UnseenWorlds

Когда я возился с тяжёлым, изъеденным ржавчиной замком, ворочая в скважине плоский холодный ключ, всё перебирал в уме, как он меня встретит. Может, забьётся в дальний тёмный угол и будет молчать. А может, опять ударится в этот свой полоумный оптимизм, который в самые неподходящие моменты, на него накатывал. Но того, что произошло, я никак не ожидал.

Едва железная дверь со стоном приоткрылась, я увидел его: горбатый нос, круглые копеечные очки на ниточке, худые, как веточки, плечи. И вдруг — улыбка. Широкая, беззубая с одного боку, совершенно детская.

— Борька! — выпалил он и сорвался со шконки, едва не запутавшись в собственных неверных ногах. — Борька, милый! Я знал, что это будешь ты!

Он подскочил и с размаху обнял меня своими сухими, жилистыми руками. Я в ответ похлопал его по спине. Раз, другой. На третий ладонь задержалась, слегка погладив острые лопатки.

— Ну полно, Ромка, полно, — тихо сказал я, мягко отстраняя его и увлекая за собой к выходу. — Пойдём. Я тебе наш двор покажу. Проветришься.

Ромка закивал, послушно семеня следом.

— Как хорошо-то, Борька... Неделя тянулась словно вечность. Думал, с ума сойду в четырёх стенах.

Я только вздохнул. Мы вышли из душного коридора во внутренний двор Каменского острога. Ромка сразу закинул голову, шумно, с присвистом втягивая ноздрями сырой весенний воздух.

— Ох и пахнет... Весной пахнет, Борька! Землёй живой. Травой пробивающейся. Слышишь? Будто всё живое наружу прёт, даже там, где одни камни.

Я оглядел наш чахлый тюремный палисадник. Посреди него рос вяз. Огромный, древний, корявый вяз, который стоял здесь задолго до того, как построили казённые кирпичные стены, и который, видать, останется стоять, когда они превратятся в прах. Его корни так глубоко ушли под фундамент, что казалось, они пьют слёзы всех тех, кто когда-либо здесь сидел.

— Я тут каждый кустик лично сам высаживал, Ромка, — сказал я, указывая на жалкие зелёные побеги, пробивающиеся сквозь битый кирпич. — Земля тут тяжёлая, жирная, но живая. Зимой всё вымерзает к чертям, а весной — гляди, снова лезет. Не мог я тебя отпустить, не показав им.

Ромка подошёл ближе к клумбам, шевеля, от какого-то лихорадочного восторга, тонкими пальцами. Разглядывал первые бледные бутоны — сиреневые, почти багровые, похожие на свежие синяки.

— Красота-то какая... И ведь какая ирония, да, Борька? Весна. Всё прорастает, к жизни тянется. А я...

— Не надо об этом, — я мягко взял его за локоть. — Давай не будем. Давай лучше о хорошем. Посидим, повспоминаем.

Ромка снова посмотрел на вяз, потом на меня. На губах его заиграла лукавая усмешка.

— Не зря тебя в округе Борькой-Медведем кличут. Две причины ведь, а?

— И какие же? — спросил я, когда мы медленно побрели вокруг могучего ствола.

— Ну, во-первых, ты у нас заступник. Тюфяк большой, добрый. Всегда таким был, с самого детства, помнишь? Нас пацаны постарше колотили на выселках, а ты придёшь, заступишься.

— А вторая причина?

Ромка посмотрел на меня снизу вверх, и стёкла его очков блеснули в угасающем свете.

— А вторую ты и сам знаешь, Борька.

— Намёк на мою неповоротливость и брюхо? — хмыкнул я.

Он только рассмеялся, обнажив тёмные десны.

Я усадил его на сырую деревянную скамью. Ромка жадно изучал глазами палисадник. По стенам из серого кирпича вился дикий хмель, цепляясь усиками за ржавые кольца колючей проволоки, которая шла поверху. Цветы росли вперемешку, без всякого порядка — я ведь в ботанике ничего не смыслил, когда года три назад просто высыпал в скудную землю жменю разных семян, что раздобыл у бабок на рынке. В итоге получилась какая-то дикая, разношёрстная смесь. Растения душили друг друга, переплетались стеблями, тянулись вверх, меняя форму: у одних листья стали круглее, чем положено, у других стебли вытянулись тонкими плетями в поисках хоть какого-то солнца.

Ромка поправил очки на горбатой переносице, шумно выдохнул:

— Умиротворение тут какое-то, Борька. Спокойно так. Как у тебя получилось-то это вырастить?

— Да как... — я присел рядом. — Земля сама знает, что делать. Ты ей только не мешай, дай воды да хоть каплю тепла. Они существа простые. И оттого красивые.

— Эх, — вздохнул Ромка. — Если бы бабы были такими простыми.

— Если бы они были простыми, — я усмехнулся, — они бы тебе быстро наскучили.

Ромка тихонько прыснул, на его впалых щеках проступил чахоточный румянец.

— Господи... Чего бы я сейчас только ни отдал. Хоть за девку какую, хоть за затяжку хорошую, хоть за стопку крепкой в нашей «Гуляй-Горе».

Я молча расстегнул свою кожаную дорожную сумку.

— Бабу я тебе сюда не притащу, Ромка. И в трактир мы не пойдём. Но кое-что у меня есть.

Я достал из недр сумки старую бриаровую трубку, кисет с хорошим табаком и две запотевшие бутылки тёмного домашнего пива.

У Ромки тут же округлились глаза.

— Борька... Да ладно! Неужели?

Когда бутылки были откупорены, а из трубки повалил густой, сладковатый дым, последние следы той жуткой, судорожной тревоги, что я заметил в его глазах, наконец-то растаяли.

— А помнишь, — тихо сказал я, глядя на темнеющее небо, — как мы на старом пианино в «Горе» лабали? В четыре руки. Народу набилось, все пьяные, орут. А мы им — «Окрасился месяц багрянцем» или «Вот мчится тройка почтовая» во всё горло.

— Помню, конечно, — улыбнулся Ромка, и припал к горлышку бутылки. — Славное было время. Но я по клавишам быстрее тебя стучал, признай!

— Быстрее-то быстрее, да только мимо нот мазал, — беззлобно поддел его я.

— Зато пил веселее! — парировал он. — И хмель брал быстрее

Мы замолчали, прислушиваясь к далёкому лаю бродячих собак. «Гуляй-Гора» досталось мне от отца. Мы с Ромкой там всю молодость оставили. Казалось естественным будет и то, что мы там и состаримся вместе.

— Ну и как там теперь... в «Горе»? — спросил Ромка, и улыбка его увяла.

— Да всё так же, — тихо ответил я. — Пианино совсем расстроилось. Я пробовал подтянуть колки — да куда там, дека треснула. Видно, отжило своё.

— И кого ты взял, вместо меня? — Ромка ревниво прищурился.

— Брось, Рома, — я легонько сжал его плечо. — Тебя никто не заменит.

— И всё-таки? Кто-то же должен за прилавком стоять, пока меня... пока меня не будет?

— Сёмка Воронов. Помнишь малого?

— Сёмку? — Ромка изумился. — Да он же дурачок! У него же на лбу написано, двух слов связать не может.

— Ну, умом он, положим, не блещет, — согласился я. — Разговаривать с ним — всё равно что воду в ступе толочь, засыпаешь на ходу. Но парень исполнительный.

— И как его народ принимает? Смеётся кто-нибудь над его шутками?

— Эх, Ромка... — вздохнул я сквозь зубы. — Народ нынче не тот. Поменялось всё, как тебя не стало.

Он повернул ко мне лицо, ожидая продолжения.

— Нет больше того весёлого кабака, Рома. Тихо там теперь. Старики в основном ходят, сидят, молчат в кружки свои смотрят. Пианино в углу пылится, паутиной заросло. Как погост, ей-богу.

— Жаль... — выдохнул Ромка. — Очень жаль. Может, Сёмке надо было...

— Сёмка делает что может, — перебил я. — В нём нет твоей искры, это правда. И задором он обделён. Но он по совести работает и слово держит.

Мы замолчали. Каждый думал о своём, но в сущности — об одном и том же. Ромку любили за его весёлый нрав, но работник он был аховый. Мог часами гостям зубы заговаривать, напрочь забыв сменить прокисшую бочку или прибрать заблеванный угол. А то и сам нажирался так, что прямо посреди рабочего дня под стол валился. Сколько раз я устраивал ему нахлобучки, напоминая, что он вообще-то у меня на жалованье сидит. Но сердиться на него долго не получалось. Друг ведь. Старый, единственный друг.

Соньку свою он тоже там, за пианино в «Горе», встретил. Она тогда битый час сидела, не отрывая от него глаз, пока он играл. Чем больше Ромка выпивал, тем хаотичнее становилась музыка, пока он в конец не закачался на табурете, хрипя и путая клавиши. А она смотрела на него как на бога. Думала, что он артист. Думала, он гений комедии.

А он не был ни тем, ни другим. Ромке не хватало тонкости для артиста и простодушной радости для шута. За его постоянной улыбкой — пряталась тяжёлая тоска. Наверное, вбитая в него ещё в детстве отцовскими кулаками и вечным материнским горем.

— Странно всё это, правда? — Ромка посмотрел на вершину вяза. — Как листья распускаются, цветы эти цветут... красуются. А осенью — бах, и всё сгнило. Будто и не рождалось ничего.

Я посмотрел на сиреневый бутон у своих ног. Его стебель вытянулся тонким червём, пытаясь дотянуться до блёклого света, но если бы солнце разожглось в полную силу — он бы просто сгорел.

— Все мы — листья одного дерева, Ромка, — тихо сказал я. — Пошумим на ветру, пока солнце греет, а потом всё равно в чернозём. Всем нам там лежать.

Ромка затянулся табаком.

— А есть в этом хоть какой-то толк? Зачем вообще цвести, если это просто напоминание о том, как быстро мы умрём?

Он выпустил изо рта плотное серое колечко дыма, прищурился и ловко пустил сквозь него другое, поменьше.

— Цветы падают обратно в землю, из которой родились, — сказал я, глядя, как в холодном воздухе тает сизый дымок. — Своим тленом они кормят тех, кто придёт после. В этом и толк. Другого не дано.

Ромка закрыл глаза, подержал табачный дым в лёгких и медленно выпустил его через нос.

— Соньке бы тут понравилось, — прошептал он. — Она любила цветы. Порадовалось бы, какой ты молодец, Борька. Такой сад разбил среди камней.

— Наверное, — кивнул я. — Жаль только, показывать его особо некому.

— А я ведь до сих пор с ней разговариваю, — Ромка резко повернулся ко мне, заглядывая прямо в душу своими слезящимися глазами. — Даже после всего... что случилось.

Я сложил пальцы домиком, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то холодное и склизкое.

— Разговариваешь?

— Да, — он снова грустно улыбнулся. — Она была... и остаётся единственной моей любовью.

— Ты всегда любил её, Ромка. До безумия.

— До безумия, — согласился он, поправляя очки. — Но до сердца её так и не достучался. Не смог заставить её любить меня так же... как я её.

— Эх, Ромка, глупый ты человек, — я положил руку ему на плечо. — Любила она тебя. Всегда любила.

— Так почему же всё так кончилось? — голос его задрожал, он обхватил голову руками. — Почему так страшно, Борька? Зачем я...

Я слегка похлопал его по вздрагивающей спине.

— Ты должен принять это, Рома. Принять и признать. Это был твой выбор. Теперь назад дороги нет. Что сделано, то сделано. Чернила высохли.

— Я так устал, Борька... — заскулил он. — Если бы она просто могла меня простить.

— Тише, — я слегка повысил голос. — Перестань. Сейчас об этом думать уже без толку.

Он шумно шмыгнул носом, вытер кулаком слёзы, набежавшие в уголки глаз, и нацепил очки обратно.

— Твоя правда. Чего нюни распустил... Мужайся, Ромка, да?

Я сочувственно улыбнулся. Каким бы дураком он ни был, то, через что ему предстояло пройти, не пожелаешь и врагу. Особенно когда знаешь, что впереди его ждёт — только беспросветная тьма.

— Без тебя «Гора» опустела, — сказал я, чтобы перевести разговор. — Совсем не то.

— Если бы ты не подался сюда работать, — сухо произнёс он, — мне бы тоже не пришлось...

— Ты же сам всё понимаешь, Ромка, — вздохнул я. — Зима — самое прибыльное время. А работа эта сезонная.

— Странно вообще, — задумался он. — Почему именно зимой в этом ремесле такой наплыв... хм, клиентов?

— Ну, клиентами я бы их не назвал, — хмыкнул я. — Это слово предполагает, что я оказываю им услугу.

— О, ты и оказываешь услугу, Борька, — Ромка криво усмехнулся. — Ещё какую услугу. Просто не им.

Сумерки быстро сгущались, затягивая палисадник серой пеленой. Скоро ночь окончательно накроет этот двор. И наши яркие весенние цветы в темноте станут похожи на жуткие, сощуренные глаза, иссыхающие от одиночества на кустах-скелетах. Бутылки опустели. Табак догорел. Холодный весенний ветер начал пробирать до костей.

— Пора внутрь, Ромка, — тихо сказал я, стараясь говорить обыденно, без зловещих ноток.

— Пожалуйста, — он вдруг схватил меня за руку. Его пальцы оказались ледяными, как у покойника. — Борька, побудь ещё немного. Мы же столько не виделись. Мне так не хватало наших с тобой разговоров.

Я закрыл глаза. На душе было муторно.

— Рома, у нас осталось всего минут сорок. Потом за нами придут.

— Ну хотя бы десять минут! — взмолился он. — Десять минут, Борька. Для меня это... всё.

