UnseenWorlds

Я занёс руку, чтобы постучать, но на полпути замер. Из-за дверного проёма открывался отличный вид: девчонка в тугих, обтягивающих джинсах наклонилась над кроватью, заправляя край покрывала под матрас. Я не стал торопиться. Постоял пару секунд, любуясь плавным изгибом бёдер, и только потом деликатно кашлянул и постучал по косяку.

Она резко выпрямилась, явно не ожидавшая гостей. Тяжёлый хвост чёрных как смоль волос хлестнул её по лопаткам, она обернулась и смерила меня удивлённым взглядом. Я попытался изобразить на лице подобие обаятельной улыбки — благо внешностью бог не обидел. Девчонка была чертовски хороша: смуглая кожа оттенка тростникового сахара, живые карие глаза. Кому-то идут узкие лица, но ей её широкие скулы придавали какой-то первобытный шарм.

На безымянном пальце нет кольца. Отлично.

— Да? — спросила она, разглядывая меня. В её голосе проскальзывали едва заметные южные, мягкие нотки, отчего она показалась мне ещё более притягательной.

— Я Артём, — представился я. — Меня назначили новым администратором на ресепшен. Татьяна Васильевна попросила, чтобы ты мне тут всё показала. Ну, как номер в порядок приводить, мало ли, вдруг подменять придётся.

— А-а, — протянула она и с её плеч будто спал груз напряжения. — Понятно. Ну заходи, раз пришёл. Покажу.

Звали её Кариной. За следующие пять минут она устроила мне настоящий мастер-класс по тому, что сама называла «марафетом на скорость».

— Всё, что нужно, есть на тележке в коридоре, — она кивнула в сторону забитой простынями и чистящими средствами каталки. — Четыреста тринадцатый сейчас на консервации, там постояльцев нет. Вот на нём и потренируйся. Как закончишь — позови, проверю.

— На консервации? — переспросил я.

— Кондиционер там сломался, мастер только к понедельнику будет. Так что комната пустует, для тренировки в самый раз. Держи.

Она протянула мне тяжеленный стальной ключ с фигурной бородкой. Никаких вам современных пластиковых карточек. Наша гостиница «Купеческий двор» занимала здание бывшего купеческого особняка позапрошлого века, так что антураж тут чтили свято.

— Спасибо, — Я поймал взгляд Карины, пытаясь затянуть паузу.

Она лишь досадливо поморщилась:

— Тебя за ручку проводить или сам дорогу найдёшь?

Я усмехнулся:

— Сам справлюсь.

Развернувшись, я направился к 413-му номеру. Коридоры здесь были узкими, не то что в безликих современных отелях. Стены цвета грязного мела, тёмно-серые панели понизу, белые двери. Через равные промежутки под потолком горели старомодные плафоны с лампами. Тяжёлая бордовая ковровая дорожка глушила шаги. Мне почему-то вспомнились старые советские санатории из детских кошмаров — за каждым поворотом которых тебя непременно ждёт какая-то жуть. Лифта в этом трёхэтажном крыле не было, но если бы он был, я бы не удивился, хлынь из его дверей бутафорская кровь.

Я вставил ключ в скважину номера, провернул его с тяжёлым сухим щелчком и шагнул в полумрак.

Пальцы потянулись к выключателю на стене, но неожиданно застыли. Мой взгляд упал на кровать.

Там кто-то лежал. На самом краю свернувшись калачиком под одеялом, уткнувшись головой в гору взбитых подушек.

— Ой, извините ради бога, — пробормотал я, убирая руку от выключателя. — Я думал, тут свободно...

Слова вдруг застряли где-то в горле. Мой взгляд намертво приковало к левой руке поверх одеяла, которая небрежно свисала с кровати.

Она была серо-синей, раздутой и разлагающейся. Пальцы походили на склизкие, покрытые плесенью сосиски.

Меня наотмашь шарахнуло чувством дежавю. Ноги сами понесли меня вперёд — точно так же, как это было две недели назад. В нос ударил густой, удушливый смрад. Так пахнут заваленные отходами мусорные баки, после недели июльской жары.

Я сделал ещё шаг, заходя со стороны изголовья, чтобы разглядеть лицо.

Разложившееся, оплывшее, сочащееся сукровицей лицо.

Лицо моей покойной бабушки.

Тот же колтун седых немытых волос. Та же засаленная ночная рубашка в мелкий голубой цветочек. Те же ввалившиеся, почерневшие щёки и усохшие губы, обнажившие десны. Полуприкрытые веки, из-под которых виднелись налитые кровью белки с тёмными полосами лопнувших сосудов.

Сердце сжалось в тиски, в груди стало горячо и тесно.

«Нет, только не опять», — взмолился я про себя. Я ведь думал, что всё закончилось. Что я переболел этим, оставил позади.

В правом кармане джинсов что-то резко нагрелось. Металлическая вещица, которую я таскал с собой с самого дня её похорон, сделалась почти обжигающей. Я зажмурился, изо всех сил вцепившись в мысли, которые я как заклинание твердил себе последнюю половину месяца:

Это не моя вина. Я не убивал её. Я не мог за ней круглосуточно следить. Она была упрямой старухой. Это не моя вина.

Надеялся открыть глаза и увидеть пустую комнату. Но когда я разомкнул веки, бабушка стояла прямо передо мной.

Стоило мне качнуться назад, как она подалась вперед. Из её приоткрытого рта вырывалось умоляющее бормотание, а безумные глаза буравили мои. Её поддавшее разложению лицо находилось в каких-то паре сантиметров от моего.

Я попятился, снёс спиной комод, заставив жалобно звякнуть стоящий на нём телевизор. Вещь в кармане вспыхнула нестерпимым жаром.

