UnseenWorlds

Прошлое, настоящее, будущее...

Меня зовут Яков или просто — Ян. Старинное имя для очень старого человека, если слово «человек» еще применимо к тому, чем я стал. Сотни лет прошли с тех пор, как я в последний раз ел хлеб, ходил под дневным светом или замечал новую морщину на своем лице.

Я прошел долгий путь и многое видел, но по-прежнему считаю себя верующим. Хотя называть себя «верующим упырем» — звучит глупо. Я встречал много религий. Люди гордо называли себя православными, католиками, буддистами, поклонялись деревьям или далеким звездам.

Но, несмотря на громкие слова о вере, я всегда вижу, чему на самом деле поклоняется человек. То, чего он жаждет больше всего, и есть его настоящий бог. Для одних это деньги. Для других — земля, должности, слава или чье-то тело рядом, детский смех в квартире, уютная жена под боком или девка, привязанная к кровати.

У меня же, совсем другая религия. Мой бог — время. Раньше оно было моим хозяином, пока я не сделал его своим рабом. А когда порабощаешь своего бога, это приводит к тяжелым, очень страшным последствиям. Всё началось с гуано. Да, вы не ослышались. Всё началось с обычного дерьма.

Шел 1853 год, я получил под командование торговую шхуну от одной конторы. Начинал я на восточных рубежах империи простым матросом, потом выбился в помощники и жаждал доказать, что гожусь в капитаны.

Мне казалось, что родина зря теряла время, позволяя британцам и прочим проходимцам монополизировать добычу птичьего помета. На тысячах скалистых островов веками копились горы навоза морских птиц и летучих мышей.

Тот, кто доберется до этих скал, мог прорубиться через слои серо-белой массы, забить трюмы и продать груз за огромные деньги. И у нас и в Европе земледельцы поняли, что лучшего удобрения не сыщешь, и оно стало дороже золота.

Мы называли это «белым золотом». До меня дошел слух о нетронутой скале на юге, покрытой пятнадцати аршинным слоем помета, и я приказал немедленно отчаливать, решив во что бы то ни стало водрузить там флаг. Мы шли через шторма, цинга убила четверых, команда, эти неблагодарные скоты, выла из-за тухлой еды.

Мы подошли к цели вечером. Густая мгла накрыла море, серо-зеленая в угасающем свете, как прокисший гороховый суп.

— Господи, ну и вонь, — сказал мой старпом, Логинов.

— Это запах белого золота, — воодушевлённо ответил я, доставая табакерку. — Мы близко.

Логинов влажно кашлянул:

— Опасно близко. Надо лечь в дрейф до рассвета, капитан.

Я зацепил щепоть табака, запрокинул голову и вдохнул, морщась от смеси перца и едкого аммиачного запаха, витающего в воздухе.

— Чушь! — рявкнул я, захлопывая коробочку. — Каждая минута простоя — шанс, что какой-нибудь англичанин воткнет свой флаг в мой остров. Идем вперед!

— Слушаюсь, но...

Я подавил чих и сделал резкий жест — держите курс. Я найду эту кучу дерьма еще до того, как на небе вспыхнут звезды.

Помяните мое слово, я был прав! Едва пробили склянки, мои глаза различили в серебристой мути очертания огромного склона.

— Ха! Вдохните этот смрад! — крикнул я с носа, уперевшись сапогами в скользкую палубу и нависая над водой. — Я же говорил, мы рядом.

Позади меня охнул старпом:

— Слишком рядом! Боже, капитан, мы сядем на мель!

Едва он это сказал, киль скрежетнул о риф. Корпус застонал, судно дернулось. Меня швырнуло вперед, перебросило через борт в соленую мглу.

Но я не упал в воду и не разбился о камни. Я с мокрым шлепком врезался спиной в склон из гниющей жижи. Воздух выбило из легких, руки и ноги увязли в чавкающей грязи. Когда я попытался вздохнуть, резкий смрад обжёг горло, и меня вывернуло.

Я попытался сесть, но приклеился намертво, полуутопленный в клейком помете, покрывающем узкую полоску берега. Проклятье! Подняв глаза, я увидел, как шхуна кренится, мачты качаются, слышался треск дерева, звон цепей и грубая ругань матросов.

Сквозь шум я услышал голос Логинова:

— Капитан! Где он? Кто-нибудь его видит?

— Я здесь, идиот! — крикнул я. — Бросай веревку!

Прошла минута, прежде чем судно осело, и старпом появился на носу.

— Слава богу. Вы ранены?

— Веревку! Живее!

— Лёшка разбил голову о лебедку, плох совсем...

— Плевать на него! Веревку мне и флаг для этого проклятого берега. Быстрее, пока не потеряли еще одну лишнюю минуту.

Пока идиоты на корабле возились, я снова попытался выбраться, но вонючая жижа не отпускала.

Откинувшись в грязь, я сдержал позыв рвоты. И тут я услышал их. Шорох, треск и тихий писк тысячи тварей. Звук шел с острова за моей спиной. Извернув шею, чтобы вдавить затылок глубже в дерьмо, я посмотрел назад и увидел перевернутый силуэт холма.

То, что я принял за далекую вершину, оказалось ближе и меньше. Ветер разогнал туман. Полная луна вышла из-за туч и залила все мертвенным синим светом. Лучи блестели на тумане, на жирной поверхности помета и на мокром черном провале в склоне.

Пещера? Да, это была она. Из ее глубин нарастало чириканье и шуршание.

— Логинов, ты там?

Маленькая темная тень вылетела из зева пещеры, закручиваясь спиралью. Я сглотнул, наблюдая, как она исчезает в тумане. Из темной дыры в скале поднялся гул, похожий на ветер.

Затем — хор из роя визжащих маленьких глоток. И шум крыльев. О боже! Летучие мыши хлынули наружу. Огромная туча яростного движения закрыла луну, бесконечный поток тварей рвался в ночь. Свежий помет дождем сыпался вокруг, я закричал, но мой голос утонул в грохоте крыльев и треске парусины на шхуне.