Я одобрительно кивнул.

— Ладно. Десять минут.

— Я знаю, что натворил дел, — тихо заговорил он, глядя на свои колени. — Но видит бог, я не хотел. Оно само как-то...

— Ромка, ты же знаешь, что сейчас это уже не имеет никакого значения, — строго прервал его я. — Я ничего не могу изменить. Закон есть закон.

— Знаю, Борька. Я принимаю свою судьбу. Но Сонька... она ведь меня никогда не простит. Её здесь нет, чтобы я смог сказать ей это. Да и не сказала бы она, даже если бы могла. — Он тяжело сглотнул. — Мне нужно... мне нужно, чтобы ты меня простил.

Я поднялся со скамьи и медленно пошёл вокруг вяза. Вяз. Мощный, старый вяз. Какие у него крепкие, низко растущие ветви. Надёжные.

До того как я разбил здесь палисадник, до того как построили эти серые тюремные корпуса, это дерево уже было тут, запуская свои корни в глубины болотной земли.

Я вернулся к скамье и сел рядом с другом.

— Раньше ведь прямо здесь... — Ромка осёкся, не в силах закончить фразу.

— Да, — ответил я за него. — Прямо здесь их и вешали. Я всегда считал, что это правильно. Око за око, зуб за зуб. За чужую жизнь надо платить своей. И плату эту принимает только палач на плахе.

Ромка зарыл лицо в ладони, плечи его мелко затряслись.

— Ожидание... — выдавил он сквозь зубы. — Ожидание — вот самая страшная кара. Сидеть в ледяной конуре, где из компании только твои собственные гнилые мысли да раскаяние.

— Ты знал, на что шёл, — тихо сказал я. — Если кто и должен был знать цену преступления, так это ты, Ромка. И всё равно ты её убил.

— Я не помню, Борька! — шёпотом сказал он, не поднимая головы. — Не помню! Очнулся только когда почувствовал, что руки липкие и горячие... А из её груди, прямо между рёбер, костяная рукоятка торчит. Мой любимый нож, понимаешь? Я ухватился за неё, хотел вытащить, хотел, чтобы всё это оказалось сном... А она застряла. В кости застряла намертво, сука! Не туда и не сюда — и всё... И ничего уже не вернуть.

Я посмотрел на него в последний раз. На эти жалкие плечишки, на мокрые от слёз очки.

— Время пришло, друг, — я встал и протянул ему руку. — Пора идти.

Он ухватился за мою ладонь. Пальцы его были сухими и хрупкими, как осенние ветки. Я помог ему подняться на дрожащие ноги.

— Прощение, Ромка... — тихо сказал я, ведя его к выходу из сада. — Прощение приходит тогда, когда под ногами открывается люк.

Вяз в наступившей темноте казался огромным костлявым чудовищем. По коридорам Каменского острога мы шли в полном молчании. Когда впереди показались ступени, ведущие к плахе, пальцы Ромки сжали мою ладонь с неистовой силой. Я чувствовал, как его бьёт озноб от ужаса.

Но когда мы поднялись на помост, он вдруг обмяк. Смирился. Отпустил мою руку, отдавая себя на волю неизбежного. И Всевышнего.

Я накинул ему на шею тяжёлую, пахнущую дёгтем, пеньковую петлю. Сделал шаг назад.

— Все мы — листья одного дерева, — прошептал он в пустоту сухими губами. — Пошумим... и в землю.

Я взялся за холодный железный рычаг. И потянул его на себя.

Раздался глухой, тяжёлый щелчок, сменившийся коротким свистом верёвки и резким, страшным хрустом ломающихся шейных позвонков.

А потом наступила тишина.

Меня усадили за длинный стол, наспех накрытый сукном для этой импровизированной пресс-конференции. На мне было три слоя термобелья, тельняшка, два свитера, плотная флисовая кофта и тяжелый полярный бушлат, но меня всё равно колотило крупной дрожью. Перед носом торчала целая батарея микрофонов, почти закрывавшая обзор. Я ведь был одним из них. Журналистом. Наверное, все ещё им остаюсь.

Хотя чёрт его знает, кто я теперь такой. Если бы меня спросили прямо сейчас — а из этой толпы непременно кто-нибудь спросит, — я бы не смог ответить. Имя своё я помню, но имя — лишь ярлык. Пустышка по сравнению с тем, что теперь копошится у меня в душе. Вот там — настоящий я. То, что затаилось в самой глубине.

Скосил глаза вправо: моя «свита» за стол садиться не спешила. Юристы, шишки из холдинга в дорогих пальто — никто из них не хотел светиться под камерами или давать комментарии по поводу произошедшей трагедии. «Держи дистанцию», — шепнул мне один из них ещё на судне, когда меня несколько часов подряд допрашивали перед отправкой на материк. Половина руководства вообще была против прессы. Но генеральный директор «Медиа-Группы», которой принадлежит мой журнал, категорически настоял. Мол, шила в мешке не утаишь, все концы в воду уже не спрятать, так что терять нечего.

Дураки. Они даже не догадываются, насколько они правы.

Высокая сухопарая женщина из юротдела — кажется, Альбина Юрьевна — подошла со спины, наклонилась к микрофонам, обдав меня запахом дорогого парфюма и мятной жвачки.

— Коллеги, пожалуйста, присаживайтесь, мы начинаем, — произнесла она это сухо и профессионально. — Я представляю юридическую службу холдинга. Хочу напомнить, что Данила Морозов только что перенёс тяжелейшее потрясение. Пожалуйста, поберегите острые вопросы для официального брифинга, который состоится на следующей неделе. Давайте проявим капельку человеческого сочувствия

Ни один журналюга даже не соизволил кивнуть в знак одобрения. Весь зал сидел с каменными лицами, и я их понимал. Был бы на их месте, так же плевал на сочувствие. Там, во льдах, случился сущий ад, и все это нутром чуяли. Ни одного дружелюбного взгляда, хотя половину этих ребят я знал лично, со многими водку пил в командировках. Сейчас я для них был просто сенсацией. Жирным эксклюзивом. Они только одного не понимали: вся эта история вовсе не моя. Но мне придется её рассказать. Чтобы они услышали. Все до единого.

Альбина Юрьевна похлопала меня по плечу — ладонь у неё была холодная, как у покойника — и бесшумно отошла к своей стайке в углу.

— Привет, — охрипшим голосом сказал я и приветственно кивнул залу. — Меня зовут Данила Морозов. Расскажу, что смогу. Пока в голове гудит, детали слишком расплылись в сознании, но общую картину я вам обрисую. Итак. Меня прикомандировали к дизель-электрическому ледоколу «Полярник». Задача у меня была простая: сделать репортаж о работе экипажа в условиях меняющегося климата. Журнал «Глушь», где я работаю... ну, вернее, работал... специализируется на экстремальном туризме и выживании.

Тут же вверх взметнулся лес рук, посыпались выкрики. Я вяло махнул рукой, призывая к тишине.

— Вопросы потом. Я сам скажу, когда время придёт.

Народ немного угомонился. Кое-кто даже хмыкнул.

— Второе. Да, мы нашли пропавшее судно. Бригантину «Святой Николай», затертую во льдах примерно в восьмидесяти километрах к северу от полярного круга. Из записей в архивах вам всем прекрасно известно, что в последний раз её видели в конце девятнадцатого века. Долгое время считалось, что она затонула. Однако месяц назад «Полярник» совершенно случайно наткнулся на неё.

Снова шум, крики с мест.

— Тихо! — рявкнул я так, что микрофоны громко взвизгнули. Юристы в углу аж вздрогнули. — Будете перебивать — я встану и уйду. Ясно?

Ещё месяц назад я бы в жизни себя так не повёл с коллегами. Но месяц назад я был совсем другим человеком. В ангаре воцарилась напряженная тишина.

— На борту «Полярника» было тридцать шесть человек экипажа. Я был тридцать седьмым. Насколько мне известно, в живых остался только я один.

Руки снова взлетели, но теперь все молчали, боясь спугнуть момент. Я тяжело вздохнул и ткнул пальцем в бородача в третьем ряду:

— Семён, давай.

— Данила... это правда, что права на экранизацию уже выкупили, и там чуть ли не Хабенский тебя играть будет?

Я криво усмехнулся. Семён — тёртый калач, он просто пытается разрядить обстановку, давая мне перевести дух.

— Не знаю, Семён, — я посмотрел на Альбину Юрьевну. Та лишь неопределенно пожала плечами. — Может и Хабенский.

По залу прокатился нервный смешок.

— А если серьезно, Данила... Что там произошло? Что ты помнишь?

Я попытался улыбнуться, но внутри всё сжалось. Воспоминания, которые я пытался зарыть в самые дальние уголки сознания, хлынули наружу. И я понял, что возможно улыбаюсь последний раз в жизни.

***

— То есть, по-вашему, Савельич, глобальное потепление вам только на руку? — спросил я, включая диктофон.

Капитан Савелий Борисович, сидевший напротив меня за узким столом насупился. На его обветренном лице залегли глубокие тени.

— Ты, парень, упрощаешь. Всё тоньше устроено. Но да, лед становится тоньше, крошится быстрее, работы у нас прибавляется. Проводим караваны там, где раньше только белые медведи пешком ходили. Бизнес растет, тут спорить глупо.

— Савельич, поднимись на бак, глянуть надо! — на его плече зашипела рация, в которой легко узнавался голос старпома Степаныча.

Капитан со вздохом сорвал прибор с клипсы:

— Что там у тебя, Степаныч?

— Да тут судно во льду. Старое, деревянное. Насмерть вмёрзло.

— Иду.

Савельич посмотрел на меня, и его глаза остались всё такими же холодными, несмотря на дежурную улыбку:

— Давай прервемся, корреспондент. Завтра допишем твое интервью.

— Мне статью сдавать сразу по приходу в порт, Савельич, так что я словлю вас на слове.

— Договорились.

Мы поднялись. Капитан удивленно вскинул седые брови:

— Ты тоже на палубу что-ли?

— А как иначе? Я же здесь для того и сижу, чтобы всё фиксировать. Похоже, у вас тут сенсация намечается.

— Послушай, Данила, — Савельич вздохнул и посильнее надвинул на лоб поношенную синюю кепку. — Ты бы расслабился. Воспринимай это как отпуск. Нет тут никаких сенсаций. Лёд, ржавчина да монотонная пахота. Пиши свой очерк, как задумал, и не ищи сенсации там, где её нет.

— Это вы так намекаете, что я предвзято к вам отношусь?

— Да нет. Просто ты на нас смотришь как на вредителей, которые экологию губят ради копейки. Экипаж это чувствует. Парни не в восторге от твоих расспросов про таяние ледников.

Я примирительно поднял руки:

— Ладно, Савельич. И что посоветуете?

— Будь проще. Пообщайся с ребятами без этой твоей журналистской хватки. Помоги палубу поскрести, в столовой подежурь. Покажи, что мозолей не боишься, и люди к тебе сами потянутся. Ты когда в последний раз руками-то работал?

Я пожал плечами:

— Давненько.

— А бывало такое, что жизнь твоя на волоске висела? Прям по-настоящему?

— В четырнадцатом. Под Донецком. Попал под минометный обстрел с гуманитарщиками.

Савельич помолчал, оценивающе глядя на меня, а потом уважительно кивнул:

— Ну, тогда ладно. Вопрос снят. Уважил. Короче, присмотрись к парням. Они у нас разговорчивые, когда не видят диктофона. Ещё умолять будешь, чтоб замолчали.

Он хлопнул меня по плечу так, что в спине хрустнуло, и кивнул на дверь каюты.

На баке уже собралась добрая половина свободной смены. Завидев капитана, матросы расступились. Я пристроился следом, пока лазейка не закрылась.

— Мать твоя женщина... — снимая кепку и чеша затылок, негромко выговорил Савельич. — Ну и древность.

Он повернулся ко мне:

— Ну что, историк, силен в старых посудинах?

Все тут же уставились на мня. Прямо экзамен посреди океана.

— Хотите, чтобы я угадал название? — спросил я.

— Нет, ты просто скажи, что видишь.

Я подошел к фальшборту и ухватился за поручень. Тут же отдернул руки — металл обжег ладони сухим морозом. Кожа едва не осталась на поручне. Матросы незлобиво хмыкнули.

Я пригляделся к темному силуэту затёртого в ледяном торосе судна.

— Похоже на трехмачтовую бригантину конца девятнадцатого века. Скорее всего, русская купеческая или научно-промысловая. На военный флот не похожа — обводы слишком широкие, для груза.

Савельич прищурился:

— А ещё что видишь?

— Носовая фигура странная. Не девка с голой грудью, а какой-то ящер, что-ли. Похоже на поморские мотивы. И мачты... мачты укороченные, как раз для северных широт, чтобы ветром не поломало.

Кое-кто из матросов уважительно закивал. Капитан одобрительно хмыкнул:

— Молодец, писатель. Насчет поморов в точку. И про мачты верно заметил. Ну что, мужики, — он обернулся к команде, — кто хочет рискнуть шеей ради чистого любопытства? Денег за это не заплатят, предупреждаю сразу.

В воздух взлетели почти все руки. Моя тоже.

— Отобью пятерых, — решил Савельич. — Пойдём после обеда. А пока — глаз с этой коробки не спускать. Следить за подвижкой льда. Если начнёт заваливаться или оседать — сразу докладывать. Понятно?

— Есть, Савелич! — хором отозвались матросы.

— Вот и ладно. А теперь по коням, обедать. Надо набить брюхо горячим, пока не полезли в это ледяное прошлое.

***

— Осторожнее, — придержал меня за локоть старпом Степаныч, когда мы перешагнули с шаткого трапа на обледенелую палубу бригантины. — Дерево на морозе хоть и не гниёт почти, но хрупким становится, как стекло.

