UnseenWorlds

Многие спрашивают — зачем нормальные люди идут работать в морг? Таскают холодных покойников. Я знаю зачем. Они приходят сюда за тишиной. Но не такой, что бывает в библиотеке или в парке на рассвете, когда весь город ещё спит. Они приходят сюда за «конечной тишиной». Такой, какая наступает, когда все вопросы заданы, и получен последний ответ.

Здесь не надо на что-то надеяться. Не надо рвать последние жилы. Даже чувствовать не надо. В этом месте всё уже кончилось. И в этом есть какой-то честный — мёртвый покой.

Зовут меня Филин. Мне 42, и я устал. Устал от мира, где все чего-то хотят, куда-то бегут, что-то доказывают.  А у меня здесь все иначе. И задача противоположная. Она совсем простая: принять тех, кто уже отбегался. Оформить, положить в холодильник и дождаться конца смены. За три года я полюбил эту простоту. Гул старых компрессоров для меня теперь как колыбельная.

***

Та ночь была как сотни других. За окном шёл дождь, где-то там, в мире живых, по мокрому асфальту шинами шуршат машины. Я сидел в своей каморке, пил остывший чифир и читал помятую книжку. Около часа ночи привезли «новенькую». Из труповозки вывалились два хмурых мужика. Это была утопленница, личность не установлена. Дальше всё прошло по стандартной процедуре: я расписался в бумагах, они свалили.

Сдернул мокрую простыню с каталки. Молодая, лет 25, может чуть старше. Темные волосы прилипли ко лбу, на теле — простенькое ситцевое платье. Лицо бледное, восковое. На нём ни страха, ни боли — только удивление. Будто спросила что-то важное, а ответа так и не дождалась.

Я работал на автомате. Бирку на лодыжку. Запись в журнал. Номер семь. Я не смотрел на нее как на человека. Это было тело. Объект. Инвентарная единица. Закатил каталку в холодильное отделение, открыл седьмую ячейку. Пахнуло стылым, стерильным воздухом. Переложил её, захлопнул тяжелую стальную дверцу. Щелчок замка. Всё.

Вернулся к чаю, но читать уже не мог. Её лицо всё время стояло перед глазами. Это глупое, детское удивление. Я разозлился на себя. Нельзя впускать это в голову. Нельзя! Иначе вся «моя тишина», всё зачем я сюда пришёл — рассыплется в прах. Заставил себя уткнуться в книгу.

Прошел час. Дождь стих. И в тишине я услышал это.

Тихий стук. Будто тихонько стукнули пальцем по металлу.

Тук. И тишина.

Я замер. Сидел не шевелясь, превратившись в одно огромное сплошное ухо. Минута, две... Ничего. Выдохнул. Показалось.

И снова.

Тук-тук.

Уже настойчивее. Со стороны холодильных камер. Ячейка номер семь?

Странно, но я не испугался. Это было какое-то другое чувство. Нарушили мой порядок. Словно сбой в системе там, где сбоев быть не должно и не может по определению. Кто-то пытался ломать «мою тишину».

Я медленно встал, взял со стола тяжелую связку ключей — просто чтобы что-то сжать в руке. Подошел к двери в хранилище, толкнул её. Тусклая лампа выхватывала из полумрака ряды стальных дверец. Все закрыты.

Пошел вдоль ряда. Первая, вторая, третья... Седьмая. Дверь заперта. Но пока я пялился на нее, снова почувствовал стук — прямо под рукой. Слабая вибрация металла. Я отказывался это принимать. Может, посмертный спазм мышц? Газы выходят? Знал про такое, но чтобы так ритмично?

Вставил ключ. Повернул. Замок щелкнул. Потянул дверцу на себя.

Она лежала так же, как я ее оставил. На спине, руки по швам. Но глаза теперь были открыты. Она смотрела в потолок. А потом... медленно, с видимым усилием, повернула голову и посмотрела на меня.

В её глазах не было ни жизни, ни смерти. Только вода. Будто вся река, вся её тёмная, холодная глубина отразилась в зрачках.

Её губы едва шевельнулись. Звук был не громче шороха, но я его хорошо расслышал.

— Пить.

Всего одно слово.

В этот момент моя философия рухнула. Вся броня цинизма, «мой покой» — всё разлетелось к чертям. Потому что передо мной был не труп и не живой человек. Лишь чья-то жажда. Последняя, отчаянная, неутолимая жажда.