Острая боль в правой руке заставила меня дернуться. Я увидел мышь, вцепившуюся когтями в рукав, она кусала мое запястье снова и снова, вонзая свои мелкие, острые как брива зубы. Я пытался освободить руку. Но тут другая тварь села мне на лицо, впившись когтями в губу и прокусив щеку.

Я зарычал, мотая головой. Еще больше мышей село на грудь, на колени, две запутались в волосах. Я озверел. Выставив челюсть, я рванулся вперед. Тварь на моем лице качнулась прямо мне в рот, и я с хрустом перекусил ее хрупкое мохнатое тело, почувствовав вкус мускусной кожи и металлической крови.

Выплюнув ошметки, я завыл окровавленным ртом:

— Веревку, вы, бесполезные куски мяса! Вытащите меня из этого ада!

Я не помню, как меня подняли, затащили на борт и отнесли в капитанскую каюту. Следующее, что я помню — я лежу на койке, тяжело дышу, кожа липкая от маслянистого пота.

Луч солнца разрезал пыльный воздух, ослепительно яркий, приносящий глазам невыносимую боль.

— Свет... — прошипел я, в горле пересохло.

— Очнулись, — сказал Логинов. — Слава те господи. Мы уж боялись. Все хорошо, капитан.

— Вы проспали пять вахт. Мы идем домой. И трюм забит под завязку. Чувствуете запах? Вонь жуткая стоит, и жара. Хоть бы тучи нагнало.

Моя правая рука молниеносно вылетела из-под одеяла и схватила его за воротник. Логинов успел только ахнуть.

— Убери свет.

— А, хорошо. Не волнуйтесь.

Он вырвался и тут же потянулся к иллюминаторам. Моя рука по прежнему оставалась вытянутой. Когда ослепляющий свет исчез, я снова смог видеть. Я изменился. Рука стала бледно-серой, как тот помет на острове. Пальцы истончились, только кожа да кости, ногти стали длинными и толстыми. Неужели прошло всего пять дней? Казалось, я вечность дрейфовал в холодной тьме.

— Так лучше?

Я со стоном рухнул обратно на подушку. Логинов вернулся к койке, сел на стул и положил руку мне на ногу через пропотевшее одеяло.

— Лёшка помер три дня назад. Уже пятый. Все ради кучи этого чертова дерьма. И еще месяц пути. Надеюсь, оно того стоит.

В темноте я разглядел его лицо. Без света я видел гораздо лучше. Кожа на его жирном лице была красной. Я видел каждую вену и капилляр под поверхностью, они влажно пульсировали. Живот скрутило в спазме. Я сглотнул слюну.

— Погоди, — прохрипел я. — Ты сказал, трюм полон?

— Почти. Можно было еще немного взять.

Он приложил ладонь к моему лбу.

— Боже, да вы холодный как лед. Скажу юнге принести одеял.

Из горла вырвался рык.

— Не надо одеял! Мне нужно... Что мне нужно?

Я попытался сесть, но был слишком слаб. Голод. Голод и... жажда.

— Вина, может? Красного.

Старпом прищурился в темноте, глянул на шкаф.

— Есть ящик мадеры.

Желудок сжался спазмом. Мой взгляд сфокусировался на его шее. Под кожей и жиром я увидел артерии. Кровь неслась вверх и вниз, как живой прилив. Уши заложило. Я услышал это. Размеренный стук сердца, шум красных рек в его плоти. Ноздри раздулись. Я почуял запах. Сладкий, густой, пьянящий.

Логинов повернулся ко мне, моргнул и отшатнулся.

— Господи, ваши зубы... И глаза...

Дикая энергия прильнула к мышцам. Губы растянулись в оскале. Я прыгнул, сбив его на пол. Он открыл рот, чтобы закричать, но я вонзил зубы в его шею. Быстро, жестко. Я не думал, зачем я это делаю, работал только инстинкт.

Клыки пробили яремную вену с легким хлопком. Я присосался к ране, глотая хлещущее красное тепло. Так много прекрасной крови! Я набивал брюхо глоток за глотком. Логинов слабо выдохнул и затих подо мной. Я сосал, пока поток не ослаб, потом перехватил поудобнее и прокусил глубже, добравшись до сонной артерии.

Когда сердце остановилось, вкус крови тут же испортился. Скис. Я отполз от тела, тяжело дыша. Лицо и грудь в крови, живот раздут, как у беременной девки. Я закрыл глаза и вытер рот рукавом. Я никогда прежде не испытывал такой прилив сил. И такой дикий восторг.

Пока внутри меня все переваривалось и трансформировалось, я заметил еще одну перемену. Не физическую, а духовную. Время. Раньше оно утекало, как песок, насмехаясь над моими планами. Ограниченный ресурс. Но теперь... Теперь оно было похоже на океан. Бесконечный, бушующий штормами, багровый. И он был моим!

Все, что нужно — делать то, что я сделал с бедным Логиновым. Немного подпитки кровью — и океан времени принадлежит мне, а не я ему.

Так они меня и нашли. Раздувшегося, как клещ, хихикающего в углу каюты.

Двое матросов с ножами и пистолетами. Я убил их быстро, тихо, не пролив ни капли мимо рта. Юнга, заглянувший позже, завизжал и захлопнул дверь. Я остался в темноте.

В порт мы вернулись, как и сказал Логинов, через месяц. Оставшаяся команда сбежала, едва коснувшись ногами берега и тут же доложила всё властям. К ночи на пирсе меня ждал полк солдат и артиллерия. К тому времени я уже знал, что мое тело не стареет, что я быстр и силен. Но против сотен мушкетов и десятков пушек? Риск того не стоил.

Я сдался.

Суд был скорым. Меня заковали в тяжелые цепи и бросили в самый сырой подвал крепости, заживо гнить. Поначалу мне было плевать. Там было полно крыс, мышей, иногда заползали змеи. Кровь этих тварей, конечно, не сравнить с человеческой, но она поддерживала жизнь и дала мне время изучить себя.

Я слышал легенды о вампирах — жаждущих крови и насилия. Но, оказалось — это лишь сопутствующий фактор. Главное — бессмертие!