— Мы как-то в Охотском шлюпку нашли затертую, — подал голос боцман Коля. — Так там гребец сидел, как живой. Пальцы к веслам намертво примёрзли, не оторвешь.

— Да ладно тебе жуть нагонять, — отмахнулся молодой матрос Пашка Скворцов.

— Разговоры на палубе! — прикрикнул Савельич, подходя к главному люку, ведущему в трюм. — Держаться вместе, смотреть под ноги. Если скажу «назад» — бегом на ледокол без лишних вопросов. Я не хочу отдать концы в этой старой лохани.

Все согласно закивали.

— Коля, остаешься на трапе, — приказал капитан боцману. — Будешь на стрёме. Мало ли, лёд шевельнётся.

— Понял, Савельич, — Коля примостился на краю фальшборта.

Капитан достал тяжелый поисковый фонарь, щелкнул тумблером и первым шагнул в тёмный зев люка. Мы гуськом потянулись за ним, спускаясь на жилую палубу по крутому, скрипучему трапу.

Несмотря на дикий холод, под палубой ощущался запах. Слабый, едва уловимый, но отчетливый. Я посмотрел на Пашку Скворцова — тот тоже брезгливо сморщил нос.

— Мертвечиной пахнет, — тихо сказал я.

Степаныч оглянулся на меня:

— Откуда знаешь?

— В четырнадцатом нанюхался. Этот запах ни с чем не спутаешь. Он в памяти навсегда остаётся.

Савельич впереди промолчал, только луч его фонаря запрыгал по дверям кают.

— Начинаем осмотр. Двери открывать медленно. Берегите головы, если внутри что-то перекосило и подперло дверь — может прибить.

Савельич со Степанычем синхронно толкнули две первые двери напротив друг друга. Заглянули, посветили. Пусто. Двинулись дальше. Комната за комнатой — абсолютно подчистую пустые. Ни коек, ни столиков, ни личных вещей.

— А где вся мебель-то? — удивился Пашка. — Даже щепок нет.

— Может, на дрова пустили, когда замерзали? — предположил Степаныч.

— Возможно, — буркнул Савельич и вдруг остановился.

— Чего там? — спросил старпом.

— Доски, — капитан постучал носком сапога по полу. — Слышите?

Мы ничего не ответили. Савельич недовольно кивнул головой:

— Ну да, вы же у меня все на стальном флоте выросли. Деревянное судно — совсем другое. Живое оно. Оно дышит, гнется, скрипит. Дерево гигроскопично, оно всегда и непременно впитывает влагу, хоть сто раз его пропиткой покрыть. За сто тридцать лет эти доски должны были давно в труху превратиться или разбухнуть и вспучиться. А тут...

Он с силой топнул. Звук вышел на удивление глухим, жёстким, будто он бил пяткой по монолитному камню.

— Может, промерзли насквозь? — спросил я. — Лед ведь связывает намертво.

— Может, и так, — нехотя согласился капитан, но голос его сквозил сомнениями.

Мы спустились ещё на уровень ниже, в трюмный коридор. И вот тут запах мертвечины ударил в нос по-настоящему. Густой, приторно-сладкий, липкий.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Савельич. — Паша, сколько на твоих?

— Минус двадцать четыре, Савельич.

При таком морозе запахи не распространяются. Это и шольнику известно — молекулы замерзают, не поднимаются в воздух. Зимой на улице пахнет только чистотой и снегом. Но здесь воняло так, будто мы посреди июля залезли в скотомогильник.

— Проверим каюты на этом деке, — скомандовал капитан, заметно напрягшись. — Но будьте готовы. Судя по амбре, кто-то из экипажа все-таки остался дома.

Мы разделились. Мы с Пашкой пошли по правой стороне коридора, Степаныч с матросом Костей — по левой. Капитан не стал помогать, он медленно шёл в конец коридора, светя фонарем на тяжёлую дверь в конце.

— Пусто! — крикнул Степаныч из первой каюты слева.

— Тут тоже чисто! — отозвался Костя.

Я заглянул в свою каюту — голые стены, покрытые толстым слоем куржака. Пусто. Вышел обратно. Пашка зашёл в соседнюю дверь справа, но от него не было слышно ни звука.

— Паш? — тихо позвал я. — Что там?

В ответ тишина.

Мы со Степанычем переглянулись и почти одновременно шагнули к двери. Пашка стоял посреди пустой, обледенелой каюты спиной к нам. Его плечи мелко подрагивали.

— Пашка, ты чего застыл? — Степаныч шагнул внутрь и положил руку ему на плечо.

В это самый момент парень резко развернулся. Глаза у него были круглые, дикие, белки аж пожелтели от подступившего ужаса. Мне показалось, он сейчас бросится на старпома с кулаками, но Пашка несколько раз судорожно моргнул и попытался выдавить улыбку. Но в итого у него получилась какая-то уродливая, болезненная гримаса.

— Ты в порядке? — спросил я, чувствуя, как по спине поползли мурашки.

— Да... Да, нормально. Показалось просто. Слышал что-то.

— Что ты слышал?

Он медленно перевел взгляд на меня, будто не сразу узнавая:

— Не знаю. Показалось, говорю же. Старое дерево, скрипит.

Я понимал, что деревянные суда не скрипят до такой степени, чтобы испугаться, но спорить не стал.

— Надо идти, — сказал Степаныч. — Где Савельич?

Мы вышли в коридор. Дверь в конце была распахнута. Капитана нигде не было видно.

— Савельич! — крикнул старпом, прибавляя шаг. — Савелий Борисович!

Из темноты за дверью донесся невнятный шорох.

— Он там, в нижнем трюме. Пошли, — Степаныч скользнул в проём.

Там вела вниз совсем ветхая, полусгнившая лестница. Ступени были обломаны.

— Как он туда спустился-то? — удивился Костя, светя фонарем вниз.

— По косоурам съехал, наверное, — Пашка уже примерялся, как спуститься. — Держитесь за края стены, тут ухватиться можно. Быстрее.

Мы спустились. Мои сапоги с хлюпаньем погрузились в ледяной кисель — на самом дне трюма стояла вода, сантиметров пять, подернутая тонкой ледяной коркой. Фонари резали лучами густую темноту. Здесь пахло так, что желудок сводило спазмами.

Савельич был в самом углу, стоял на коленях, прямо в этой ледяной воде. В руках он держал какую-то массивную вещь.

— Савельич, вы чего? — Степаныч подошёл ближе. — Нашли чего-то?

Капитан не ответил. Он медленно поднялся с колен. Когда он развернулся к нам, я едва сдержал крик. Его лицо было белым, как мел, глаза глубоко запали, а губы посинели. Он выглядел так, словно сам провел в этом трюме последние сто лет. Его руки тряслись, сжимая тяжёлый, разбухший фолиант в полусгнившем кожаном переплете. Кожа книги была тёмной, сальной, со странным пупырчатым рисунком.

— Это... это не их судовой журнал, — прошептал капитан. Его голос был похож на голос смертельно больного человека, доживающего свои последние минуты, — Это что-то другое.

Он ласково, почти любовно провел ладонью по обложке. От этого жеста меня передернуло.

— Савельич, бросьте вы эту дрянь, — сказал Степаныч, отступая на шаг назад. — Уходить надо. Тут дышать нечем.

— Ты не понимаешь, — Савельич посмотрел на старпома, но его взгляд был словно направлен куда-то сквозь него. — Эта книга... она живая. Она старше этого корыта. Она ждала.

— Савелий Борисович, кончайте дурить! — прикрикнул я. — Давайте на выход!

Капитан резко, опрометью развернулся и наотмашь огрел меня этой книгой по лицу. Удар вышел страшный, будто кирпичом приложили. Я не удержал равновесия, полетел навзничь и со всего размаху сел в ледяную воду. Щеку обожгло дикой болью, будто к лицу прижали раскалённое железо.

— Савельич, ты спятил?! — крикнул Степаныч, хватая капитана за куртку. Костя помог мне подняться. Из разбитой щеки капала кровь, растворяясь в трюмной воде.

— Моя книга... — хрипел Савельич, прижимая фолиант к груди. — Я капитан. Она моя!

— Эй! Мужики! Что там у вас? — донесся из люка сверху испуганный голос боцмана Николая.

— Всё нормально, Коля! — отозвался Степаныч, не сводя глаз с капитана. — Савельич, отдай книгу. Мы уходим.

— Куда? — тихо спросил капитан.

— На «Полярник». К экипажу.

При слове «экипаж» лицо Савельича вдруг разгладилось. На мертвенно-белых щеках проступил нездоровый, лихорадочный румянец.

— К экипажу... Да. Верно. Им нужно показать. Им всем нужно...

Он сделал шаг вперед, и в этот момент под нашими ногами раздался треск. Доски обшивки под Савельичем лопнули. Его правая нога с чавканьем ушла под воду, провалившись куда-то в двойное дно. Чёрная, вонючая вода хлынула фонтаном, затапливая трюм.

— Степаныч! Костя! Помогите! — заорал капитан, растеряв всю свою отрешённость. В его глазах наконец-то появился нормальный, человеческий страх.

Степаныч бросился к нему, ухватил под мышки, потянул вверх.

— Костя, хватай его за ремень! — кричал старпом.

Савельич мёртвой хваткой обеими руками сжимал книгу, прижимая её к животу. Вода прибывала с бешеной скоростью, она уже поднялась ему до пояса.

— Он застрял! Там шпангоут зажало! — орал Костя, скользя сапогами в ледяной жиже. — Пашка, беги на ледокол за помощью! Быстро! За тросом беги!

Пашка Скворцов стоял рядом со мной. Он даже не шелохнулся. На его лице блуждала жуткая, бессмысленная улыбка.

— Паша, мать твою, ты слышишь?! — закричал я, толкая его в плечо.

— Да ладно вам, — тихо сказал Пашка. — Всё же хорошо. Правда, Савельич?

Капитан вдруг пристально посмотрел на него. Вода уже доходила ему до груди. Он молча протянул Пашке книгу. Тот аккуратно взял её из трясущихся рук капитана.

И в ту же секунду бригантина содрогнулась от носа до кормы. Раздался скрежет, будто гигантская пила резала борт судна. Деревянный пол под нашими ногами стал мягким, как болотная трясина. Сапоги начали проваливаться в доски, которые ещё минуту назад казались каменными.

— Пашка, стой! — крикнул я, когда парень развернулся и хладнокровно пошёл к лестнице. Он расстегнул куртку, бережно засунул книгу за пазуху и полез наверх.

— Помогите мне! — хрипел сзади Савельич, но вода уже заливала ему рот. Степаныч и Костя отчаянно пытались вытянуть его, но их собственные ноги увязали в гниющем на глазах дереве, словно в зыбучих песках.

Я понял: если сейчас не уйду, мы все останемся здесь. Пашка точно задрает люк. Это знание вспыхнуло в голове с абсолютной ясностью — такое же чувство у меня было в Донецке за секунду до того, как в соседний блиндаж прилетела мина. Нутро кричало: беги!

Я бросился к лестнице, хватаясь руками за склизкие, расползающиеся под пальцами косоуры. Позади раздался булькающий крик, который тут же оборвался.

Я почти взлетел наверх, когда тяжелая крышка люка над головой начала со скрежетом опускаться. Пашка закрывал её.

— Сволочь! — заорал я и подставил плечо.

Крышка с размаху прилетела мне по затылку. В глазах полыхнуло багровым, в ушах зазвенело. Но адреналин сделал свое дело — я уперся ногами в размякшую ступень и спиной вытолкнул люк обратно. Вывалился на палубу жилого дека, тяжело дыша и сплевывая кровь.

Из нижнего трюма донёсся страшный грохот — будто обвалилась целая стена. И тут же снизу хлынула вода. Чёрная, зловонная масса потекла из люка, как дрожжевое тесто из кастрюли. За пару секунд коридор затопило по щиколотку.

— Пашка! Стой, сука! — орал я, шатаясь и хватаясь за стены.

Бригантину кренило всё сильнее — уже градусов на тридцать. Идти было невозможно, приходилось буквально ползти, цепляясь за дверные проёмы. Доски стен под пальцами крошились, превращаясь во влажную, пахнущую плесенью кашу.

Я выбрался на верхнюю палубу. Пашки нигде не было.

— Данила! Быстрее, твою мать! — заорал с трапа боцман Коля. — Назад! Она тонет!

Я побежал по накренившейся палубе, скользя на обледенелом дереве. Бригантина заваливалась на правый борт. Коля и ещё двое матросов с «Полярника» едва удерживали штормовой трап.

В какой-то момент под моими ногами вообще не осталось опоры — я просто прыгнул в пустоту, молясь всем богам, чтобы не промахнуться мимо палубы ледокола. Рухнул на стальной настил, ободрав колени и локти. Меня тут же подхватили за шиворот и оттащили от фальшборта.

Позади раздался громкий вздох — это старая бригантина «Святой Николай» перевернулась и ушла под лёд, увлекая за собой тонны обломков. На месте, где она только что стояла, осталась лишь бурлящая чёрная полынья.

На палубе «Полярника» стояла гробовая тишина.

Ко мне подошла Марина, второй помощник капитана. Лицо у неё было белым от ужаса и злости:

— Где Савельич? Где Степаныч с Костей?

Я только мотал головой, не в силах вымолвить ни слова.

***

В кают-компании «Полярника» было жарко, но меня колотил озноб. Зубы стучали о край кружки с остывающим чаем. Вокруг меня сидели Марина и судовой врач Кирилл Семёнович. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Пашка Скворцов, говоришь, ушёл первым? — переспросила Марина. Её пальцы нервно барабанили по столу. — С какой-то книгой?