Я ни о чём не думал. Молча вернулся в каморку, налил воды из чайника в свою щербатую кружку. Руки не дрожали. Я был абсолютно спокоен. Спокойствием человека, который летит с крыши девятиэтажки и знает, что асфальт уже совсем близко.

Вернулся к ней, приподнял голову. Тяжелая, ледяная, как мокрый камень. Поднес кружку к губам. Она пила. Мелкими, жадными глотками, проливая воду на себя. Я смотрел, как струйки бегут по подбородку, по шее, исчезают в мокром вороте платья. Она выпила всё, до последней капли.

Когда я убрал кружку, она закрыла глаза. Просто закрыла, как человек, который смертельно устал. Голова снова легла мне на руку. Я осторожно опустил её обратно на холодный металл.

И всё. Она больше не двигалась, не дышала. Она снова стала телом, объектом, инвентарной единицей. Но что-то в ней изменилось. Я посмотрел на её лицо. Удивление исчезло. Вместо него был покой. Покой того, кто очень долго ждал и, наконец, получил свой ответ.

Я простоял рядом с ней до самого утра. Ни о чем не думал. Просто смотрел и слушал. Но это была уже другая тишина. Не мёртвая. В ней появилось что-то хрупкое.

Утром пришёл мой сменщик.

— Ну как дежурство, Филин? Всё тихо?

Я посмотрел на него, потом на закрытую дверцу седьмой ячейки.

— Да. Сегодня удивительно, по-особенному, тихо.

Я вышел на улицу. Солнце резануло по глазам. Мир шумел, бежал, жил, и впервые за три года мне не хотелось от него спрятаться. Я не знаю, что это было.

И никогда не узнаю.

Достал из закромов несколько историй от медиков. Тема заезженная, но интересная. Те, кто работает в реанимации часто говорят — атеистов и скептиков тут не остается уже через пару лет дежурств.

Дальше со слов очевидцев.

История первая: Гости в изоляторе

Я врач с приличным стажем работы и скажу вам на полном серьёзе: те, кто много лет проработал в реанимации, в «тот свет» не просто верят — они в его существовании нисколечки не сомневаются.

Я и сам пять лет отработал в реанимационном отделении одной городской больницы. Насмотрелся на всякое, но вот именно этот случай, навсегда остался в памяти.

Поступила к нам женщина в тяжелейшем состоянии. Жуткое ДТП, машина «всмятку». Хирурги над ней несколько суток колдовали, буквально по кусочкам собрали. Сделали просто невозможное, но она впала в кому. Положили её в отдельный бокс, там в двери ещё такое смотровое окошко было, чтобы тот, кто на посту, мог приглядывать, не заходя внутрь.

И вот иду я ночью по коридору мимо этого бокса. Глянул мельком в окошко и замер. В палате, прямо у койки, стоят двое: взрослый мужчина и пацанёнок лет девяти. И что сразу в глаза бросилось — они были в обычной «гражданке», никаких халатов, не бахил.

Я тут же на пост к дежурному метнулся: «Вы кого это в бокс к тяжелой пустили среди ночи?». Тот на меня как на идиота смотрит: «Никого не пускали, посещения строго запрещены, реанимация же». Залетаю обратно в палату — пусто. Никого! Исчезли и пары минут не прошло. А ведь из палаты только один выход — мимо меня в коридор.

Сдал смену, а на следующий день медсестра, которая меня подменяла, вся бледная рассказывает: она тоже видела эту парочку. Стояли и не отрывая взгляд смотрели на пациентку.

Позже выяснилось. В аварии она в машине находилась не одна. Её муж и сын погибли на месте. Когда женщина пошла на поправку и пришла в сознание, она как-то показала мне своё семейное фото. На нем были они — тот самый мужчина и мальчик. Я их как увидел, у меня в животе всё спазмом скрутило. И самое жуткое, ей ещё тогда не сказали, что её родных уже нет.

История вторая: Смех в пустом коридоре

Моя мама до самой пенсии в реанимации работала. Рассказывала разные жуткие истории.

Как-то раз дежурила она ночью. Сидит у себя в ординаторской, заполняет журнал. Спокойная ночь, в коридорах приглушённый свет. И вдруг она отчетливо слышит: детский смех. Несколько ребячьих голосов, звонкие такие, будто мелюзга в догонялки играет, носится по отделению.

Мама тут бросилась угомонит нарушителей спокойствия. А там никого. Пустой коридор, лампы мигают тусклым светом. Вернулась к себе. Через полчаса — опять то же самое. Топот детских ножек и хихиканье прямо за дверью. В ту ночь это повторилось ещё дважды.