Шли годы. В сыром каземате я дрейфовал в океане времени. Мое спокойствие сменилось яростью. Мне нужно было наружу. Забавно: получив вечность, я стал нетерпеливым как никогда.

Столько всего можно сделать, захватить, присвоить.

Однажды ночью мне удалось схватить проходившего мимо охранника. Наполнив живот его кровью, я вернул силу, вынес дверь и разорвал всех, кто стоял на моём пути. Я снова начал путешествовать, избегая солнца. Я не понимал, почему свет стал для меня сравним с ядом. Но это была ничтожная плата за бесконечную власть.

Я вернулся к делам. В моих руках было всё время мира.

Век, другой... Они пролетали, как летучие мыши в ночи.

***

Раннее утро, часа за два до проклятого рассвета. 2025 год. Москва. Я возвращался к своему небоскрёбу после деловой встречи. Водитель открыл дверь. Мои уши резанул пьяный смех. Молодая пара, спотыкаясь, брела мимо стеклянных дверей офиса.

Я вышел на тротуар. Раздражение вибрировало в каждой клеточке. Девушку только что вырвало прямо на колеса моего «Ауруса». Парень, поддерживавший ее, повернулся и посмотрел на меня расширенными зрачками красных, от веществ, глаз.

— Ох... ты ж... Это реально он!

Он выпрямился, пошатнулся и преградил мне путь. Девка осталась стонать над лужей. Я остановился. Охрана дернулась, но я махнул рукой.

— Чем могу помочь, юноша?

— Вы Ян... Ян Петрович. Легенда. Тот самый. «Ночной решала». Охренеть! Я ваш фанат, в натуре.

Я смотрел на его красное лицо, считая пульс. 140 ударов. Коктейль веществ в крови портил запах. Но группа была четвертая положительная, редкий винтаж.

— Вы реально вдохновляете. Меня зовут Стас. То, как вы подмяли все эти оборонные контракты, а потом зашли во власть... Гениально! И как вы валюту шортите... Жестко. Мощные ходы. Можно спросить?

Он наклонился, сухо сглотнув.

— В чем секрет?

Я улыбнулся.

— Секрет? Хм. Ну, вот эти часы у вас на руке. «Ролекс», если не ошибаюсь. Сколько отдали? Миллиона полтора?

Стас ухмыльнулся:

— Больше. Тут бриллианты, кастом.

— А вы знаете, что за сутки они могут убежать вперёд на две секунды?

— Чего?

— Мои часы, — я поднял руку, — выглядят скромнее. «Ситизен». Стоили копейки. Но они отстают не больше чем на секунду в год. Понимаете?

Парень прищурился, кивнул, потом сказал:

— Не-а.

Я выдохнул.

— Секрет в том, чтобы ценить точность и долговечность. И всегда смотреть на конечную цель.

Стас закивал:

— Понял. А какая у вас цель? Какая цифра?

Я наклонился ближе:

— Вечность.

— О! Уважаю, — он так ничего и не понял. — Кстати, — Стас откашлялся. — У меня есть темка. Крипта, новый токен. Улетит в космос. Биткойн отдыхает!

Я потянул носом воздух.

— Любопытно. Может, поднимемся в пентхаус, обсудим?

— Реально? Блин, конечно!

Он запрыгал на месте.

— А подруга?

— Она будет в порядке.

Девка уже отключилась в своей блевотине. Охранник шепнул мне: «А с этой что?»

— Эту в утиль.

Лифт медленно поднимался вверх. Я смотрел на город.

— Знаешь, где родина биржи? Амстердам. Торговля обещаниями завтрашнего успеха. Способ обмануть время.

Стас шмыгал носом.

— Ага, точно. Так вот, этот токен...

— Капитал, с которого я начал, — продолжал я, совсем его не слушая, — был заработан на перевозке живого товара. Рабов.

— Оу. Ну, сейчас так не говорят. Типа, эксплуатация.

Я положил руку ему на плечо.

— Кандалам на их ногах было все равно, как это называть.

Двери открылись. Мы вошли в мой кабинет, темный и просторный.

— Рабство никуда не делось, Стас. Просто мы стали чуточку умнее. Мы платим работникам, а потом они несут эти деньги в наши магазины, отдают их за наши продукты, живут в наших квартирах. Мы забираем всё обратно. Замкнутый круг. Раб слишком устал, чтобы бунтовать. Идеальная схема.

— Круто, — сказал гость, нервно озираясь. — А че свет не включите? У вас глаза как-то... красным отсвечивают.

Я смотрел на него и поражался глубине его тупости.

— Мне скучно, Стас. Какой смысл лезть по лестнице вверх, если ты уже на крыше?

Стас потел. Пульс 170.

— Ну, может, вам в отпуск надо? Семью там...

— Семья была. Жена — жуткая женщина, я тебе скажу. И дочь — вся в мать. О, кстати!

Я нажал кнопку. Жалюзи открылись, впуская свет ночного города. Стас увидел то, что таилось в углу.

На больничной койке лежало голое, сморщенное тело, прикованное цепями. Кожа да кости, повсюду пролежни.

— Что это за хрень?!

— Моя семья. Последняя из рода. Пора бы ей уже сдохнуть.

Я подошел и провел длинным, острым как бритва ногтем, по ее щеке.

— Мои потомки всегда были жадными и бесполезными. А я не люблю делиться ни с кем делиться.

Я посмотрел на Стаса.

— Их кровь даже пить нельзя. Воняет. Как инцест. А вот твоя пахнет очень аппетитно.

— Так это... ваша жена?

— Пра-пра-пра... внучка.

— Ясно. Я, пожалуй, пойду.

Он дернулся к двери.

— Нет, мой мальчик. Настало время пить!

Одним резким движением я перерезал ему горло. Слуга, выскользнувший из темноты подхватил обмякшее тело и подставил графин.

Позже я сидел в кресле, мягко болтая красную жидкость в стакане. Вкус действительно был неплох, хоть и подпорчен наркотой. Город за окном шумел. Машины, люди, миллионы бьющихся сердец.