— Да! Он сунул её под куртку! Он поднялся раньше меня! — я почти сорвался на крик.

— Коля всё время у трапа караулил, — не веря моим словам, сказала она. — Никто, кроме тебя, с той посудины не возвращался. Пашка не поднимался на ледокол.

— Да как это не поднимался?! Он должен быть здесь! Ищите его! И книгу эту... это от неё мертвечиной так несло!

Кирилл Семенович вздохнул и поправил очки:

— Данила, успокойся. Какая книга? Какая мертвечина? Кожаный переплет не может пахнуть разложением, если только он не сделан из сырой шкуры, но тогда бы он сгнил за столько лет. Типичные галлюцинации на фоне стресса и кислородного голодания в замкнутом пространстве.

— Это не галлюцинации! — я схватился за щеку. На месте удара вздулся уродливый, багровый рубец, который нестерпимо жгло. — А это откуда? Савельич меня этой книгой ударил!

Врач присмотрелся к моей щеке:

— Странная сыпь. Похоже на химический ожог или сильную аллергическую реакцию. Давай-ка я тебе мазь принесу.

Марина тоже поднялась:

— Я на мостик. Надо связываться с пограничниками и спасательной командой. У нас три человека без вести пропали. ЧП планетарного масштаба.

Она вышла. Доктор ушёл в амбулаторию за мазью. Я остался один в пустой кают-компании.

И я снова почувствовал запах.

Сладковатый, гнилостный душок. Тянуло из вентиляционной решётки под потолком.

Я поднялся, ноги были ватными. Медленно пошёл по коридору к своей каюте. Вокруг не было ни души — весь экипаж, похоже, собрался на мостике или юте, обсуждая случившееся.

Дверь моей каюты была слегка приоткрыта.

— Данила... — из темноты меня окликнул тихий, хриплый голос. — Иди сюда. Она хочет тебя видеть.

Я медленно толкнул дверь. На койке сидел Пашка Скворцов.

Вернее, то, во что он превратился.

Он был весь, сверху донизу, покрыт кровью и какими-то склизкими ошметками. В Донецке я видел, что происходит с людьми, когда в блиндаж прилетает тяжелый снаряд — человека просто превращает в фарш. Вот этим фаршем Пашка и был измазан. Кусочки плоти, серые волокна мозга, налипшие на волосы, бурые пятна на лице.

Только книга у него в руках была идеально чистой. Кожа переплета слабо пульсировала, будто под ней билась сонная, ленивая жилка.

— Паша... — прошептал я, пятясь к двери. — Что ты сделал?

— Не бойся, — он улыбнулся, и с его подбородка скатилась густая капля. — Она выбрала тебя. Савельич слишком старый был, Степаныч ничего не понял. А вот ты поймешь. Возьми её.

Он протянул мне фолиант. Сальные, пупырчатые узоры на обложке вдруг зашевелились, впитывая с Пашкиных пальцев засохшую кровь, как сухой песок впитывает воду.

— Откуда на тебе это? — мой голос сорвался на жалобный писк. — Где Марина? Где доктор?

— Они там... — Пашка неопределенно махнул рукой в сторону коридора. — Они мешали. Они не хотели меня слушать. А когда я им все объяснил, они согласились. Они поняли, что это единственный способ навсегда остаться. Нас теперь много, Данила. Все экипажи, все, кто погиб здесь за сотни лет — мы все теперь в ней. Возьми.

И я услышал.

Не ушами — прямо в голове зазвучал тихий, ласковый голос. Так моя ныне покойная бабушка звала меня обедать, когда я заигрался с друзьями, купаясь на речке. Голос плыл над полем, тёплый, родной, обещающий покой и безопасность.

Я сделал шаг вперед. Мои босые ноги наступили на что-то липкое, но мне было плевать. Я протянул руки и взял книгу.

В ту же секунду жжение на щеке прекратилось. Кожа стала гладкой, холодной и совершенно здоровой.

Пашка облегченно вздохнул и опустился передо мной на колени:

— Ну вот и всё. Моя работа закончена. Сделай меня частью... прими меня.

В моей голове вспыхнули картины — яркие, сочные, пахнущие свежей кровью. Я увидел, как Пашка зашел на мостик. Как Марина пыталась вызвать базу, а он подошёл сзади и одним ударом тяжелого фолианта размозжил ей затылок. Книга пила её кровь прямо из раны. Потом был доктор, потом механики в машине... Те, кто пытался бежать, упирались в закрытые двери, которые вдруг стали мягкими и липкими, не пуская их наружу. Судно помогало книге. Судно и само стало книгой.

— Давай, — прошептал Пашка, закрывая глаза. — Сделай это.

Я поднял тяжелый фолиант над головой.

Удар пришелся точно в темя. Раздался глухой, сочный хруст. Пашка даже не пикнул, только как-то странно дернулся. Я ударил ещё раз. И ещё.

Когда все было кончено, я положил книгу на то, что осталось от его головы. Переплет зашевелился, раскрылся, как пасть огромного слизняка, и медленно, сантиметр за сантиметром, втянул в себя останки Пашки Скворцова.

После этого я обошёл весь ледокол. Я прикладывал книгу к каждой луже крови, к каждому телу на мостике, в кубриках и в машине. Книга разбухала, тяжелела, с её краев капала густая, темная юшка. Она наелась. Она была сыта и довольна.

А потом я поднялся на мостик и отправил сигнал бедствия.

***

Я замолчал. В ангаре стояла тишина. Было слышно, как гудят лампы под потолком.

Репортеры сидели с открытыми ртами. Бородатый Семён медленно поднял руку:

— Данила... А что это за мерзкий запах?

Я улыбнулся. Медленно расстегнул бушлат, потом флисовую кофту и достал из-за пазухи тяжёлую, сальную книгу в буром кожаном переплете. Она была тёплой и влажной.

В ту же секунду в ангаре что-то изменилось. Воздух стал густым, приторно-сладким.

Первым вскрикнул оператор у левой стены. Он вдруг выронил камеру, схватился за голову, а потом с диким воплем бросился на своего звукорежиссера, впиваясь зубами ему прямо в горло. Тот захрипел, во все стороны брызнула тёмная кровь.

И началось.

Люди словно сошли с ума. Журналисты срывались с мест, крушили стулья, в ярости колотя ими соседей. Женщина из второго ряда методично выдавливала глаза своему коллеге, а тот в ответ ломал ей пальцы. Но это не было похоже на насилие — это был экстаз. Они рвали друг друга на части с каким-то диким восторгом.

Лишь Альбина Юрьевна, совершенно спокойная, стояла посреди этого безумия. Её дорогие туфли уже были запачканы лужей крови, но она, кажется, не обращала на всё никакого внимания. Она смотрела на меня. Вернее, на книгу в моих руках.

В её глазах, обычно холодных и расчётливых, появилось выражение — выражение собаки, услышавшей далёкий свист хозяина.

— Она хочет тебя, — сказал я, протягивая ей фолиант. — Слышишь?

Альбина Юрьевна медленно, аккуратно ступая между катающимися по полу телами, подошла к столу. Её ухоженные пальцы коснулись тёплой, пульсирующей кожи переплёта.

— Слышу, — прошептала она. — Господи... как же это восхитительно.

— Возьми её. Теперь она твоя. Ей нужно много еды. На земле её ждёт настоящий пир.

Она бережно приняла книгу. Мои руки наконец-то опустели, и мне стало так легко, как не было никогда в жизни.

Альбина Юрьевна медленно подняла тяжелый фолиант над моей головой. Я закрыл глаза и улыбнулся, чувствуя, как внутри расцветает вечный покой.

— Спасибо, — прошептал я за секунду до того, как сознание затянуло багровой темнотой.

Сапоги скользили по мёрзлой, покрытой инеем траве. Мы шли в штыковую. Цепь качнулась, накатывая на красные окопы. Патронов не осталось — ни у меня, ни у тех, кто бежал рядом. Пальцы судорожно, до боли сжимали холодный ствол трёхлинейки. На конце ствола тускло поблёскивал гранёный штык.

Вдруг в памяти всплыло лицо Маши. Моей Машеньки. Зелёные, цвета майской крапивы глаза, прядь упрямых соломенных волос, упавшая на лоб, и сухие, чуть обветренные губы — такие они были в день нашего венчания, всего за месяц до того, как меня забрала эта проклятая война. Я знал: выжить нужно любой ценой. Только ради неё. Наверное, каждый русский мужик там, в ледяной сибирской грязи, думал в ту секунду о том же.

И тот парень, с которым мы сошлись лицом к лицу, думал так же. Нас разделяло шага три. Из-под его серой папахи блестели карие, полные безумного страха глаза. Рот под грязной бородой искривился в крике. Его штык целился мне прямо в горло.

Удар. Лязг металла о металл. Я изо всех сил толкнул винтовку вперёд, загоняя сталь в чужую плоть, и…

Вспышка боли.

Тяжело дыша я резко открыл глаза.

Никакого боя вокруг. Только тишина. Только сухой, удушливый кашель разрывал грудь. Я лежал на полу нашей заимки, затерянной в глухой саянской тайге. Голова гудела, сознание едва пробивалось сквозь едкий сон. В темноте пахло гарью, сыростью и опаленной шерстью зверя.

Надо мной возвышалось нечто огромное. Силуэт напоминал медведя-шатуна, но тварь стояла на задних лапах слишком уверенно и двигалась пугающе бесшумно, почти осознанно.

Вдруг из угла донесся задушенный хрип Маши. Постель была пуста.

Тело сработало раньше, чем включилось сознание. Старые боевые рефлексы.

Когда я наконец вывалился на мороз из горящей избы, захлебываясь дымом и собственной кровью, на руках у меня лежало бездыханное тело жены. Лицо её было обожжено, а голова… голова держалась на плечах только благодаря чудом уцелевшему позвоночнику. Нападавшие ушли. И это были не медведи. Ни один зверь не выживет после того, что я сделал с этими тварями в тёмных сенях. Я кромсал их во тьме охотничьим ножом, но они не издали ни стона боли. Лишь перед тем, как отступить, один из них выдохнул струю ревущего пламени прямо на бревенчатую стену, превратив наш дом в факел.

Нечисть. Проклятая лесная нечисть. Другого объяснения у меня не было.

У ручья я аккуратно опустил Машу на холодную землю. Руки сильно дрожали. Сапог на мне не было, только окровавленная исподняя рубаха липла к телу. В животе, прямо рядом со старым шрамом от штыка, горела новая, глубокая рана. Нога ниже колена была располосована до кости.

Я обернулся к сараю. Там, на сеновале, обычно спал Яшка — немой паренёк-сирота, которого мы пару лет назад приютили.

Из темноты между деревьями показался силуэт. Я сжал в кулаке с костяной рукоятью нож, готовясь дорого продать свою жизнь. Но это был Яшка. Живой. Лицо девятнадцатилетнего парня было залито кровью, глаза блуждали. На нём были только легкие порты и холщовая рубаха.

— Стой здесь, — хрипло сказал я, хотя он и так не мог мне ничего ответить.

Я бросился обратно к горящей заимке. Жар опалил бороду, дым жёг лёгкие. Без одежды, еды и оружия в тайге мы — покойники. Нам не выжить. Я вытащил из сеней пару полуобгоревших полушубков, кое-какую обувь и старое верблюжье одеяло. Лошадей в загоне не было — увели.

До ближайшего жилья — вёрст семьдесят по глубокому снегу. Без лошадей это неделя пути. Настоящее самоубийство. Надежда была только на промысловиков, чьи стоянки иногда встречались в этих распадках. Таёжники — люди суровые, но в беде не бросят.

Но сначала я должен был похоронить Машу. По-христиански. Земля промёрзла, копать пришлось ножом и обгоревшим колом, сбивая ногти в кровь. К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, и повалил густой, тяжёлый снег. Тайга погружалась во мрак.

Мы шли уже несколько часов. Метель хлестала по лицу ледяными иглами. Под ногами, скрытая под тонким слоем свежего снега, лежала палая хвоя.

Вдруг у корней старой ели я заметил труп лисицы. Она лежала на боку, оскалив мелкие острые зубы, язык вывалился на серый наст. Чуть дальше, в кустах можжевельника, застыл мёртвый кабарга. Звери погибли недавно, и на их телах не было видимых ран. Это казалось нелепым шифром, предупреждением, которое я не мог разгадать.

Рана в животе саднила. Боль была тупой, изматывающей. Последние пятнадцать лет я жил со странным чувством, будто я — призрак, случайно задержавшийся на этом свете. Словно моя настоящая жизнь закончилась там, в ледяном окопе под Омском, а всё, что после — лишь затянувшийся бред. Господь карал меня. За то, что выжил. За то, что убивал. И эта мёртвая тайга вокруг была его карающим перстом.

Яшка плёлся сзади. Его разбитая голова, похоже, сильно пострадала — парень едва держался на ногах. Из обрезков верблюжьего одеяла и кожаных ремней от сбруи я соорудил ему на ноги подобие обмоток. Себе тепла не хватило. Мои ступни, набитые сухим мхом прямо в грубые чуни, давно потеряли чувствительность.

Снежная пелена сжалась, видимость упала шагов до двадцати. Ветер выл так, что закладывало уши.

Вдруг Яшка резко дёрнулся впёред. Он побежал к темному холмику, который я в пелене бурана даже не заметил. Я закричал, но ветер забил рот ледяной крошкой.

Парень упал на колени перед ободранной тушей изюбря и судорожно вцепился зубами в сырое мясо. Мой желудок тоже скрутило спазмом — мы не ели двое суток. Однако я подлетел к нему и изо всей силы ударил по рукам.

