сто – он не заходил в салон. Я лично проверял каждую остановку. И все равно он сидел там. Когда я доехал до конечной и пошел разбираться, парень исчез точно так же, как и в первый раз.

После третьего появления я начал расспрашивать мужиков в депо.

Большинство лишь посмеялись. Но один старый водитель шутку не оценил. Стоило мне описать ночного гостя, как он заметно занервничал. После долгого молчания он спросил:

– Сидит слева, ближе к хвосту?

Я кивнул, и старик буквально изменился в лице. Потеряв дар речи, он просто развернулся и ушел.

Через пару дней я прижал его в курилке и все-таки заставил объясниться.

Двадцать лет назад сорок седьмой маршрут ходил немного иначе через промзону. В одну из ночей водитель по имени Карл завершал последний рейс, когда на перекрестке в автобус на полном ходу влетел пьяный лихач, проскочивший на красный. Несколько человек погибли на месте. Одним из них оказался работяга с завода, возвращавшийся домой после двойной смены.

Согласно сводкам аварии, его тело нашли в задней левой части салона. Ровно на том сиденье, которое облюбовал мой загадочный пассажир.

Я не особо поверил. В любом коллективе со временем рождаются байки о призраках. Автобусные парки – не исключение. И все же, то и дело, стал внимательнее вглядываться в зеркало.

В следующий раз, когда мужчина появился, я изучил его до мельчайших деталей. Обычный мужик средних лет. Короткая стрижка. Ботинки, темная куртка. Странным казалось только выражение его лица.

Он выглядел бесконечно несчастным.

Не злым, не пугающим. Просто глубоко, смертельно тоскливым.

И это выражение никогда не менялось.

Проходили недели, и ситуация стала еще более жуткой.

Однажды ночью я заметил, что мужчина сидит не один. Рядом с ним появилась женщина. Раньше я ее никогда не видел. Она выглядела измотанной и дико испуганной.

Пассажиры не шевелились всю дорогу.

Когда я доехал до конечной и пошел к ним, оба испарились.

В следующие недели салон начал стремительно заполняться. Три фантома в одну ночь. Четыре в следующую. Затем шесть.

Они всегда материализовались из ниоткуда и исчезали прежде, чем я успевал до них дойти. К Рождеству вся задняя площадка автобуса забилась под завязку. Никто из них не разговаривал, никто не реагировал на меня. Они просто сидели.

Больше всего меня донимало выражение их лиц. Каждый выглядел измотанным, сломленным и встревоженным. Так выглядят люди, застывшие в ожидании хреновых новостей, о которых они и так уже знают.

В конце концов я перестал откровенничать с коллегами. Все равно никто не верил.

А потом наступило семнадцатое января.

После заката на город опустился плотный туман. К полуночи видимость упала настолько, что даже уличные фонари казались далекими размытыми кляксами.

Я проехал половину маршрута, привычно глянул в зеркало и чуть не ударил по тормозам.

Вся задняя половина салона была занята. За моей спиной молча сидели не меньше двадцати пассажиров. Атмосфера внутри автобуса изменилась. Привычный дребезг обшивки и вибрации двигателя будто придавили подушкой. Все вокруг сделалось неестественно тихим.

Через пару кварталов звякнул сигнал остановки по требованию.

От этого звука я едва не выпрыгнул из водительского кресла. За долгие месяцы эти твари ни разу ни с чем не взаимодействовали. Не шевелились. Не издавали ни звука. И вдруг кто-то потребовал остановку. Над головой вспыхнуло световое табло:

ОСТАНОВКА ПО ТРЕБОВАНИЮ

Я затормозил на автомате и открыл створки дверей.

Никто не вышел. Я снова тронулся.

Пассажиры застыли каменными изваяниями.

И тут звонок звякнул снова.

И еще раз.

И еще.

Мерзкий писк без умолку колотил по барабанным перепонкам.

Когда я вскинул глаза на зеркало, то похолодел – каждый мертвец в салоне сверлил меня взглядом. Впервые они не смотрели вперед.

Они уставились прямо на меня.

По спине пробежал осязаемый ледяной холод.

Один из пассажиров медленно поднял руку и указал пальцем на лобовое стекло.