Все это было предсказуемо и скучно. И так медленно.

Я смотрел на звезды. Говорят, на скорости света время меняется. Нет. Время вечно. Меняется только вселенная вокруг. Если разогнаться, можно смотреть на мир в перемотке.

И у меня были деньги, чтобы построить такой корабль.

Я поднял бокал к звездам.

— Будем!

Я закрыл жалюзи. Солнце скоро взойдет.

***

Год 98781-й. Я снова капитан.

Теперь мое судно — черный клык длиной в сто миль, летящий сквозь пустоту. Корпус из алмаза, внутри — город-муравейник. Миллион человек, выведенных специально для меня. Мой скот. Моя пища.

Они живут в бетонных кавернах, молятся мне и верят, что быть съеденным — это высшая цель. У них нет болезней, нет врагов. Сытая жизнь перед смертью.

Я сижу на троне внутри двигателя. Реактор требует топлива, и я кормлю его своей вечностью, подключая свои кишки к машине. Это ускоряет нас.

Но в глубине своей мертвой души — я устал.

Сегодня все закончилось. Заурчало в животе. Жрица в красном привела мой обед. Девочка в белом.

Я облизнулся. Редкая кровь. Золотистая, с минералами.

— Подставь шею, — сказала жрица.

— Хорошо, — пропищала девочка.

Я посмотрел на нее. Не на вены, а на её лицо.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Жрица вздрогнула. Я никогда прежде не говорил с едой.

— Милантрикс.

— Странное имя. Иди сюда, сядь на колени.

Она покорно забралась. Потрогала мое лицо.

— Вы грустный, хозяин.

— Грустный?

— Да. Моя кровь плохая?

— Нет, кровь отличная.

— Тогда что не так?

В голове стоял туман.

— Давай пройдемся.

Мы шли по коридору.

— Корабль не упадет без вас?

— Нет, автопилот справится. Мы идем к Земле. Знаешь что-нибудь про Землю?

— Там родилось Солнце.

— Да. Солнце... Я давно его не видел. Оно меня убивает. Почему? Я так и не узнал. Свет других звезд мне не вредит. Только наше, родное солнце.

Мы вышли в парк внутри корабля. Там был бассейн.

— Я люблю плавать, — сказала девочка.

— Плавать? Куда?

— Никуда. Просто в воде.

— А цель какая?

— Не знаю. Просто плавать.

— И тебе этого достаточно?

Она не поняла вопроса.

— Вы же хозяин. Вы старый, вы все знаете.

— Я не старый... Хотя нет. Я очень старый.

Я сел у воды. Сто тысяч лет. Триллионы моментов. А эта девочка счастлива просто так.

Мудрец отдал бы все за час такого покоя.

Я посмотрел на нее.

— Пора.

Я прокусил свое запястье. Капли моей крови упали на пол. Они были похожи на ртуть и пахли временем.

— Пей, дитя.

Она испугалась, но я сам прижал рану к ее губам. Она глотнула.

— Молодец. Может, ты найдешь этому дару лучшее применение.

Ее сердце забилось бешено, потом остановилось. Она упала. Люди вокруг смотрели, удивленно и одновременно с испугом.

Вдруг ее тело выгнулось. Изо рта хлынул фонтан золотой крови. Она вскочила, ёе глаза, как и мои, теперь горели красным светом.

Я улыбнулся и пошел прочь.

Сзади раздался треск разрываемой плоти и крики. Новая хищница начала свою охоту. Она была быстрой.

Я дошел до кормы, вошел в смотровую комнату. Крики за дверью стихли. Я сел в кресло.

Вот мы и в конце пути. Меня зовут Ян. И моя история на этом закончена.

Я нажимаю кнопку. Огромное окно открывается.

И вот он — ответ.

Знаете, кому первому поклонялись люди? Солнцу! Оно дарило время. Восходы и закаты. Порядок из хаоса.

Древние были правы. Солнце достойно молитвы. Не потому, что оно дарует жизнь. А потому, что оно заходит. Оно приносит конец. Финал. Вечный сон.

Это и есть милосердие.

Я закрываю глаза, когда свет касается моей кожи. Я чувствую, как болезнь внутри меня лопается и шипит. Каждое мгновение боли сжигает тело. Я горю быстро и жарко.

О да, великая звезда. Забери свое время обратно. Выпей меня до дна.

До последней капли вечности. Моего срока вечности.

Чайник щелкнул, вырубая кнопку. Вода в нём постепенно перестала клокотать.

Я посмотрел на часы — старые, советские «Янтарь», купленные на барахолке у метро. Стрелки замерли на 19:15. Опаздывает. Ненавижу, когда опаздывают. Это ломает весь мой ритуал.

На столе уже всё готово. Две чашки — фарфор, ЛФЗ, «Кобальтовая сетка». Сахар-рафинад в вазочке, лимон, нарезанный тонкими, почти прозрачными кружками. И заварник. Моя гордость. Я ненавижу пыль в пакетиках, которую в офисах хлебают. Я предпочитаю настоящий сбор. Чабрец, иван-чай, немного зверобоя и пара секретных ингредиентов, которые я беру у одного проверенного человека. Запах такой, что перебивает даже затхлость этого полуподвального помещения.

Я арендую кабинет на первом этаже. Окна с решетками выходят во двор-колодец.

19:20.

Я потянулся к планшету, чтобы проверить анкету пациента. Странно. Экран моргнул, приложение «ПроДокторов» открылось, но слот записи на 19:00 был пуст. Чисто. Белое поле. Сбой? Я обновил страницу. Ничего. Полез в базу данных клиники — файл стерт. Ни имени, ни анамнеза, ни телефона. Будто я сам себе этот прием выдумал.

В этот момент в дверь постучали. Не в дверь даже, а в дверной косяк. Тяжелый, глухой звук.

— Войдите, — сказал я, откладывая в сторону планшет.