А еще у них там была палата, которую под комнату отдыха для персонала переделали. Те, кто работал давно, туда старались лишний раз не соваться. Мама говорила, бывает заходишь — а на койке дед сидит. Обычный такой дедок, в майке-алкоголичке. Сидит молча, смотрит в одну точку, на тебя ноль внимания. Моргнешь — а его и нет. Опытные врачи к этому привыкли, даже не обращали внимания уже, а вот молодежь частенько увольнялась после первой же смены.

История третья: Сущность на тумбочке

Дело было в середине девяностых, самый разгар безнадёги. Я тогда медбратом подрабатывал, ЭКГ снимал. Было мне лет двадцать, о мистике вообще в то время не думал.

Захожу в палату к «лежачему» деду, надо кардиограмму сделать. Вижу — дед совсем плохой, буквально на глазах Богу душу отдает. Вызвал дежурного, реаниматолога, начали откачивать. Я на подхвате суечусь.

И тут вдруг чувствую — откуда-то сверху будто ледяным сквозняком потянуло. Воздух в комнате стал плотным, вязким, и появилось четкое ощущение, что за нами наблюдают. Прямо сверху кто-то на нас со злобой смотрит. У меня руки сами собой опустились, и в голове четкая мысль, будто не моя: «Всё, остановись! Бесполезно».

В ту же секунду врач остановил реанимацию. Зафиксировали смерть.

Я пошел в сестринскую, перекурил, пару часов подремал. Просыпаюсь, иду обратно в ту палату забрать аппарат. И чуть не рухнул. Ноги ватные стали, к полу присохли.

На тумбочке у кровати, где покойный дед лежал, сидит чёрт. Натуральный, как с лубка. Ростом с полметра, шерсть свалявшаяся, рога, копыта. И рыло свиное, влажное от пота. Сидит и на меня пялится красными глазёнками. Расстояние до него — метра полтора. Я хочу закричать, а горло спазмом перехватило, только сип идёт. Зажмурился изо всех сил, сквозь зубы прошипел: «Сгинь, нечисть!».

Открываю глаза — никого. Пустая тумбочка.

Вот такие вот истории. Хотите верьте, хотите нет.

Тихая и ясная ночь опустилась на дом Смирновых. В зале, где они по вечера собирались всей семьей смотреть телевизор, теперь все место занимал гроб, обитый красной тканью. В комнате царил полумрак — горели только толстые церковные свечи. Внутри лежал глава семейства, Виктор. В своем единственном приличном костюме, который надевал всего два раза: на свадьбу, да и вот... теперь. Лицо его, раньше такое веселое и теплое, стало восковым. Совсем чужим.

Дети его, Светлана и Данила, сами уговорили мать оставить гроб дома на ночь.

— Так положено, мам, — грустно сказала Света. — Пусть папа с домом простится.

Мать, черная от горя, возражать не стала, но сама оставаться здесь не могла. Ушла ночевать к соседке — слишком боязно находиться под одной крышей с покойником. Светлана с Даней остались одни. Совсем вымотались предпохоронной суетой. Рано легли, но уснуть никак не получалось.

Ровно в полночь снизу раздались шаги. Тяжелые, размеренные. Из коридора, что вел прямо в зал.

— Это кот, наверное, — прошептал Данила. И почувствовал, как в горле совсем пересохло.

Света повернулась к нему, её испуганные глаза блестели в темноте:

— Какой ещё кот? Барсика же машина сбила. Да и какой кот так ходит.

Данила побелел. Шаги тихо приближались. Топ. Топ.

Собрав последние остатки смелости, парень поднялся и приоткрыл дверь спальни. В коридоре было пусто. Лунный свет падал сквозь тюль, отбрасывая на обои кривые, ломаные тени. Шаги стихли.

— Наверное показалось, — облегчённо выдохнул он.

Но по спине пробежал мерзкий холодок. Вдвоем они медленно двинулись к залу.

Дверь была слегка приоткрыта. Света толкнула её. Свечи уже почти догорели.

Гроб... гроб стоял пустой!

Света взвизгнула, зажимая рот рукой. Данила стоял рядом и мелко дрожал. Не сговариваясь, они рванули на улицу. Прямо в ночь.

Они нашли его под старой яблоней, у забора. Отец сидел на лавке, спиной к ним, опустив вниз тяжелую голову, руки лежали на коленях. Он часто там курил, думал о чем-то своем.

— Папа? — сипло окликнула его Света.

Он ничего не ответил. Данила тихо двинулся к нему, тронул за плечо. Ледяное. Твердое, как мороженое мясо.