— Отрава! — тяжело дыша крикнул я.

Я показал назад, туда, где лежали мёртвые звери. Яшка поднял на меня полные слёз глаза. Из его приоткрытого рта виднелся лишь уродливый обрубок языка — следствие допроса бандитов во время гражданской войны. Маша пыталась учить его грамоте, но теперь… теперь Маши нет.

Промысловики часто травили туши павших животных стрихнином, чтобы уничтожать волков ради шкур. НО присутствие свежей туши означало одно: люди где-то рядом. Если, конечно, мы найдем их раньше, чем замёрзнем.

Пальцы рук окончательно онемели. Нож лежал в правом кармане полушубка, я грел его ладонью. Левой рукой я тащил за собой Яшку. Идти не хотелось. Хотелось лечь в этот мягкий, чистый снег и уснуть. Встретиться с Машей. Но это значило убить Яшку. Своими руками. И сделать этого я не мог.

Мы поднялись на пологий холм, буран на минуту утих и перед нами открылась широкая низина.

Она была усеяна сотнями заснеженных бугров. Сотни мёртвых тел.

Меня снова швырнуло в прошлое. Январь двадцатого года. Походный лазарет на занесенной снегом сопке. Запах карболки, гноя и отрезанных конечностей. За стенами палатки выл ветер, заметая трупы тех, кого не успели закопать. Вся земля вокруг лазарета была покрыта такими же белыми буграми. Тогда я выжил. Но часть меня так и осталась лежать среди тех обледенелых шинелей.

Толчком вернулась реальность. Это были не люди. Это было кладбище забитых оленей. Скотомогильник.

Где-то впереди, сквозь пелену вновь начавшегося снегопада, блеснул тусклый огонёк. Фонарь. Кто-то шёл по краю распадка.

— Сюда! Помогите! — закричал я, срывая голос.

Яшка пошатнулся и рухнул в снег. Глаза его закатились. Поднять его сил у меня уже не было. Огонёк на холме качнулся и… погас.

Я упал на колени рядом с парнем. Колени жгло холодом, словно каленым железом. Господи, за что? Я ведь пытался жить честно. Я воевал, потому что верил, что защищаю правду. Да, я убивал. Но разве это грех, если ради правого дела? Но в ответ — молчание. Тайга молчала.

Вдруг боковым зрением я уловил движение.

Из белой стены бурана, бесшумно скользя по насту, выросла огромная фигура. Медвежья морда застыла в оскале. Из-под косматого рукава выдвинулась уродливая железная лапа с длинными, изогнутыми когтями — как у хищной птицы, только из кованой стали.

Страх придал сил. Я упал навзничь, выхватывая нож из кармана. Стальные когти со свистом рассекли воздух, разодрав мне грудь вместе с полушубком. Я ударил в ответ, снизу вверх. Нож наткнулся на что-то твердое, неестественное. Зверь не зарычал, не отпрянул.

Я попытался подняться, но тварь уже шла на новый приступ. Удар когтей пришелся по предплечью. Острая боль, брызги горячей крови на белый снег. Нож вылетел из онемевших пальцев.

Тварь на секунду замерла, из её пасти со свистом вырывался пар. Она готовилась к последнему броску. Я шарил рукой в снегу, нащупывая рукоять ножа. Пальцы не слушались. Стальные когти уже заносились над моим горлом.

И в этот момент на спину чудовища прыгнул Яшка.

Он вцепился в него всем телом, пытаясь оттащить. Тварь резко развернулась и наотмашь полоснула парня по шее. Яшка хрипнул, и темная струя крови брызнула на наст.

Ярость — нахлынувшая ярость подняла меня на ноги.

Тварь пошатнулась и упала спиной прямо на занесённую снегом тушу оленя. Раздался сухой треск. Острый, замерзший олений рог пробил лопатку нападавшего, намертво пригвоздив его к земле.

Я прыгнул сверху, прижимая его уцелевшую руку с когтями коленом к снегу. В другой руке у него был зажат обычный шевелевский нож. Тварь хрипела.

Я резким рывком сорвал с неё тяжелую медвежью голову.

А под ней оказалось человеческое лицо. Лицо молодого парня, испачканное сажей. Глаза его дико вращались от боли. На голове была надета черная шелковая маска с прорезями для глаз — сквозь неё всё видно, но лица снаружи не разглядеть.

Человек. Это просто человек.

Всё это уродливое чудище было искусной декорацией. Под медвежьей шкурой скрывался плотный панцирь из толстой кожи и деревянных пластин — вот почему мой нож не мог его пробить.

Он попытался дотянуться до меня ножом, но я перехватил его запястье. Мой клинок легко, как тогда, пятнадцать лет назад, вошёл ему в горло. Он захрипел и быстро затих.

Я бросился к Яшке, который лежал между тушами. Глаза его были открыты, но уже не видели падающего снега. Он был мёртв.

Я поднялся, тяжело дыша. Ветер постепенно утихал. Сколько их ещё?

Одежда убитого была теплой. Я снял с него меховые штаны, добротную куртку, натянул сухие шерстяные носки. Железные когти я тоже забрал — они крепились к руке удобными ремнями.

Огонек фонаря снова загорелся в отдалении, у подножия скалы. Там стояли две брезентовые палатки и крытая телега без колёс. Лошадей не было видно — видать, стояли в распадке за деревьями.

Я подошел к крайней палатке, сжимая в руке нож. Осторожно откинул полог и скользнул внутрь.

На полу у деревянного сундука горела коптилка. Рядом валялись вещи, куски вяленного мяса и… пожелтевшие цирковые афиши. На них красовались трое мужчин с одинаковыми, слащавыми лицами. «Братья-акробаты Козловы. Чудеса ловкости и огнедышащие драконы». На одной из картинок один брат держал на ногах другого, а третий, прогнувшись, выдувал изо рта струю пламени.

Под афишами лежали вырезки из старых дореволюционных газет. О зверских убийствах в приенисейских деревнях. О «сибирских оборотнях», уносивших жизни целых семей.

Они не были чудовищами. Они были бывшими бродячими артистами, которые теперь превратили свои трюки в ремесло убийц. Безжалостные, расчетливые твари в шкурах.

Я вышел наружу и направился ко второй палатке. Изнутри доносилась чужая, быстрая речь. Не по-нашему говорили.

Я потянул завязку полога.

Грохнул выстрел.

Боль в груди ослепила. Но я успел прыгнуть вперёд. Стальные когти на моей правой руке с хрустом переломали пальцы человеку, державшему ружье. Он вскрикнул. Вторым ударом я вогнал нож ему точно под ребра. До самого упора.

Мужчина рухнул на колени, хватаясь за рану, что-то хрипя на своем непонятном языке. Левая нога у него была в шинах — видать, я сильно повредил её ему тогда, в сенях заимки.

Третий брат лежал под телегой на улице — уже давно мёртвый, завернутый в грязную рогожу. Видимо, умер от ран, полученных в нашей избе.

Я вышел на воздух. Силы стремительно покидали меня. Под полушубком, на груди, расползалось тёплое, липкое пятно. Пуля достала меня.

Я побрёл обратно, в низину, к Яшке.

Мир вокруг менялся. Белые холмы больше не казались тушами оленей. Это были люди. Солдаты в шинелях и полушубках. Красные, белые — все лежали вместе, укрытые общим белым саваном.

Я продирался сквозь них, аккуратно обходя закоченевшие шинели и серые лица, запорошенные снегом. Смерть здесь больше не пугала — она казалась единственной настоящей хозяйкой этой тайги. На секунду мне почудилось, что один из мертвецов в изодранной форме повернул ко мне голову и беззвучно шевельнул синими губами. Я не ответил ему. Мне было некогда.

Я искал Яшку.

Нашел его у поваленного ствола древней лиственницы. Парень лежал на боку, свернувшись калачиком, будто просто прилег вздремнуть после долгой дороги. Снег уже успел соткать над ним тонкое белое покрывало. Наш немой приёмыш. Диковатый, упрямый, даже в самые лютые морозы, вечно норовивший уйти спать к лошадям на сеновал. И всё же — самый верный. Единственный, кто у нас оставался.

Я тяжело опустился рядом с ним прямо в сугроб. Снег больше не обжигал холодом. Наоборот, от него шло странное, убаюкивающее тепло, расползающееся от раны в груди по всему телу.

Рядом с Яшкой, всего в паре шагов, из-под сугроба проглядывал ещё один силуэт. Я присмотрелся — и у меня перехватило дыхание. Из снега на меня смотрело моё собственное лицо. Только на пятнадцать лет моложе. Без шрамов и морщин, в грязной шинели с обгоревшим краем. Мой собственный труп, оставленный в двадцатом году на безымянной сопке под Омском.

Вот оно что. Я действительно умер тогда. А все эти годы на заимке, тихие вечера с Машей, её смех, её теплые руки — всё это было лишь затянувшейся отсрочкой. Сном, который подарил мне милосердный или, наоборот, карающий Господь перед тем, как окончательно забрать мою душу.

Я закрыл глаза. Над головой шумела тайга. Столетние кедры глухо поскрипывали под тяжестью снега, баюкая меня, как капризного ребёнка. Метель укладывала на мои плечи тяжелый, мягкий саван.

То самое гнетущее, призрачное чувство, которое я тащил в себе через все последние годы — ощущение, что я здесь чужой, что я лишний на этой земле — вдруг начало таять. Оно уходило вместе со свистом ветра, растворяясь в морозном воздухе.

Вдруг я почувствовал, как ко мне кто-то прижался. Сбоку, ласково и доверчиво, согревая своим теплом мою ледяную щёку.

Я приоткрыл веки.

Это была Маша. Её зеленые, цвета майской крапивы глаза, сияли прежним, живым светом, а на губах блуждала та самая лукавая улыбка, в которую я с первого взгляда влюбился. Она обняла меня за шею, уткнувшись носом в воротник моего полушубка.

— Ну всё, Алёшенька, — тихонько прошептала она голосом звучащим чище и яснее, чем звон церковных колоколов. — Отмучился. Пойдём домой.

Я улыбнулся. Впервые за столько лет мне стало по-настоящему легко. Я закрыл глаза и сделал последний вздох.

Белый сибирский снег потихоньку укрывал наши тела.

— Тормози, б*ять! Куда прёшь?! — заорал кто-то справа.

Я инстинктивно крутанул руль влево. Нашу машину швырнуло на встречную полосу, мы едва не размазали по асфальту зад ободранной, ржавой «Буханки». Пролетая мимо, я успел заметить заляпанное грязью заднее стекло УАЗика. К нему изнутри прижимались бледные детские лица. Они смотрели на нас широко раскрытыми, застывшими от ужаса глазами.

Я тут же вильнул обратно в свой ряд, чудом втиснувшись между старой, дымящей сизым выхлопом «Волгой» ГАЗ-24 и каким-то допотопным фургоном. В голове тут же вспыхнула мысль: как эта развалюха вообще смогла разогнаться до такой скорости?

— Туда! Давай туда! — пассажир сидящий рядом отчаянно тыкал пальцем вперёд, указывая на узкую щель между тяжело груженным лесовозом «КамАЗ» и облезлым жёлтым «ПАЗиком». — Втискивайся между ними! Может, затеряемся!

Мне хотелось закричать, задать ему сотню вопросов. Кто я такой? Как я оказался за рулём летящей в бездну колымаги? И кто этот полубезумный мужик на соседнем сиденье? Я ничего не помнил. В голове сплошная пустота.

Руки тем временем действовали сами по себе. Тело словно помнило, как нужно водить. Я резко выжал сцепление, воткнул пониженную и крутанул баранку. Машина взвизгнув, юзом залетела ровно в просвет между тяжёлым прицепом лесовоза и мордой автобуса.

Только сейчас до меня дошло. «ПАЗик». Это же обычный сельский автобус. У них же с завода стоит ограничитель скорости, они больше сотки не вижимают. Каким образом этот ржавый гроб на колёсах кочегарит под сто тридцать?

Пассажир обернулся назад, посмотрел сквозь засиженное мухами стекло на летящий за нами автобус, сплюнул под ноги и уставился прямо перед собой.

— Отличный вопрос, земляк. Только на всю эту чертовщину ответов нет. И никто тебе их не даст.

— В каком смысле — чертовщину? — у меня пересохло в горле.

Мужик лишь горько усмехнулся и обвёл руками салон, безмолвно предлагая мне разуть глаза.

Я посмотрел по сторонам. Мы летели по широкой четырёхполосной трассе. Асфальт был на удивление ровным, без единой выбоины, что для наших широт вообще за гранью фантастики. За окном мелькали густые, угрюмые стены подмосковного или сибирского ельника — хмурые, серые, залитые бесконечной осенней моросью.

У обочины проплыл массивный щит с указателями заправок и ночлежек. Я прищурился, пытаясь разобрать названия, и по телу россыпью пробежали мурашки.

«Гостиница №1». Что за бред? А ниже: «Чебуречная Родина-Бургер».

— Я без понятия, что это за место, друг, — тихо пробормотал пассажир. — Я тут уже вторые сутки катаюсь. И всё вокруг — сплошная дичь.

— Вторые сутки?

Я не стал говорить о том, что сам пришёл в себя от силы минуты три назад. Этого мужика я видел впервые в жизни. Кто он? Мой похититель? Или такой же заложник этих дорожных раскоряк?

— Может, свернём на обочину? Сбавим ход? — предложил я.

— Только попробуй, сука! — он резко развернулся ко мне, лицо его исказилось от подлинного страха. — Даже не думай к съездам соваться. Я тебя прямо здесь вырублю и под колёса выкину, если руль вправо дёрнешь! В этом месте сворачивать нельзя. Никогда.