Дверь скрипнула, и проем заполнился человеком. Нет, это был не человек, это был шкаф, на который натянули кожаный плащ. Рост под два метра, плечи такие, что ему боком заходить пришлось. Лысый череп блестит под лампой дневного света, густая чёрная борода.

— Доктор Остроумов? — голос у него оказался на удивление мягким, почти бархатным для таких габаритов. Диссонанс жуткий.

— Проходите, присаживайтесь. Вы...

— Глеб. Можно просто Глеб.

Он плюхнулся на диван. Пружины жалобно взвизгнули. Я сел напротив, в свое кресло. Нас разделял журнальный столик с чаем.

— Глеб, у нас небольшая техническая накладка. Ваша анкета куда-то исчезла. Напомните, с чем пришли?

Он ухмыльнулся. Улыбка вышла кривой, недоброй.

— А я знаю, док. Это я её удалил.

— Простите?

— Я работаю в сфере IT. Безопасность баз данных, все дела. Ну и подчищаю за собой цифровые следы. Давняя привычка.

Он развалился на диване, закинув ногу на ногу. Грязь с его ботинок ошметками посыпалась на мой ковер. Меня передернуло от брезгливости, но я промолчал.

— Хорошо, Глеб. Допустим. И зачем такие сложности?

— Чтобы никто не знал, что я здесь.

Он смотрел на меня в упор. Глаза у него были... обычные. Серые, водянистые.

— Ладно. Тогда начнем с чистого листа. Что вас беспокоит?

— Отец, — он хмыкнул. — Вернее, воспоминания об отце. Классика, да? Все проблемы из детства.

Я потянулся к заварнику.

— Чай будете? Особый сбор. Успокаивает.

— Не откажусь. В горле пересохло.

Я налил ему полную чашку темной, густой жидкости. Себе тоже плеснул. Глеб взял чашку своей огромной лапищей, но пить не стал. Понюхал.

— Травами пахнет. Как в деревне.

— Рассказывайте про отца, Глеб.

Он поставил чашку обратно.

— У папы был гараж. Знаете, такие гаражные кооперативы, где мужики по выходным оттягиваются? Вот там мы и жили практически. Мать свалила, когда мне пять было. Отец любил кино. У него был видик, «Электроника», и одна кассета. «Терминатор 2». В переводе Володарского. Знаете этот гундявый голос?

— Допустим.

— Мы смотрели его каждый вечер. Три раза подряд. На третий раз я должен был дублировать текст. Слово в слово. Если сбивался — батя доставал ремень. Но это была только разминка. Самое веселье начиналось, если я лажал на четвертом просмотре.

— Четвертом?

— Ага. К этому времени батя обычно уже был «теплый». И приводил гостей. Тетку какую-нибудь. С вокзала или из тех, что у ларька трутся.

В кабинете повисла тишина. Я чувствовал, как напрягаются мышцы шеи.

— И что происходило дальше? — спросил я, стараясь, чтобы голос был ровным.

Глеб наклонился вперед. Его вгляд стал острым. Глаза заблестели, как у хищника.

— Знаете игру «Твистер»? Клеенка такая, с кружочками. Левая нога на красное, правая рука на зеленое. У отца была своя версия. Он расстилал на бетонном полу в гараже старый советский ковер. Знаете, такой красный, с узорами. И мы играли. Только вместо рулетки он крутил крутил нож. Куда острие покажет — туда и ставим конечность.

Он замолчал, разглядывая свои руки. Костяшки были сбиты, шрамы белели на темной коже.

— Но это была не просто игра на гибкость, док. Тетка всегда была связана скотчем и рот заклеен. Она мычала, дергалась. А папа давал мне в руки топор. Туристический такой, с прорезиненной ручкой. «Правая рука на зеленое!» — орал в истерике он. И я должен был...

Он сделал рубящее движение рукой. Резкое, короткое.

— Отсечь лишнее. Чтобы она вписалась в узор ковра. Понимаете?

Меня замутило. Не от страха, а от какой-то брезгливой гадливости. Я видел таких типов. Они приходят, вываливают на тебя свою грязь, а потом идут домой спокойно спать, пока ты пьешь корвалол.

— Вы убивали этих женщин? — прямо спросил я.

Глеб рассмеялся. Смех был больше похож на кашель курильщика.

— Я? Нет. Я просто играл. Отец говорил, что это тренировка. Что я должен быть жестким. «Мир — это огромная помойка, Глеб, — говорил он. — Либо ты режешь, либо тебя». Потом он их... утилизировал. В смотровой яме. Там у него было всё оборудовано. Известь, кислота.

— И вы молчали?

— А кому говорить? Ментам? Батя по пятницам с участковым водку пил.

Он наконец взял чашку и сделал глоток. Я внимательно следил за его кадыком. Вверх-вниз.

— Вкусно, — сказал он, облизывая губы. — Реально вкусно. Сладковатый только.

— Мед, — соврал я. — Так зачем вы пришли ко мне, Глеб? Исповедаться? Так я не священник.

— Не. Исповедь — это для слабаков. Я пришел восстановить справедливость.

Он снова отхлебнул. На этот раз больше. Половину чашки махом.

— Какую справедливость?

— Отца посадили, когда мне восемнадцать стукнуло. Кто-то все-таки стуканул. В тюрьме он попал к психологу. Тюремному мозгоправу. И тот его «вылечил». Батя, видете ли, вдруг осознал свою вину. Раскаялся. Стал письма мне строчить, сопливые такие. «Прости, сынок, я был чудовищем». Тьфу!

Глеб сжал чашку так, что фарфор жалобно хрустнул.

— Вы, мозгоправы, ломаете людей. Делаете их мягкими. Отец повесился в камере. От стыда, видите ли.

— И вы вините в этом врачей?

— Я виню систему. И я её чищу. Как чищу базу данных на работе. Удаляю вирусы.

Он посмотрел на меня, и в этот момент я понял: он не просто псих. Он пришел «вершить справедливость».

— Я нашел вас через тот же сервис, док. Посмотрел ваши отзывы. «Помогает справиться с травмой», «Меняет жизнь к лучшему». Вы уродуете людей. А я возвращаю их к заводским настройкам. В состояние фарша.