Медленно, отец встал. Не говоря ни слова, развернулся и побрел обратно в дом. Дверь за ним с тяжелым стуком захлопнулась.

Брат с сестрой так и остались до утра на улице, трясясь от ужаса. Лишь когда совсем рассвело, они осмелились зайти внутрь. Отец снова лежал в гробу. Как будто и не было ничего ночью. Руки сложены на груди. Правда лицо его теперь было спокойное и умиротворённое. Казалось, будто он просто прилег отдохнуть.

Позже батюшка в церкви сказал им: «Есть вещи, дети, которые нам знать не дано».

Виктора, как и положено, отпели. И с тех пор больше ничего не происходило.

Те, кто по долгу службы постоянно находятся рядом со смертью, рано или поздно сталкиваются с такой жестью, которую никакой логикой не перешибить. Это, как правило, люди тертые, циничные, с железной психикой. Но даже у них иногда сдают нервы от вещей, которые иначе как чертовщиной не назовешь.

Вот вам, несколько историй от них.

***

У меня близкий друг "потомственный мент". И отец его и дед верой и правдой в органах оттрубили.

Он тогда только-только на службу поступил в ППС. Как-то на смене падает им вызов: шум, крики, вроде как драка в одной из квартир. Приезжают. Дверь открывают торчки, причем в таком неадеквате, что еле на ногах стоят. Внутри — классический притон: срач, вонь немытых тел, бутылки, шприцы.

Напарники орущую в квартире музыку вырубили, начали оформлять протокол. В квартире повисла гробовая тишина. Только слышно, как ручка по бумаге шкрябает. И тут кореш мой слышит: где-то вдалеке ребенок плачет. Тихо так, жалобно. Сначала не придал этому значения — мало ли, у соседей за стенкой проснулся. Стены-то в панельках картонные, слышно все.

Проходит время, а плач все не утихает. Монотонный такой, бесконечный. Обычно родители уже успокоили бы, а тут — никакой от них реакции. Он прислушался, толкает напарника: «Слышь, че там ребенок так долго надрывается?» Тот глаза на него выпучил, головой мотает — ничего не слышу, мол. А у кореша уже в ушах звенит от этого плача. Нервы сдали, пошел искать источник звука.

Прошелся по комнатам — звук вроде как с балкона идет. Вышел на балкон — никого. А плач продолжается, уже просто давит на мозги. Решил шмон устроить капитальный. Открывает старый советский шифоньер, а там, внизу, какой-то сверток тряпья лежит. Разворачивает — а там новорожденный. Синий уже. Давно мертвый.

Оказалось, хозяйка хаты прямо там, находясь в угаре, и родила. Сожитель ребенка в ведре утопил, чтоб не мешал им бухать, а тельце временно в шкаф кинули, типа потом выбросим.

Друг мой в мистику никогда не верил, но после той ночи серьезнее к таким вещам относиться начал. Говорит, это душа неупокоенная кричала. Хотя, может, просто ментовская чуйка сработала.

***

Но бывает и так, что на «адресе» тебя будто кто-то за руку ведет. Ощущение такое, будто в затылок кто-то дышит.

Был вызов на «висельника». Все уже давно оформили, труповозку ждут. Менты курят на лестнице, собираются сваливать. И тут один опытный опер, старый волк, спрашивает мать того, кто в петлю залез:

— А где жена его? Ребенок где?

Мать, вся в слезах, отвечает:

— Внук у второй бабушки, а невестка не знаю где. В командировку вроде уехала.

Опер тут же почувствовал, что не может сейчас уйти. Будто ноги к полу приросли. Пошел он снова по квартире бродить. Заходит на кухню — и чувствует: всё, приехали! Воздух тяжелый, и страх необъяснимый накатывает. Вышел в коридор — сразу отпустило. Зашел обратно — опять накрывает. И кажется будто кто-то невидимый в углу кухни стоит.

Тут его взгляд падает на плиту. Вроде чистая, давно не включали. Он дверцу духовки дернул... А там на противне печень и сердце запеченные лежат.

Он к холодильнику кинулся. Открывает — а там, на полке, голова женская лежит! Как потом, оказалось — это его жена.

Остальные части тела позже нашли в сарае на даче. Интуиция это или мистика какая — решайте сами.

***

Подруга работает экспертом-криминалистом. Рассказывала один случай: вызов на суицид, мужик повесился. Она приехала, делает свою работу, щелкает затвором, фиксирует тело, обстановку. Тут к ней подходит какой-то бледный паренек, то ли сосед просто любопытный, то ли просто мимокрокодил, и лыбится:

— Сфоткай меня, а? - говорит. — Ну пожалуйста.