— А что делать, когда бензин закончится!? Нам всё равно придётся заправиться!

Мужик насупился, изучая меня тяжёлым взглядом. Мне не понравилось, как загорелись его глаза, поэтому я поспешил сосредоточиться на дороге. Прямо перед нами летела фура с брезентовым тентом. На грязи, покрывавшей задний борт, кто-то пальцем вывел аккуратную надпись: «ООО "Золотой Век". Поставщики отборной плоти и минералов».

— Что? Отборной плоти? Это ещё что за шутки?

Пассажир расхохотался, откинувшись на подголовник.

— Ну надо же. Опять они мне водилу сменили. Зашибись. Просто зашибись. Нам хана.

— Да почему хана-то?! Кто сменил? Каких водителей? Объясни ты по-нормальному!

Он демонстративно отвернулся к окну, за которым бесконечной серой лентой проносился унылый пейзаж. Ответа я так и не дождался. Да и некогда было — лесовоз впереди резко, без предупреждения, врубил красные стоп-сигналы.

Я матернулся, уходя влево. Газ в пол, мотор натужно завыл, мы обогнали многотонную махину. И в ту же секунду сзади раздался жуткий, оглушительный скрежет металла и бьющегося стекла. В зеркале заднего вида я увидел, как жёлтый «ПАЗик» на полной скорости протаранил прицеп лесовоза, взмыл в воздух, перевернулся через крышу и покатился по асфальту, рассыпая вокруг снопы искр и человеческие тела.

— Господи Боже... — выдохнул я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Привыкай, — равнодушно отозвался попутчик. — Они тут такое постоянно устраивают. Чтобы те, кто за рулём сидит, булки не расслабляли.

— Кто — они?!

— Просто гони вперёд, мужик. Гони.

— Ты ведь что-то знаешь! Говори!

— Ни хрена я не знаю! Просто крути баранку. Ты хотя бы водить умеешь. Тот кадр, что перед тобой был, вообще с места тронуться не мог. Три раза заглох. Пришлось ему шею свернуть, чтоб под колёса не подставил. А ты вроде справляешься. Так что держи гашетку «в пол», смотри на дорогу и, может, прорвёмся.

— Куда прорвёмся-то?

Он лишь безумно ухмыльнулся:

— Да хрен его знает, приятель.

Задавать вопросы было бесполезно. Пришлось разбираться самому.

Справа от нас неслась побитая жизнью серая «девятка». Салон был битком забит подростками. Половина из них навзрыд плакала, остальные яростно орали друг на друга. Даже парень за рулём что-то кричал, размахивая руками. Девчонка на заднем сиденье заметила мой взгляд и начала отчаянно колотить кулаками по стеклу. Я не слышал её за рёвом двигателей, но по шевелению губ легко прочитал: «Помогите!»

«Рад бы, милая, да сам в такой же ж*опе», — подумал я, обгоняя их.

Дальше мы поравнялись с каким-то китайским кроссовером. За рулём которого никого не было. Но на пассажирском сиденье сидела женщина. Она блаженно улыбалась, глядя на дорогу, а с её разбитого в кашу темени на лицо густо текла тёмная, почти чёрная кровь. Заметив меня, она дружелюбно помахала рукой. На ладони у неё было всего два пальца.

Я заставил себя отвернуться от неё и смотрел только вперёд. Сердце колотилось в рёбрах словно сумасшедший метроном.

— Так, а теперь завали хлебало и смотри вон на те две фуры впереди, — резко оборвал мои мысли пассажир.

На горизонте, едва различимые в серой пелене тумана, шли два огромных, грязных «КамАЗа». Они заняли обе полосы и летели ноздря в ноздрю, будто нарочно выравнивая скорость.

— Между ними целая полоса свободна, — процедил я, крепче сжимая руль. — Проскочим. Там вагон места.

— Не борзей, — холодно бросил мужик. — Борзых тут первыми в асфальт закатывают. Ни один дерзкий тут ещё ни разу не выжил.

Спорить я не стал, только молча кивнул, не сводя глаз с фур. На задних бортах обоих прицепов красовался всё тот же въевшийся в грязь логотип: «ООО "Золотой Век"». Мы висели у них на хвосте на расстоянии метров пятидесяти. Когда оно сократилось вдвое, откуда-то справа вынырнула новенькая, чистенькая «Ока» — настоящая «капсула смерти». Водила в ней, видимо, решил, что он самый умный, и пошёл на обгон прямо между грузовиками.

— О, гляди, сейчас будет шоу, — пассажир подался вперёд. — Я эту херню уже видел.

Я хотел было спросить, сколько, чёрт возьми, времени, он уже торчит в этой машине, но так и не смог выдавить из себя не слова. «Ока» поравнялась с кабинами фур. Места там действительно было с запасом, да и летела она под сотню. Но в мгновение ока два гиганта синхронно вильнули навстречу друг другу. Мощные стальные борта сошлись с глухим скрежетом, мгновенно превратив жестянку в плоский блин.

Мой попутчик покатился со смеху, хлопая себя по коленям:

— Ха-ха! Окуклилась «Окушка»! Понял? Всмятку! Как пивную банку раздавило!

Мне было не до шуток. Наш весёлый аттракцион смерти как раз готовился принять нового участника. Я глянул в левое зеркало заднего вида и почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. К нам быстро приближалась старая, ржавая «Газель» с наглухо заколоченными досками окнами. Но пугало не это. На её боковых сдвижных дверях были намертво приварены огромные циркулярные пилы, которые бешено вращались, разбрасывая вокруг брызги машинного масла.

Пассажир резко перестал смеятся. Его лицо мгновенно осунулось, он вытянул шею, всматриваясь назад.

— Так, а вот это уже хреново. Такого раньше я не видел. До сих пор попадались только стандартные рыдваны. Без тюнинга.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах появилось что-то похожее на подозрение.

— Ты вообще кто такой? Откуда ты здесь взялся? Почему ты так хорошо водишь?

Я нервно гоготнул, не отрывая взгляда от зеркала:

— Да откуда мне знать?! Я и имени-то своего не помню! Не знаю, сколько мне лет, где родился, были ли у меня мать с отцом! Ни хрена не знаю!

Мужик молча отвернулся назад к «Газели». Она дышала нам в затылок — оставалось от силы корпуса три.

— Ты явно непростой пассажир, земляк, — тихо сказал он. — Раз правила игры начали прямо на ходу меняться.

— Не похоже это на игру, — буркнул я.

— Да уж, ни хера не похоже.

«Газель» настигла нас почти вплотную, но упёрлась в плетущуюся впереди нелепую трёхколёсную мотоколяску — древний советский «Муравей» с брезентовым верхом. Это корыто смотрелось бы уместно на просёлке где-нибудь под Саратовом, но никак не на этой безумной трассе. «Муравей» попытался прижаться к обочине, уступая нам дорогу. Мой попутчик молчал, и я понял: обгоняем.

В этот момент, справа с нами поравнялась «Газель смерти».

— Глаза на дорогу! — рявкнул пассажир. — Не смотри на неё!

Я дёрнул головой, уставившись на асфальт впереди, но боковым зрением всё равно успел заметить кабину этой твари. Окна «Газели» не были затонированы. Изнутри кабина была заполнена осязаемой чернотой, сквозь которую ровным, мёртвым светом горели два багровых глаза.

— Давай, давай, сука, проезжай мимо… — исступленно зашептал мой спутник, сжимая кулаки.

И она проехала. Пристроилась вплотную к несчастному «Муравью», вильнула влево, прижала его к отбойнику. Раздался оглушительный, визжащий скрежет пил. Буквально за пару секунд мотоколяску вместе с сидевшими в ней людьми искромсало в мелкий фарш. Мимо нас полетели ошмётки железа, куски окровавленной одежды и обрубки человеческой плоти.

Мы пронеслись сквозь это кровавое облако. У обочины мелькнул очередной дорожный указатель: «Кафе "Свежие крылышки"», а под надписью красовался рисунок человеческой кисти, опускаемой в кипящий фритюр. На секунду я зажмурился, чтобы сбросить наваждение.

— Сколько ты уже в этой машине? — спросил я, чувствуя, как пот заливает глаза. — Сколько водителей у тебя было до меня?

— Не знаю, — глухо отозвался он. — Мне кажется, я здесь целую вечность. Помню только двоих до тебя. Может, их было больше, просто я… ну, не совсем в себе был. Лежал на сиденье словно овощ, слюни пускал. Ты сам-то не врач случаем? А то умный больно.

Я промолчал.

Тем временем «Газель» ушла далеко вперёд, но легче не стало: она оставляла за собой шлейф из искорёженных машин и завалов, которые мне приходилось на безумной скорости огибать. Какая-то белая «Лада Калина» попыталась увернуться от летящего прямо в лобовое оторванного бампера, но её зажали два огромных черных джипа с непонятными флагами на кузовах. На флагах было написано: «Суверенное Княжество Грязищево». Местные дегенераты так шутили, не иначе. Вот только водителю «Калины» было не до шуток — его машина со всего маху влетела в крутящийся кусок металла, взмыла в воздух и рухнула, превратившись в огненный шар.

— Хорош! — выкрикнул пассажир, когда я чудом увёл нашу колымагу от летящих обломков, едва не задев крылом какой-то пафосный спорткар.

— Стараюсь, — выдохнул я.

Впереди снова полыхнуло — рвануло что-то крупное, судя по всему, бензовоз. Когда мы пролетали мимо догорающего остова, в салоне стало невыносимо жарко, а воздух сделался густым и горьким от гари.

И тут с «торпеды» раздался тонкий, противный писк. Дзинь.

— Это ещё что за хрень? — попутчик навис над приборкой, загораживая обзор.

— Сгинь, не видно же ничего! — я грубо оттолкнул его плечом.

Дзинь. На панели уныло моргнул жёлтый значок бензоколонки. Бензин был почти на нуле.

— Заправка! О господи, заправка! — пассажир затрясся то ли от страха, то ли от дикого возбуждения. — Тормози! Сворачивай! Вон указатель!

— Ты же сам говорил, что сворачивать нельзя!

— На ту нельзя было, а на эту — нужно! Давай, рули туда, пока не заглохли!

Я плавно перестроился, подрезав какой-то фургон с рекламой кабельного ТВ, и ушёл на съезд. У подножия холма сиротливо ютилась старая, обшарпанная заправка советского типа. Над ней качалась ржавая вывеска: «Бензин, любовь или смерть — выбирай».

— Тормози у крайней колонки, — зашептал мужик, его глаза лихорадочно блестели. — И ради всего святого, не выходи из машины. Что бы ты там ни увидел — сиди внутри.

— Да мне бы в туалет… — попытался отшутиться я, чтобы хоть как-то сбить градус безумия.

— Я не шучу, б*ять! — он вцепился мне в рукав. — Если ты всё испортишь, я тебя из-под земли достану и живьем шкуру сдеру.

Я затормозил у колонки. Вокруг стояло ещё несколько машин — пара помятых «Жигулей», грязные легковушки и те самые джипы с флагами «Княжества Грязищево».

— Сиди здесь, — повторил пассажир и проворно выскочил из салона.

Я поднял руки, показывая, что даже не шелохнусь. Из окна было видно, как он подбежал к колонке, сорвал пистолет и засунул в бак. Никаких тебе касс, никаких карточек — колонка загудела, отсчитывая литры.

Я перевёл взгляд на здание минимаркета при заправке и резкий ужас волной прокатился по всему телу. За мутным, немытым стеклом стояло ОНО. Высокое, худое существо с тёмной, лоснящейся кожей. На голове у него отчетливо проглядывали загнутые назад рога, а из глаз струился уже знакомый мёртвый багровый свет. Существо неподвижно смотрело прямо на меня.

Я сглотнул слюну и заставил себя отвернуться. Огляделся: никто на заправке даже не пытался смотреть в сторону магазина. Все водилы каменными лицами сидели в машинах, а пассажиры молча, суетливо заливали топливо.

Раздался глухой стук — мой попутчик бросил пистолет, рванул дверь и буквально ввалился в салон.

— Гони! Гони, сука, они сейчас нас зажмут!

— Кто?

— Джипы! Давай, жми!

Я рванул с места, закрутив машину на сто восемьдесят градусов, и вылетел обратно на трассу. Мужик прильнул к заднему стеклу, тяжело дыша.

— Чёрт, они на хвосте! Быстрее!

Мы снова выскочили на федералку, и нас тут же едва не протаранила новенькая электрическая «Тесла». На её бампере красовалась издевательская наклейка: «Не завидуй моему величию, нищеброд».

— Туда! Жми к «Газели»! — пассажир снова тыкал пальцем вперёд.

— Ты сбрендил?! У неё же пилы на бортах!

— Жми, говорю, иначе эти уб*людки на джипах нас раздавят!

Я глянул в зеркало — тяжелые внедорожники действительно шли на таран, сметая всё на своём пути.

— Почему они преследуют именно нас? Зачем мы им? — заорал я.

— Им нужен не ты. Им нужен я! — мужик вдруг крепко, почти нежно сжал моё плечо. — Потому что в этот раз я точно доберусь. И ты мне в этом поможешь.

— Куда доберёшься?!

Договорить он не успел. Сильный удар в задний бампер едва не выкинул нас в кювет. Один из джипов пошёл на таран.

— Ну всё, черти, вы сами напросились, — прорычал я и вдавил педаль газа до упора в пол.

Машина заревела, выжимая из себя последние соки, и слегка оторвалась от преследователей. Я резко вильнул в сторону, подрезав старенький, бережно отреставрированный «Запорожец». Бедолага испуганно бибикнул — тонко так, жалко. А в следующую секунду этот звук оборвался: тяжёлый внедорожник даже не притормозил, просто переехал легковушку, смяв её в бесформенную лепёшку, и полетел дальше.