Глеб попытался встать, но его повело. Он качнулся и тяжело рухнул обратно на диван.

— Что за... — он тряхнул головой, словно пытаясь отогнать муху. — Че ты мне налил, сука?

— Чай, — спокойно ответил я, беря в руки свою чашку. — Чабрец, иван-чай. И курареподобный миорелаксант. Дозировка лошадиная, как раз под ваши габариты.

Глаза Глеба округлились. Он попытался поднять руку, чтобы схватить меня за горло, но конечность дернулась и безвольно упала на колено.

— Знаешь, Глеб, — я встал и подошел к двери, поворачивая замок на два оборота. Щелк-щелк. — Ты очень удачно зашёл. И еще удачнее удалил свою анкету. И запись о приеме. И, я надеюсь, ты почистил историю геолокации в телефоне? Ты же профи.

Глеб в ответ только захрипел. Язык уже не слушался его, превратившись в ватный ком во рту. Он мог только мычать и вращать глазами. В них наконец-то появился страх. Настоящий, животный, без всякой мистики. Страх скотины на бойне.

— Ты конечно думал, что только ты тут охотник? Санитар леса? — я усмехнулся, доставая из нижнего ящика стола рулон плотного полиэтилена и набор хирургических скальпелей. — Ошибочка вышла.

Я подошел к нему вплотную. Он сидел, скособочившись, слюна текла по подбородку. Тело парализовано, но мозг-то все осознает. Все чувствует.

— Я ведь тоже не люблю, когда опаздывают. У меня чёткий график. А теперь придется возиться с тобой всю ночь. Хорошо хоть соседи сверху съехали, никто не услышит, как я буду работать пилой.

Я расстелил пленку перед диваном.

— Кстати, про твоего отца и ковер... Интересная концепция. Творческая. Я обычно просто разбираю на запчасти, чисто анатомический интерес. Но сегодня... — я посмотрел на узор ковра под ногами. — Сегодня можно и поиграть. Правая рука на красное, говоришь?

Глеб попытался дернуться, но дрогнуло только веко.

— Спасибо за идею, Глеб. И за то, что файлы удалил. Теперь тебя здесь никогда не было.

Я выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. Тени в углах стали гуще.

— Ну что, приступим к игре?

Я всегда считал себя человеком приземленным, в мистику не верил, церковь не посещал. Но одна история заставила меня пересмотреть свои взгляды, переобуться в воздухе, как это актуально сейчас говорить. И признать, что в нашем мире есть вещи, с которыми лучше никогда не сталкиваться.

Это было зимой, мороз за минус двадцать пять. Окна моей съемной квартиры — в старом двухэтажном бараке, который строили пленные немцы, — изнутри покрывались толстой коркой льда. Я ходил по дому в двух свитерах, грелся чаем. В углу стоял масляный обогреватель, которого едва хватало на одну маленькую комнатушку. Моей девушке приходилось каждое утро пробираться к остановке через сугробы, а я работал из дома в небольшой компании штатным программистом. Переехать мы не могли: я только устроился на работу и платил за заочное обучение, поэтому эта дыра была нашим единственным вариантом.

В ту ночь я засиделся за работой и пошел на кухню сделать кофе. Погода за окном совсем разбушевалсь: было слышно, как воет ветер в вентиляции, снег с силой хлестал по стеклу окна. Уличные фонари снова не горели, лишь одинокий плафон, прямо у моего подъезда, был единственным островком света.

В его грязном желтом свете я заметил маленькую тощую фигуру. Рассмотреть ее детально не удалось, но в голове мелькнула дикая мысль: неужели кто-то выгнал ребенка на улицу в такую погоду?

Фигура юркнула в черноту подъезда. Дверь внизу не запиралась — магнитный замок с мясом вырвали какие-то алкаши еще год назад, заходи кто хочешь. Снизу донеслись быстрые шлепающие звуки: будто босой бежит по ледяному бетону.

Босиком, зимой, в неотапливаемом подъезде.

Внутри проснулось и медленно разрасталось дурное предчувствие. Не выпуская горячую кружку, я подошел к входной двери. Не успел я прильнуть к глазку, как раздался стук.

Стучали негромко. Если бы я сейчас не стоял вплотную к двери, вряд ли бы его услышал.

— Кто там?

— Дяденька, пустите, мне холодно, — раздался из коридора жалобный детский голос. — Пустите, дяденька.

— А что ты делаешь тут в такое время? — спросил я.

Где-то внутри меня проснулся родительский инстинкт, который робко требовал открыть замок, но шестное чувство остановило руку на полпути.

— Дяденька, пустите, мне холодно, — повторил голос ту же фразу.

— А родители твои где? — я положил ладонь на задвижку, сжимая ключи в другой руке.

— Дяденька, пустите, мне холодно.

Теперь голос показался мне странным. Какой-то плоский, не человеческий.

— Я впущу тебя, — сказал я после небольшой паузы. — Но только если ответишь на вопросы.

Я чувствовал себя последней мразью, торгуясь с замерзающим ребенком, но мое нутро сжималось от страха. С той стороны двери повисла тишина, и эта тишина пугала больше, чем странный голос.

Я тихонько придвинулся к глазку. На площадке действительно стоял ребенок, замотанный в какое-то грязное тряпье, с посиневшими голыми ногами. С виду обычный мальчик, но что-то было не так. Присмотревшись, я понял: он не дышал! В ледяном подъезде изо рта живого человека должен идти пар, но здесь воздух никто не выдыхал.

Я в ужасе отшатнулся, и в этот момент в дверь прилетел удар такой силы, что содрогнулись стены. Никакой ребенок на свете не мог так ударить. От второго удара металл двери прогнулся внутрь. От третьего с лязгом лопнула верхняя петля. Четвертый удар вывернул замок вместе с куском косяка.

Я рухнул на пол, закрыв голову руками, и начал шептать какие-то обрывки молитв. Краем глаза я видел, как старый крестик над дверью, оставшийся от прежних хозяев, медленно сползает набок. От ужаса я не мог пошевелиться, надеясь лишь на то, что соседи услышат грохот и поспешат на помощь. Но никто не вышел.