Она на него огрызнулась:

— Ты как здесь оказался? Иди отсюда, не мешай работать.

Свернулась и уехала.

Вечером того же дня — новый вызов. Приезжает, а там труп. И она в это покойнике с ходу узнает того самого паренька. Все же добился он своей цели. Сфотографировала она его, правда уже для протокола.

Жутко до дрожи.

***

Тетка моего друга — судья со стажем, женщина очень серьезная, немногословная. Но на одной семейной посиделке, после третьей рюмки, рассказала, что в здании суда по ночам творится всякая дичь. Охрана и дежурные постоянно слышат звуки заседаний в пустых, темных залах. Голоса, стук молотка, шаги. Привыкли уже, говорят, к подобной «работе».

В больницах та же история. Я когда в реанимации дежурил, по ночам постоянно слышал шаркающие шаги в коридоре, у поста медсестры. Выглядываешь — никого, лампы гудят, все пациенты по койкам лежат, под аппаратами. Неуютно в такие моменты, мягко говоря.

Но самое страшное место, как сестра говорит (а у нее, между прочим, 35 лет стажа по больницам), — это не морг и не онкология. Это детская реанимация. Она оттуда ушла, не выдержала. Говорит, по ночам там постоянно топот маленьких ножек слышен.

Дети, обычно, умирают страшно. Был случай: привезли пацана последняя стадия рака, родители его — алкашня конченая, довели ребенка. Он умер той же ночью. И после этого медсестры постоянно видели его призрак или слышали, как он бегает, смеется или тоскливо плачет. Сестра после этого случая выгорела, уволилась к чертям. Недавно встретила бывшую коллегу, та говорит: «А пацан тот до сих пор там бродит».

Вообще, глядя на то, как умирают дети, волей-неволей начинаешь задавать вопросы. За что им это? Почему одни рождаются у любящих людей, а другие — у биомусора, который их бьет, морит голодом или убивает? Есть теория, что это души сами выбирают таких родителей. Типа, старая, опытная душа выбирает короткую, полную боли жизнь, чтобы экстерном отработать карму и закрыть свой цикл.

Кто его знает, но звучит очень жутко.

***

А вот вам история про то, как ребенок родителей звал.

Семья ехала на юга, отдыхать дикарями. Трасса, жара, вокруг — бескрайние поля подсолнухов. Жена вдруг мужу говорит: «Тормози, в туалет хочу, совсем сил нет».

Остановились. Она отошла в лесополосу, в кустики. Глядит — а в траве сверток грязный. Разворачивает — младенец. Живой, но слабый совсем, даже пищать уже не может.

Понятное дело, схватили его, погнали в ближайшую больницу. Полицейские потом искали, чей он, да так и не нашли концов — видимо, кто-то из проезжих выбросил, как какой-то не нужный мусор. Пара эта следила за судьбой пацана, а потом его усыновила.

Самое интересное: жена потом мужу призналась. Она в туалет-то не особо хотела. Просто ей показалось, будто кто-то заплакал и позвал ее. Четко так.

Сейчас этот найденыш уже вырос. Хотите верьте, хотите нет.

***

И напоследок, похожая тема.

Знаю одну семью. Они долго детей завести не могли. Потом родился долгожданный первенец — девочка. Души они в ней не чаяли.

Когда ей было 15, произошла трагедия — ее насмерть сбил автобус, прямо на глазах у матери. Думали, бедная женщина умом тронется.

Прошло время. Жизнь какая-никакая наладилась, завели они собаку, чтоб в пустом доме не так тоскливо было.

И вот, зимний вечер, частный сектор, снег валит. Собака внезапно начала в дверь ломиться, скулить. Хозяйка выпустила ее во двор. Псина подбежала к воротам и давай лаять, рыть под ними, пытается на улицу вырваться.

Женщина накинула пуховик, взяла поводок, вышла. Темно, фонари еле светят. Собака тянет ее к сугробу у обочины и начинает яростно рыть снег. Хозяйка подошла, смотрит — а там одеяло. Разрыла — а в нем младенец! Девочка новорожденная, снегом припорошенная.

Схватила она ее за пазуху, побежала в дом. Скорая, полиция, все дела. Девочка выжила, здоровая оказалась.

Они ее удочерили. Назвали Снежаной. Ей сейчас уже тридцать лет.

Вот и думайте, совпадение это или их погибшая дочка вернулась.