Я резко повернулся к дороге. Прямо по курсу, посреди перекрестка, стоял городской автобус. Габариты выключены, движок заглох. Громадина полностью перегородила проезжую часть. Я со всей дури ударил по тормозам.

Мой автобус замер жутко близко от него.

Сквозь пелену тумана я разглядел, что с ним что-то не так. Старая, давно списанная расцветка кузова. Модель из прошлого века.

И номер маршрута.

47.

Внутри все перевернулось.

Это был не просто случайный автобус.

Тот самый сорок седьмой. Который попал в смертельную аварию двадцать лет назад.

Машина стояла в тумане без признаков жизни. Окна темные, но внутри угадывались силуэты – каждое место было занято.

Рядом со створкой водительской двери стоял мужчина в форменной куртке транспортного управления.

Туман качнулся, и я мгновенно узнал его.

Карл.

Водитель, погибший в той катастрофе. Я запомнил его по мемориальной фотографии, что висела на доске почета в депо.

Вот только смотрел он не на свой разбитый автобус.

Он пристально глядел на мой.

А затем медленно покачал головой. Всего один раз.

В ту же секунду сигнал остановки в моем салоне зашелся непрерывным, истошным воем.

Я метнул взгляд в зеркало заднего вида – все пассажиры поднялись со своих мест.

Каждый из них, как один, указывал пальцем на боковой съезд, уходящий вправо от перекрестка.

Не думая, я надавил на газ и крутанул руль.

Автобус тяжело завалился в поворот, уходя на боковую улицу.

Спустя секунду на перекресток на бешеной скорости вылетела фура с прицепом.

Водитель грузовика даже не притронулся к тормозам. Тяжелая махина на куски разнесла воздух ровно в том месте, где мгновение назад должен был находиться мой автобус. Продолжи я движение прямо – от нас остался бы только кровавый фарш и груда искореженного железа.

Фура мгновенно растворилась в тумане.

Я застыл за рулем, хватая ртом воздух и не в силах сделать нормальный вдох.

Когда я наконец заставил себя посмотреть на перекресток, старого автобуса там уже не было.

Карл исчез.

Дорога была абсолютно пуста.

Я проверил зеркало заднего вида.

Все попутчики испарились. В салоне не осталось ни души.

На следующее утро в полицейских сводках подтвердили: у водителя фуры прямо за рулем случился сердечный приступ, и он потерял управление в районе промзоны – ровно в то самое время. Следователи позже заявили, что любой транспорт, оказавшийся в ту минуту на перекрестке, гарантированно разнесло бы в щепки.

Я не стал распространяться перед начальством о случившемся.

Кто бы мне поверил?

Но после той ночи кое-что изменилось.

Пассажиры до сих пор иногда появляются. Редко. И никогда толпой. Обычно один или два человека.

Тот мужик на заднем сиденье по-прежнему наведывается раз в несколько месяцев.

Все та же куртка, те же рабочие ботинки.

И садится строго на свое место.

Вот только теперь, когда я ловлю его силуэт в зеркале заднего вида, он больше не пялится с тоской в пустоту.

Он улыбается.

И каждый раз, когда я доезжаю до конечной и оборачиваюсь назад, салон пуст.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Эмпатичность... Она выросла, причем выросла до какого-то абстракта... У меня вызывают слезы некоторые видео... Да, мужик 43 года может пустить слезу под видео о любимой кей-поп группе, а уж видео на Ютубе о трогательных моментах тут будет еще пару раз...

Я из-за своего заболевания стал излишне эмпатичен. Минус ли это? Да, в какой-то мере, мне это гипотетически может навредить.

К тому же в современном обществе. Когда я вижу, как пацан лет 10 пыхтя тащит свой велосипед по лестнице, я все же предлагаю помочь, но дистанцируюсь, чтоб не было вопросов. Меня мальчики не интересуют, а уж не совершеннолетние люди тем более. Но кто знает, как могут отреагировать его родители.

Да, это параноя шизы) Но я лучше перестрахуюсь.

Итого: эмпатия выросла в разы, иногда зашкаливает, иногда даже одергиваешь себя.

А теперь вторая вилка, второй конец этого фактора...