Дверь наконец слетела с петель. За мгновение до того, как потерять сознание, я увидел его на пороге. Покрытый коркой льда ребенок, его белесые глаза светились тусклым, голубоватым светом. Он хотел войти, но какая-то невидимая преграда держала его у порога. Потом наступила темнота.

Очнулся я уже в больнице. Врачи зафиксировали сотрясение и множественные ушибы — меня придавило дверью. Полиции я соврал про взломщиков. Мне наложили гипс и выписали. Квартиру опечатали, так что пришлось съезжать, чему я был только рад.

Возвращаться туда не хотелось. И я отчаянно мечтал стереть эту ночь из памяти. Вещи помогал сносить сосед из квартиры напротив — хмурый, крепкий мужичок.

— Неужели вы ничего не слышали и не видели? — спросил его я.

Сосед посмотрел на меня испуганным взглядом.

— Слышали, конечно, — неохотно ответил он. — Мы и полицию хотели вызвать. Но он бы к тебе все равно не зашел, если бы ты не пригласил. А дверь он выломал в первый раз за все эти годы.

— Вы видели его раньше? — у меня пересохло в горле.

Мужик тяжело вздохнул.

— В соседнем доме жила семья. Женщина помешалась на том, что у нее родится девочка, но родилась двойня. Девочка умерла при родах, остался пацан. Мать совсем умом тронулась, возненавидела сына, считала его во всем виноватым. Отец сдал её в психиатрическую клинику, сам растил парня, но без особой любви.

А потом мать вернулась.

Сосед закурил, руки у него дрожали.

— В одну морозную ночь мальчишку нашли мертвым у нашего подъезда. Лежал в сугробе босой, синюшный весь. Оказалось, мать выгнала его, а отец не стал мешать. Видимо пацан ходил по дворам, искал помощи, но все уже спали. Родители его до суда не дожили. Эта руки на себя наложила, а папашу нашли мертвым на пороге — кто-то воткнул ему дверной ключ в глаз.

Я слушал, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Вот с тех самых каждую зиму после двух ночи появляется. Если увидит, что не спишь — обязательно придет, стучаться будет. Тех, кто ему открывал, в лучшем случае в дурку увозили. Одна баба до сих пор в коме лежит. Но без приглашения он не заходит. Тебе повезло. Видимо, не в духе он был, раз дверь вынес.

К подъезду подъехало такси. Я стоял в грязной снежной каше, пытаясь переварить услышанное. Когда я садился в машину, сосед бросил напоследок:

— Хорошо, что не впустил. Как сможешь, поставь свечку за упокой. Сережа Меркулов его звали.

Я молча кивнул. Такси тронулось, и я попросил водителя ехать к церкви.

Молоток сорвался, и я со всей дури зарядил набалдашником по большому пальцу.

— Сука! — я отбросил инструмент, сорвал грязную верхонку и сунул палец в рот. Ощутив вкус потной ткани, соли и железа. Боль такая, что в глазах потемнело. Но сидеть и ныть некогда. Надо дошивать листы поликарбоната, причём быстро.

На горизонте небо уже стало окрашиваться в тошнотворные цвета, похожие на смесь ржавчины и гноя. Ветер гнал тучи оттуда — с района химических заводов. У меня было минут сорок, максимум час, пока не ливанёт. 16 листов, семь часов на крыше — и я закончил. Тело — как варёная макаронина, ноги сводит, но когда я посмотрел на закат под тяжелыми тучами, даже как-то восторженно осклалился. Красиво, если забыть, что это плывет смерть. Жидкая смерть.

Я сполз по шаткой лестнице. Вокруг моей дачи раньше был сосновый бор. Теперь — кладбище чёрных обрубков. Деревья, которые стояли по сто лет, перенесли все морозы и бури, погибли за пару месяцев, когда сюда явилась «жёлтая гибель». Кислота выедает всё органическое. Она воняет серой, она густая, как кисель, и она превращает жизнь в слизь.

Рядом с домом — сарай с инструментом и парник. Мой огород. Поликарбонат везде одинаковый, но парник я ещё в три слоя обмотал толстой плёнкой. Если протечёт в сарай — хрен с ним, молотки не сразу сгниют. Но если накроется парник — мне хана! В такой земле уже ничего не растёт. Только в закрытом грунте.

На полпути к дому я замер. Протёр глаза — думал, галлюцинации от усталости.

Белка. Настоящая, живая, рыжая белка на обугленном пне.

— Привет, красавица, — я присел на корточки, потёр пальцы. — Не бойся, я тебя не съем.

И это была правда. Жрать дикую живность — последнее дело, их и так почти не осталось. В мире и так дерьма хватает, зачем ещё добавлять.

— Уходить тебе надо, — я кивнул на тучу. — Прячься, сейчас начнёт припекать.

Белка дернула хвостом и исчезла в корнях. Я пошёл к крыльцу. Чтобы зайти в дом, пришлось возиться с зажимами на плёнке — я весь фасад закрыл полиэтиленом, потому что дерево под «дождём» превращается в труху. Залез внутрь, застегнулся. Глянул через мутный слой пластика — туча уже нависла над самым СНТ.

Пока разжигал буржуйку, за окном бахнуло так, что стёкла в рамах задрожали. Успел! В старом эмалированном чайнике заклокотала вода. Чай — роскошь, осталось всего две пачки, храню их как зеницу ока. Скоро придётся идти в город на вылазку.

Вспышка. Раз-и-два-и… Гром. Совсем близко. Уши заложило от перепада давления. Сейчас грозы не такие, как в детстве. Их можно сравнить с напалмом. Я залез под обеденный стол — старый, дубовый, ещё советский. Если крыша не выдержит, он хоть немного прикроет от капель.

Сидел там, дул на кружку с чаем. Наверху выло, гудело, будто по крыше товарняк едет. Казалось, дом сейчас просто сложится, как картонная коробка. Но листы держали. Ни одной капли на полу. Минут через двадцать рёв стих. Гроза ушла на восток, кошмарить тех, кто там ещё выжил.