Мы почти нагнали «Газель смерти». До её крутящихся пил оставалось не больше пары метров.

— Пристраивайся к ней справа! Вплотную! — скомандовал пассажир.

— Ты спятил?! Нас же порежет!

— Доверься мне, б*ять! Просто верь мне!

Терять было нечего. Я выровнял машину по правому борту «Газели». Из её кабины на меня снова уставились мёртвые красные глаза. Сквозь шум мотора я готов был поклясться, что слышу её жуткий, глумливый хохот. В окне отчётливо обрисовалась уродливая, пышущая жаром пасть.

— Держи дистанцию… держи… — шептал попутчик. — Сейчас…

Пилы закрутились ещё быстрее, осыпая наш капот искрами.

— Тормози! Сейчас! — заорал он.

Я со всей дури ударил по педали тормоза. В ту же секунду два джипа, собиравшиеся зажать нас в клещи, по инерции пролетели вперёд.

Раздался кошмарный скрежет. Внедорожники оказались начинкой в сэндвиче с циркулярными пилами. Металл отчаянно рвал другой металл, в лобовое стекло ударил сноп искр и горящего пластика. Ничего не было видно. Я ехал вслепую, по памяти, просто крепко держа руль прямо и снова выжав газ.

Мы пробили облако чёрного дыма. На капоте дымился чей-то оторванный бампер.

— Мы сделали это! Ёп вашу мать, мы сделали это! — радостно заорал попутчик, прыгая на сиденье.

И тут я увидел ЕЁ.

Впереди, прямо посреди унылого серого пейзажа, высилась финишная черта. Самая настоящая, как на гоночных треках, только вместо трибун по бокам стояли два гигантских, ревущих столба черного пламени. Над ними колыхался огромный чёрно-белый, в шашечку, флаг.

— Гони! Гони, сука! Ещё немного! — надрывался пассажир, кроя матом всё живое и неживое.

Я отключил все мысли. Всё, чего я хотел — пересечь эту чёртову черту. Мне казалось, что там, за ней, ко мне вернётся память. Я вспомню своё имя, свою жизнь, пойму, как оказался в этом аду.

Но внезапно прямо перед нами из дыма снова вынырнула помятая «Газель». Пилы на её бортах безумно выли.

— Нет, нет, нет! Только не сейчас! — завизжал мужик рядом. — Я был так близко!

Я стиснул зубы так, что затрещали челюсти. Нацелился ровно в задний бампер «Газели». Красные глаза в её окне торжествующе сверкнули. За секунду до столкновения я убрал одну руку с руля и показал твари средний палец. Чуть довернул баранку — ровно настолько, чтобы разминуться с пилами, но на полной скорости зацепить уголок её бампера.

Удар! «Газель» закрутило, потащило юзом по асфальту, а мы, преодолевая сопротивление воздуха, влетели под клетчатый флаг.

Вспышка.

Машина начала плавно замедляться и сама, без моего участия, прижалась к обочине. Мотор заглох.

Пассажир расхохотался, словно безумный сумасшедший. Схватил меня за плечи, крепко обнял, а потом выскочил из машины, победно вскинув руки к серому небу:

— Я сделал это! Я свободен, слышишь?!

Я открыл дверь, собираясь спросить, что теперь делать мне, но вместо этого мой взгляд упал на огромный, ржавый щит у дороги:

«Поздравляем вас с успешным побегом из Чистилища. Мы искренне рады за вас. До скорой встречи!».

Мужик обернулся ко мне, на его лице блуждала виноватая, но счастливая улыбка:

— Спасибо тебе, земляк. Век не забуду. Извини, что наврал тебе… я и сам до конца ничего не знал. Надеюсь, когда ты в следующий раз проснёшься, ты уже окажешься на пассажирском сиденье. Кто-кто, а ты это точно заслужил.

Я открыл было рот, чтобы спросить, о чём он говорит, но мир вокруг вдруг резко покачнулся и лопнул, как мыльный пузырь.

***

Я очнулся от того, что мои пальцы судорожно вцепились в оплётку руля. Мотор ревел на пределе своих возможностей. Я сидел за рулём какого-то старого грузового фургона.

А справа от меня сидела незнакомая мне женщина. Её лицо было бледным от ужаса, она отчаянно колотила ладонями по «торпеде» и во всё горло визжала:

— Тормози, б*ять! Куда ты прёшь?! Сбавь скорость, мы разобьемся!

Голова раскалывалась. Кем я был? Как я здесь оказался?

Я не знал. Да и времени думать об этом совсем не было — впереди, из серого тумана безликой федеральной трассы, медленно выползали очертания первого грузовика.

Я крепче сжал руль и нажал на газ. Надеюсь, она скоро заткнётся, иначе эта поездка окажется для меня очень-очень долгой.

Всё, чего я хочу — это забиться в какой-нибудь тёмный угол, лечь на холодном полу, свернуться калачиком и проспать пару лет. Я не помню, когда в последний раз касался головой подушки. Не помню, была ли в моей жизни когда-нибудь нормальная постель. Я просто отключаюсь на ходу, стоя, выхватывая из небытия какие-то рваные секунды, и снова открываю глаза. Сознание превращается в прелую, жёлтую листву. Похоже, у меня окончательно течёт крыша. Совсем чуть-чуть. Маленькая такая течь. Кап-кап-кап...

— Борис, ты в порядке, дружище?

Из ниоткуда прям над ухом раздался голос Николая Петровича, старшего смены.

— Мне кажется, что ты опять сам с собой разговариваешь.

Чёрт. Опять я говорю вслух? Я же вроде про себя... Я нервно хихикаю и отрицательно мотаю головой. От этого резкого движения перед глазами на секунду вспыхивают белые искринки.

— Да не, Николай Петрович... Так, песенку под нос бубню.

— Какую ещё песенку?

Я смотрю на него мутным взглядом. В башке пустеет, и первое, что выплывает из подсознания:

— «Белые розы». Юрий Шатунов.

Николай Петрович кривит губы в странной ухмылке:

— Фальшивишь, Боря. Совсем не похож ты на певца.

— Так я и не певец, — снова выдавливаю я из себя смешок.

Он хлопает меня по плечу. Тяжело так, до боли в ключице.

— Ну-ну. Давай, работай. О, Толян, ёлки-палки! Как сам, как жизнь молодая?

Я поворачиваюсь обратно к монитору. Работа. Надо работать. Работать, работать, работать. Так, Борис, тише. Успокойся. Соберись, тряпка. До конца смены ещё два часа.

При мысли о том, ЧТО произойдёт через два часа, по спине пробегает ледяной озноб. Нет. Не думай. Думай о чем угодно, только не об этом. Займись делом. Тебе за это деньги платят... Наверное. Я даже не помню, получал ли я тут хоть одну зарплату. Да и куда деньги тратить? Из этого подвала всё равно не выпускают.

Я бегло оглядываю наш цех. Огромное помещение без окон, глубоко под землёй. Кажется, это называется бункер. Или технический подвал. Я не видел дневного света уже... сколько? Дни? Недели? Месяцы? Не знаю. Не помню.

Коллегам на меня плевать. То ли они уже привыкли к тому, что я постепенно сдвигаюсь по фазе, то ли научились мастерски делать вид, что меня не существует. Эх, мне бы так научиться игнорировать собственное безумие.

Делаю глубокий вдох и вглядываюсь в монитор. На старом пузатом экране вниз бегут бесконечные зелёные столбцы цифр. Не слева направо, как обычный текст, а именно столбцами. Сверху вниз. Бесконечный водопад из чисел.

Самое жуткое — я ПОНИМАЮ, что они значат. Сознание само, без моего ведома, вычленяет из этих цифровых струй смысл. Я просто расшифровываю столбец, вбиваю готовый ответ в специальное окошко в правом нижнем углу, жму «Отправить» — и перехожу к следующему.

Зачем? Без понятия. Что это за данные? Не имею представления. Мы просто выполняем эту странную работу. День за днём. Ночь за ночью.

В углу, возле торговых автоматов, Николай Петрович о чём-то шепчется с Еленой. Автоматы, к слову, давно не работают. Внутри лишь ржавые спирали и выцветшая наклейка с улыбающейся семьёй. Они там что-то рекламируют, какие-то газировки, но лица так выцвели, что выглядят как бледные маски.

Интересно, о чём болтают начальник и Елена? Они одновременно поворачиваются и смотрят прямо на меня.

Твою мать! Я опять сказал это вслух?!

Елена машет мне рукой и отворачивается. А вот Николай Петрович задерживает на мне тяжёлый, цепкий взгляд. Подозрительно так смотрит. Потом кладёт руку Елене на плечо — как-то слишком по-хозяйски, отчего во мне закипает злость, — и наконец переводит взгляд.

Я перебираю взглядом остальных. Оля опять ковыряет ногтем родинку на подбородке, которая с каждой сменой становится всё больше. Толик после разговора с шэфом остервенело лупит по клавишам. Игорь глубоко и вдохновенно ковыряет в носу. Миша залип на Олю.

А эта... как её? Новенькая — блондинка в углу, которая никогда не улыбается. На «А», кажется... А, нет, Люда.

Люда смотрит на меня. В упор. Так же пристально, как я только что разглядывал её.

Я нервно хихикаю и тут же ляпаю ладонью себе по губам. Выглядит наверняка по-идиотски. Я опускаю глаза на клавиатуру и делаю вид, что усердно набираю текст, хотя текущий столбец я ещё даже не разгадал. Косился на неё боковым зрением — всё равно смотрит.

И тут раздаётся звонок.

Тихий металлический гул, похожий на колокол в каком-нибудь затерянном в карельских лесах монастыре. Откуда у меня ассоциация с Карелией? Я там был? Да хрен его знает.

— Привет.

Я вдрагиваю и подпрыгиваю на стуле. За спиной стоит Люда.

— Ох... Привет, Лариса. — Блин! Какая Лариса?

— Ой, прости. Голова вообще не соображает. Люда, да?

Она слегка улыбается. Улыбка приятная, но в глазах какая-то тревога. Впрочем, кого тут винить? Я бы сам себя испугался.

— Простить за что? — тихо спрашивает она.

Да ё*б твою мать!

— Да ни за что, — быстро говорю я. — Как тебе работается? Новый коллектив, все дела?

Она слегка наклоняет голову, будто я спросил её, каково это — летать в космос на кастрюле.

— Нормально. Немного однообразно, но в целом нормально. А тебе как?

У меня мгновенно пересыхает во рту. Обычный с виду разговор, а меня колотит, как в лихорадке.

— Слушай... — почти до шёпота, понижает голос Люда. — Там в столовку кто-то пряники принёс. Пойдём, перекусишь?

— Пряники?

— Ну да. Мятные вроде. Пойдём?

— А... а чьи пряники? — заикаюсь я.

— А есть разница?

Я замираю. Есть разница? Какой вкус у пряников мне нравится? А какой я ненавижу? Это же важнейшие вопросы. У человека непременно должны быть ответы на подобные вещи! Но в моей голове лишь белый шум.

Люда медленно отступает на шаг. Улыбка сползает с её лица, остаётся только нескрываемый страх. Я опускаю взгляд и понимаю, почему она так испугалась: мои руки судорожно вздернуты вверх, словно я только что выиграл олимпийское золото, а пальцы скрючены.

Я медленно, с усилием опускаю затекшие руки.

— Да... Конечно. Пошли поедим пряников.

Все остальные уже в столовке. Это просто часть цеха, отгороженный офисными перегородками из серого ковролина.

— О, а вот и наш ударник труда! — ярко, почти визгливо кричит Николай Петрович. Столько фальшивой радости, что тошнота подступает к горлу. Он протягивает мне мятный пряник. Серая засохшая глазурь, запах химозы. — Держи, Борис. Вкуснотища!

— Спасибо, — говорю я и въедаюсь носом в пряник, судорожно вдыхая его запах.

Николай Петрович приподнимает бровь, ухмыляется и даёт один Люде:

— А это нашей новенькой. Надеюсь, ты любишь мятные пряники?

— Кто же их не любит, — отвечает Люда и мгновенно откусывает огромный кусок прямо вместе с прозрачным полиэтиленовым пакетиком, в который он был завёрнут.

Из уголка её рта торчит хрустящий край плёнки.

«По-моему, полиэтилен жрать не обязательно», — проносится в голове. Но я оглядываюсь... И вижу, что ВСЕ жуют пряники прямо с упаковкой. Толик, Оля, Миша. Они давятся, хрустят целлофаном, с трудом глотают.

— Не нравится вкус, Боря? — строго спрашивает начальник.

— Что вы, обожаю! — брякаю я и вгрызаюсь зубами в сухую массу, прокусывая плёнку.

Пластик режет десну, во рту появляется вкус крови и мятной эссенции. М-м-м, вкуснятина.

Доедаем в полной тишине, если не считать чавканья, сухого кашля и громких хлопков по спине, когда кто-то начинает задыхаться от застрявшего в горле полиэтилена.

Николай Петрович громко хлопает в ладоши:

— Так, орлы! Перерыв окончен, за работу!

Никто не спорит. Все молча проглатывают остатки целлофана и плетутся к своим столам. Люда идёт за мной.

— Можно вопрос? — шепчет она, когда мы подходим к моему компьютеру.

Я киваю:

— Да, давай.

— Я тут недавно... Скажи, ты хоть что-то понимаешь из того, что написано в этих столбцах? — Она тычет пальцем в экран.

— А нам и не надо понимать. Главное — поймать ритм, структуру и вбить результат.

— Но разве мы не должны знать, ЧТО мы отправляем? Откуда ты знаешь, что ответ правильный?