Оговоримся сразу, есть разделение между реальностью и...

Мечтами? Голосом? Идеями, которые диктует голос?

Он у меня один, и он ОЧЕНЬ токсичен... Он как раз за насилие. И психика в этом заболевании работает довольно странно, мне нравится представлять, что я сделал бы, если бы следовал этому голосу. Я иногда засыпаю под мысли о этих плохих вещах, эти мысли как-будто успокаивают и его, и меня.

Я не знаю, как это работает, но, возможно, моя внутренняя эмпатичность таким образом борется с этим.

Я прекрасно понимаю, что несмотря на то, что мне говорит голос, я бы никогда не смог причинить вред другим людям. Не пойти на них с оружием, если бы оно было, как в его мечтах, не с обычным топором или молотком, он мне и такие варианты визуализировал.

Я бы никогда этого не сделал. Потому что это чья-то жизнь, жизнь его близких людей. Они бы потеряли человека...

Но мой голос бьет и бьет на это...

Наверно, я счастливый шизофреник) Раз могу говорить своему голосу «нет» и «нет» раз за разом.

Наверно, я счастливый шизофреник, раз осознаю пока что себя, а как почувствую, что теряю контроль, способен сам добровольно лечь в больничку.

Или в любом случае сделать так, чтоб не причинить никому вреда...

Но вместо этого я попала в настоящий ад. На меня набросилась группа женщин, которым показалось, что я занимаю их место. И устраиваю срач в зале.  Они оглядели меня с ног до головы, оценили мою простую одежду и прямо в лицо с ледяным презрением выплюнули: «Это не твой уровень — сюда ходить!».

К этой травле тут же радостно присоединилась известная ведущая Мария Миногарова. С брезгливостью в голосе они начали выгонять меня: «Ты из области! Из-за ремонта все теперь сюда прутся. Сиди дома в своей области и жди, пока там залы откроются! Не смей находиться рядом с известными людьми!».

Я была одна против толпы богатых, холеных женщин, которые уничтожали меня просто за то, что я одета проще, чем они. Самое страшное произошло, когда пришла администратор — она встала на их сторону. В итоге нас с ребенком, которые ходили туда годами, буквально выставили за дверь.

Дочка плакала и не понимала, почему её выгнали с любимого плавания. Я обнимала её и плакала вместе с ней от жуткого осознания: если у тебя нет миллионов подписчиков и тяжелого люкса, ты для них — пустое место. Твои права и человеческое достоинство в World Class не значат ничего перед страхом персонала потерять расположение «звезды».

Мы больше туда не вернулись.

Я думала, это предел цинизма. Но настоящий ад ждал впереди.

Я узнала, что мою дочку жестоко гнобят в школе за то, что у неё нет телефона. А недавно при мне её оскорбили, назвав «черножопой». Но самое страшное случилось после. Я посмотрела на свою дочку, а она тихо сказала: «Мама, всё хорошо, я уже привыкла...». Мой ребёнок говорит мне это просто для того, чтобы я не расстраивалась из-за того, что мы живем скромнее других. Девочка, которую растаптывают за внешность и бедность, пытается защитить свою маму. После этого во мне что-то сломалось.

Опускались руки, и жить в таком циничном мире порой просто не хотелось. Но каждый раз, когда мне становится темно, я смотрю на свою дочку. И я понимаю: благодаря ей я всё еще есть на этом свете. Если меня не станет - никто на этой земле не защитит её от этой слепой жестокости. Я пишу это не ради жалости. Я пишу это, чтобы спросить у общества: люди, ну почему вы стали такими жестокими? Почему галочка в соцсетях и шмотки стали важнее человеческой жизни и слез ребенка?

Задайте вопрос

Блокировка

В такие минуты внутри всё выгорает, и жить в этом мире просто не хочется. Единственное, почему я всё еще есть на этом свете — это моя дочь. Я понимаю: если меня не станет, никто на этой земле её не защитит. Люди, что с вами?

Обнимаю своего плачущего, ни в чем не виноватого ребенка, и внутри меня всё умирает. Хочется просто закрыть глаза  с малышкой и никогда больше не проснуться, лишь бы больше не чувствовать этой удушающей, несправедливой боли.