Выживших мало. За последние три года я видел от силы человек восемь. Связь исчезла почти сразу — кабели сгнили, вышки посыпались. Сначала я слушал радио, но антенны «горят» на воздухе меньше чем за неделю. Так что я забил. В тишине даже спокойнее. Нет этого постоянного информационного шума, только мёртвый ветер.

Перед сном я проверил «сигналку» — пустые консервные банки на леске вокруг двери. В начале всей этой петрушки ко мне пытались залезть. Больше не пытаются. Мародёры быстро кончаются, когда кругом ни жратвы, ни чистой воды.

Утром проснулся, когда свет через слои плёнки сделал комнату похожей на дно мутного аквариума. Надо идти. Взял респиратор, натянул бахилы из ОЗК — на земле лужи, а «жёлтая» вода проедает подошву берцев за час.

Снаружи всё было в тумане. Ядовитые испарения поднимались от земли, как пар над болотом. Взглянул на пни — они стали ещё короче на пару сантиметров. Кислота пожирает даже мёртвое.

А потом я увидел белку. Вернее, то, что от неё осталось. Почти растворившийся скелет в паре метров от сарая. Видимо, не нашла нормального укрытия. В горле встал ком. Можно привыкнуть к «лужам смерти» и ржавому небу, но эта кучка костей меня добила.

— Какой же я дурак. Надо было тебя в дом затащить.

Мысленно помянул бедолагу и пошёл в сторону города. Раньше до него было минут сорок пешком. Теперь, через завалы и обрушившиеся эстакады — часа полтора. Все, что осталось от города — это серые руины и догнивающие остовы машин. Асфальт превратился в кашу. На месте моей любимой шашлычки теперь просто яма, полная мутной жижи.

В жиже что-то плавало. Я подошёл ближе. Человеческие кости. Белые, вытравленные кислотой до блеска. Если они ещё не рассыпались в пыль, значит, этот бедолага упал туда недавно. Может, вчера, во время грозы.

В животе неприятно заурчало. Я не один в этом районе. Огляделся, перехватил поудобнее топорик. В голове крутилась сцена: человек бежит в темноте, поскальзывается, летит в яму. Орёт, пока кислота не затекает в рот и не выжигает связки. А может, его кто-то толкнул?

Я прибавил шагу. Цель — старое здание ПТУ. Там были общаги, кухня, склады. Я там уже бывал, но глубоко не совался — здание едва держится. Но жрать хочется сильнее, чем жить в страхе.

В вестибюле ПТУ воняло.Чем-то знакомым. Кровью!

Свежей кровью. На полу — густые пятна, ещё даже не подсохли. Я замер, сжимая топорик. Чёрт с ней, со жратвой. Надо уходить.

Сверху посыпалась штукатурка. Потом — тихий хихикающий звук.

Я задрал голову. На втором этаже, на обвалившемся пролёте лестницы, сидели дети. Трое или четверо. Чумазые, в каких-то обносках, подбитых кусками плёнки.

— Эй, — я постарался, чтобы голос не дрожал. — Вы чьи? Взрослые есть?

Вместо ответа пацан лет десяти поднял обломок кирпича и швырнул в меня. Я едва успел отпрянуть.

— Ты чё творишь, мелкий?!

Они заулыбались. Зубы — их зубы были острые и неровные. Они переговаривались на какой-то жуткой смеси слов и гортанного рычания. У нисх свой язык. Дикари. Настоящие лесные черти, выросшие в этом аду.

Я обернулся к выходу и застыл. Дверь перекрыли ещё десяток мелких. У каждого в руках — арматура или заточка. У некоторых рюкзаки, обмотанные скотчем. Они умеют выживать под дождём.

— Слышьте, пацаны, мне проблемы не нужны, — я поднял руки, забыв, что в одной топорик.

Самый старший, лет четырнадцать, шагнул вперёд. Он рыкнул тонким, но злым голосом:

— Хавать… Хавать!

Он похлопал себя по животу и ткнул пальцем в мою сторону. Потом — на пятна крови на полу.

— Хавать! — подхватили остальные. — Хавать! Хавать!

Они начали скандировать это слово, притопывая в унисон ногами. Громче и громче. В небе снова бабахнуло — приближалась вторая волна грозы.

— Пацаны, дождь сейчас будет, — я попятился к окну. — Разойдёмся миром, а?

Старший осклабился и прыгнул на меня.

Всё произошло быстро. Рефлексы сработали раньше, чем я успел осознать, что рублю детей. Топорик вошёл в плечо старшего, когда тот замахнулся заточкой. Он пролетел мимо меня, упал на колени. Хлынула кровь — яркая, настоящая, не жёлтая.

Он попытался приставить отрубленную руку обратно к плечу. В глазах — непонимание и обида, как у ребёнка, сломавшего игрушку. А потом он просто ткнулся носом в бетон.

Секундная тишина. А потом они взревели плачем. Все разом. И бросились на меня.

Я работал топором, как заведенный. Не думал. Не смотрел в лица. Просто прорубал себе дорогу к окну.

Домой я шёл уже под ливнем. Одежда насквозь пропиталась чужой кровью, рюкзак за спиной казался неподъёмным. Я старался не думать о том, что там лежит. Я закрыл эти воспоминания в тёмный ящик сознания. Туда же, где лежат воспоминания об умирающей женщине, которая просила воды. О семье с мёртвым младенцем. Мы все просто хотим жить. А чтобы жить — надо есть.

На крыльце я вытряхнул из волос что-то твёрдое. Детский молочный зуб. Выбросил его в кусты и зашёл в дом.

Разделся догола, кинул одежду в таз с водой — может ещё отстираю. Хорошая ткань на вес золота.

Зайдя в сарай я услышал писк. Тонкий такой, из угла.

Среди кучи тряпья копошились они. Крошечные, слепые, рыжие. Бельчата. Та белка была их матерью. А теперь они остались совсем одни.

Я аккуратно завернул их в чистую ветошь и прижал к груди.