У меня нет на это ответа. Но признаться ей в этом нельзя.

— Ну... Просто знаем. Так надо.

Ей мой ответ не нравится. Я вижу это по тому, как сужаются её зрачки.

— Мне надо работать, — быстро говорю я и отворачиваюсь к экрану. — В следующий перерыв договорим.

Раздаётся второй звонок. Перерыв окончен. Я оглядываюсь, но Люда уже у своего стола.

До ЭТОГО остался всего час.

Надо сосредоточиться на цифрах, но вопрос Люды продолжает крутится в голове, как заведенная заводная игрушка: Откуда ты знаешь, что ответ правильный?

Я всматриваюсь в ряды цифр. Несколько секунд — и структура проявляется. Цифры складываются в узор. Я пальцами настукиваю текст в окошке:

«Волк чует дым. Пора резать скот».

Логично. Очевидно же! И откуда у Люды вообще возникают такие глупые сомнения?

Я щелкаю столбцы один за другим. Один, второй, третий, пятый. Мозг работает как пулемёт. Я отправляю одну гениальную расшифровку за другой. И с каждым нажатием на «Enter» я чувствую себя чуточку более живым. Я справляюсь! Я лучший работник в этом аду!

— Ты у нас просто звезда, Боря, — шепчет над ухом Николай Петрович, неожиданно загребая меня рукой за шею и прижимая к себе. — Но давай-ка ты будешь радоваться чуть потише? Только внутренний голос, Борис. Говори только про себя.

Мне даже не нужно обворачиваться, чтобы понять: сейчас весь цех смотрит на нас.

— Понял. Извините. Просто увлёкся.

— И правильно, Боря. Увлекаться надо. Но другие-то не такие вундеркинды, как ты. Им тишина нужна, чтобы сосредоточиться.

— Понял. Больше ни звука.

Он отпускает мою шею, берёт меня за плечи и разворачивает к себе лицом.

— Как ты, Борис? Только честно. А то у меня складывается ощущение, что ты сильно устал. А мне бы этого очень не хотелось. Не могу позволить себе потерять такого сотрудника.

Он отпускает одно плечо и крутит пальцем у виска.

— Понимаешь, о чём я?

Я понятия не имею, о чём он. Он намекает, что я почти свихнулся? Или что я уже свихнулся? А что, если свихнулся он, а я один нормальный? А может, мы все тут психи? Вдруг прямо сейчас я лежу в дурке, в смирительной рубашке, а весь этот подвал — просто галлюцинация от аминазина?

Николай Петрович щёлкает пальцами прямо перед моим носом:

— Приём, Борис! Ты тут?

— Так точно, начальник! — громко рявкаю я и отдаю честь.

Начальник визирует мой салют своим ответным движением:

— Вот это настрой!

Он уходит, мурлыча под нос «Белые розы».

Цифры. Надо вернуться к цифрам. Я щелкаю ещё шесть столбцов подряд. Мысли несутся с бешеной скоростью. Ответ отправлен, ответ отправлен, ответ отправлен...

И тут снова звонок.

Один раз. Второй. Третий... Двенадцатый.

Полночь.

Внутри всё смерзается в ледяной ком. Мне хочется рухнуть на грязный пол, забиться под стол и закрыть голову руками. Я не выдержу ещё одну полночь. Она вытягивает из меня всё живое...

ОПЯТЬ НАЧАЛОСЬ!!!

По цеху проносится первый вопль. Я тут же вскидываю руки к голове, зажимаю уши и широко разеваю рот, копируя абсолютно каждого человека находящегося в этой комнате.

Они все стоят. Руки вцепилось в виски, рты широко раскрыты, истошно визжат.

Господи, их лица...

У Толика и Светы по щекам тёмными ручьями текут слёзы. Оля запрокинула голову так, будто пытается разглядеть потолок, которого в кромешной темноте подвала всё равно не видно. Игорь одной рукой сжимает ухо, а палец другой по самый корень загнал себе в ноздрю. Миша волчком кружится на месте, всё быстрее и быстрее. Он же сейчас упадёт и башку себе расшибёт!

А Люда... Люда стоит и смотрит прямо на меня.

Она тоже держится за голову. Тоже орет. Но я-то знаю.

Я-то притворяюсь!

Каждую проклятую ночь, ровно в 00:00 мои коллеги впадают в оцепенение от ужаса и орут ровно пять минут. Без прерывно.

Я не знаю, почему. Знаю лишь то, что это не них выбор, их что-то заставляет. Они заперты внутри своего кошмара. А я... Я просто подражаю им. Честно говоря, поорать в течение пяти минут — отличный способ снять стресс, но я делаю это сознательно. А они — нет.

Раньше, во время этого ритуала я пытался подойти к ним и заговорить. Но они реагировали на меня, как это сделала бы бетонная стена. Орущая бетонная стена.

Люда всё ещё смотрит на меня. Я добавляю в свой крик немного хрипоты и надрыва, чтобы пустить слюну для реалистичности. А где Николай Петрович? Его никогда нет в цеху во время «крика». Наверное, закрывается в каморке и заталкивает себе в уши пряники.

Осталась пара минут. Я научился чувствовать время. Горло уже жжёт так, будто я наглотался уксуса. Голосовые связки вот-вот порвутся.

Одна минута. Боль становится невыносимой. Мы орём, орём, орём...

Звонок.

Все в ту же секунду замолкают.

Все, кроме меня. Я, как всегда, опаздываю ровно на полсекунды и заттыкаюсь чуть позже остальных. Раньше никто этого не замечал.

Люда медленно опускает руки. Её плечи распрямляются, а взгляд становится острым, цепким. Это не та реакция, которая должна быть!

У всех остальных наступает вторая фаза. Толик, Света и остальные стоят с закрытыми глазами, а их тела начинают судорожно трястись. Мелкая, непрекращающаяся дрожь, похожая на эпилептический приступ.

Я пытаюсь немного попотрястись для вида, но изобразить полноценный судорожный приступ у меня никогда не получалось. Координации не хватает. Я теряю равновесие, больно ударяюсь бедром о край стола, чуть не сбиваю клавиатуру, пытаюсь изобразить какое-то убогий танцевальный «шаг» и просто замираю, тяжело дыша.

Люда не трясётся. И она не сводит с меня глаз.

А потом, так же внезапно, все «размораживаются».

Коллеги одновременно делают глубокий, жадный вдох, выдыхают и озираются вокруг с искренним, счастливым удивлением — будто только что проснулись в прекрасный солнечный день, а не торчат в вонючем подземном бункере.

— О, здорово, Мишань! — громко кричит Толик. — Ну как выходные? На дачу ездил?

— Да забей, опять пробки на Симферопольке! — смеётся Миша.

Они машут друг другу руками, болтают про какую-то поездку в Гагру, про футбольный матч... Они ничего не помнят. Смена «обнулилась». Память стирается каждые сутки в 00:05. Они снова бодры, свежи и уверены, что только что пришли на работу.

Боже, как же я им завидую. Это не сон, но это хоть какой-то отдых. А я не спал уже... вечность.

Люда идёт ко мне. От её прежней доброты не осталось и следа. На лице застыла суровая решимость. Она пробирается через толпу жизнерадостных идиотов, обсуждающих шашлыки.

Чёрт. Что ей надо? Я попался? Но на чём?! Я же просто пытаюсь выжить! Пожалуйста, обнулите меня тоже! Я хочу забыть!

Она уже в пяти шагах. Четыре. Три...

Из-за перегородки выныривает Николай Петрович. Своим фирменным доминантным движением он берет Люду за локоть и уводит в сторону обеденки. За серые перегородки.

Я больше не могу играть в прятки. Тихо, старательно улыбаясь и кивая всем подряд («Да-да, матч был отличный!»), я подкрадываюсь к тонкой стенке из ковролина и прижимаюсь к ней ухом.

— ...он держится тринадцать месяцев подряд! — слышится раздражённый голос Николая Петровича. — Пора его списывать!

— Ты видел его показатели? — резко отвечает Люда. — Чем дольше он остаётся в сознании, тем выше продуктивность!

— Да он не «в сознании»! Он свихнулся! Они все сходят с ума!

— Ты понимаешь, о чём я. Пока у него пропуск обнуления, его скорость обработки данных зашкаливает. Он даже не понимает, что делает, а точность — девяносто девять процентов!

— Он сорвётся! Помнишь, что случилось с Потаповым из пятого сектора?

— Заткнись! — шипит Люда. — Потапов тряпка. Нечего было ставить его на объект. Подсознательная продуктивность — это будущее, Николай. Я уже отправила отчёт руководству.

— Раньше времени! Зачем?!

— Тринадцать месяцев — не «раньше времени». Я наблюдала за ним лично. Да, он теряет связь с реальностью. И что? Они все рано или поздно выгорают. Так выжмем из него всё, пока он не умер. Выжечь и заменить, Николай. Выжечь и заменить.

В животе у меня всё скручивается в тугой узел. Мне срочно нужно в туалет.

Я отскакиваю от стены и бегу в угол, где стоит одинокая пластиковая кабина биотуалета. Изнутри несёт химией и старой мочой. Я заскакиваю внутрь, закрываю щеколду и сползаю по стенке.

Меня судорожно трясёт. Выжечь и заменить. Они делают это специально. Они не дают мне обнулиться, чтобы выжимать из моего сходящего с ума мозга эти долбаные цифры...

Я делаю несколько судорожных вдохов, едва не задыхаясь от вони, умываю лицо остатками мыльной пены из рукомойника (воду приходится накачивать ногой через педаль, так что смыть пену толком не получается) и вываливаюсь наружу.

И тут же наталкиваюсь на Николая Петровича и Люду.

— О, Борис, — улыбается начальник. — Всё в порядке?

— Да... — заикаюсь я. — Просто... освобождал место для новых пряников.

Сука. Зачем я это сказал?! Пряники были до обнуления! Новая смена ничего не может знать про пряники!

Николай Петрович и Люда переглядываются.

— Я зайду? — сухо спрашивает Люда, кивая на кабинку.

— Да, конечно, — я отступаю.

Она заходит внутрь. Николай Петрович берёт меня за локоть и медленно ведёт к моем столу.

— Знаешь, Боря... Мы очень довольны твоими результатами.

— Спасибо. Я стараюсь.

— Ты делаешь великое дело. И мы надеемся, что ты продолжишь в том же духе.

— Я тоже надеюсь.

Разговор вроде нормальный, но у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Так что если у тебя возникнут... какие-то странные мысли, или в голове станет не совсем спокойно — ты же мне скажешь, правда?

— Конечно, Николай Петрович. Вы же знаете.

— Знаю ли я, Борис? Знаю ли?..

Ой-ой. Всё плохо.

Я пытаюсь изобразить жизнерадостную улыбку, и поджимаю большущий палец вверх:

— Я коллективист, начальник! Готов выложиться на все сто процентов!

Он молча смотрит на меня.

— А насчёт «подсознательной продуктивности» не волнуйтесь! — ляпаю я, сияя от собственной «сообразительности». — Я полностью поддерживаю эту тему! Будущее за нами!

Всё. Победа.

Лицо Николая Петровича мгновенно теряет всю человечность. Вся его напускная доброта слетает, как сухая грязь. Перед моим столом стоит перекошенный от ярости, страшный человек.

— СУКА! — орет он так, что закладывает уши. — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ ЭТУ ФРАЗУ?! ТЫ ЧТО, ПОДСЛУШИВАЛ, ТВАРЬ?!

Дверь биотуалета с треском расхихикается, оттуда выбегает Люда:

— Что происходит, Николай?!

— ОН ВСЁ ЗНАЕТ! ОН ПОДСЛУШИВАЛ! Я ЖЕ ГОВОРИЛ ТЕБЕ, ЧТО КОНТРОЛИРУЮ СИТУАЦИЮ, А ТВОЁ ПРИСУТСТВИЕ ВСЁ ИСПОРТИТ!

В цеху воцаряется мёртвая тишина. Все сотрудники замирают и смотрят на нас.

Люда стремительно подбегает к нам, на ходу вытаскивая из кармана плоский чёрный прямоугольник. Концы пальцев узнают предмет быстрее, чем затуманенный мозг.

— Телефон! — радостно кричу я и хлопаю в ладоши. — Это же телефон!

Слово эхом разносится по цеху. «Телефон... телефон...» — шепчут коллеги, будто вспомнили забытое слово из детского садика.

Люда закатывает глаза, прижимая трубку к уху:

— Объект 645 скомпрометирован. Нужна полная зачистка. Повторяю, полная зачистка.

Она скидывает вызов и свирепо смотрит на начальника:

— Это твоя вина, Коля.

— Моя?! Да пошла ты в жoпy!

Они продолжают орать друг на друга, шагая к гладкой бетонной стене. Вдруг часть стены с шипением уезжает в сторону, открывая тёмный коридор. Ух ты. Я и не знал, что там есть дверь.

Они проскакивают внутрь, и дверь резко закрывается.

Мы остаёмся одни.

— Ребят… а чё происходит-то? — растерянно спрашивает Толик, озираясь по сторонам.

Я поднимаю голову. Высоко под потолком, среди пыльных ламп, со скрежетом поворачиваются форсунки пожарной системы.

С шипением с потолка начинает литься тяжелый, удушливый дождь.

Холодные капли бьют по лицу, по плечам, заливают мониторы. Я слизываю каплю с губы.

Это не вода. Это керосин.

— О, гляньте, чё у меня есть! — весело кричит из угла Игорь, поднимая над головой найденную под столом зажигалку. Обычную, прозрачную, с полустертой этикеткой.

Он чиркает колесиком. Высекается сноп ярких, веселых искр.

Я закрываю глаза и наконец-то чувствую, что скоро высплюсь.