Окоченевший труп моей бабушки навалился на меня всей своей массой, стискивая в объятиях — точь-в-точь как при жизни, когда она встречала меня с электрички. Её нос уткнулся в мой. Но это было просто физически невозможно — я перерос её на голову ещё в девятом классе, но сейчас она казалась огромной. Я пытался вырваться, отвернуть голову, но тело словно сковало параличом.

Она прижалась своим лицом к моему. Подгнившие ткани её щек начали расползаться, обнажая желтоватые кости черепа. Вся эта склизкая, смердящая масса хлынула мне прямо в рот, забивая ноздри, заполняя гортань склизкой гнилью. Я пытался закричать, но вместо крика из горла вырвался лишь булькающий хрип. Лёгкие горели от нехватки воздуха. Паника затопила сознание, вытесняя последние крохи здравого смысла.

Рука сама собой — словно её направляла чужая, посторонняя воля — скользнула в правый карман джинсов, нащупывая источник жара. Пальцы сомкнулись на прохладном металле. Это была старая серебряная заколка для волос, сантиметров десять в длину, с двумя зубцами и тусклой бирюзой в резной оправе. Бабушкина вещица. Я утащил её с ночного столика в тот самый день, когда нашёл её тело. Просто хотел, чтобы хоть что-то от неё осталось на память.

И вдруг сквозь невыносимый, удушающий запах разложения пробился совсем другой аромат. Родной, из самого детства. Смесь духов «Тет-а-тет» и мятных капель от сердца.

Всё произошло в одну секунду. Пальцы крепче сжали заколку, а из коридора донёсся звонкий голос Карины:

— Артём! Ты там уснул, что ли?

Морок тут же растаял.

Я стоял посреди полутёмного гостиничного номера, тяжело опираясь спиной о комод. Кровать была пуста. Никакого трупа. Только голый матрас и четыре подушки без наволочек. Я судорожно выдохнул, медленно вытащил руку из кармана, оставив заколку внутри, и буквально вывалился в коридор, пытаясь унять бешеный стук сердца и восстановить дыхание.

С тех пор как я нашёл её… тогда, дома… подобные приступы иногда случались. Память порой подкидывала жуткие картины, заставляя переживать тот кошмар снова и снова. Но чтобы вот так? Чтобы мёртвая бабушка встала с постели и полезла душить меня? Такого прежде не было.

Я привалился к стене, пытаясь прийти в себя.

— Тебе помочь? — Карина показалась в конце коридора, держа под мышкой стопку свежих полотенец.

Я попытался улыбнуся:

— Да нет, всё нормально. Просто… у вас там в туалете сюрприз неприятный остался. Кто-то, похоже, зайти зашёл, а смыть забыл.

Карина удивлённо вскинула брови:

— Да ну? Я же сама там час назад всё вылизала. Всё было чисто.

— Ну, значит, после тебя кто-то заглянул, — пожал я плечами. — Зрелище, мягко говоря, так себе.

Было видно, что Карина мне не поверила. Она медленно положила полотенца на тележку, сделала пару шагов в мою сторону и спросила тихим, вкрадчивым голосом:

— Слушай, Артём… А ты вообще что-нибудь об этом месте знаешь?

Я скрестил руки на груди:

— Карин, я тут первый день работаю, забыла? Откуда мне что-то знать?

— Дело не в истории отеля. Просто некоторые люди чувствительнее других. А такие места, как наше...

— Карина!

От неожиданности я вздрогнул. Из-за угла быстрым, деловым шагом вышла Татьяна Васильевна — управляющая гостиницей. Женщина лет пятидесяти пяти, подтянутая, в строгом коричневом шерстяном костюме и туфлях на низком каблуке. Вид у неё был крайне обеспокоенный.

— Что случилось? — спросила Карина.

— Макс в больнице, — подойдя к нам выдала она. — Разбился на мотоцикле. Жить будет, но его теперь нескоро выпишут. Теперь ночная смена горит. Карин, выручай, нужно выйти в ночь.

Карина тут же поджала губы так, что они превратились в узкую ниточку, и решительно отрезала:

— Нет, Татьяна Васильевна. Вы же знаете, я не могу. У меня Витька дома один. Куда я его дену?

— Ну привези его сюда, в свободном номере разместишь! Или с дедушкой оставь, — в голосе управляющей послышались просительные, даже жалобные нотки. — Пожалуйста, Карина. Мне некого больше поставить.

— Исключено. В ночь я работать не буду. Даже не просите.

Мой рабочий день должен был закончиться через пару часов. Но мысль о возвращении в бабушкин дом — теперь уже мой дом — вызывала у меня сильную тоску. Я не собирался там жить. Просто хозяева, у которых я снимал комнату, выставили меня за неуплату. Пришлось идти на поклон к бабушке, проситься пожить. А вместо тёплого приёма я нашёл её остывшее тело.

С тех пор я там только и ночевал. Идти туда трезвым было выше моих сил, поэтому каждый вечер я старался затянуть допоздна: шатался по городу, пил пиво в забегаловках и заваливался спать уже под утро, когда сознание почти отключалось. Денег не было совсем — до первой зарплаты на этой новой работе нужно было как-то дотянуть. И тут мне в голову пришла мысль.

— Я могу отработать, — тихо сказал я.

Карина с Татьяной Васильевой посмотрели на меня так, будто я посреди коридора снял штаны.

— Да, я понимаю, что я тут первый день, — продолжил я, чувствуя себя немного увереннее. — Но вы же мне уже показали, как гостей оформлять, ключи выдавать. Справлюсь, делов-то.

Татьяна Васильевна задумчиво прищурилась, но Карина тут же вмешалась:

— Нет, это плохая идея. Татьяна Васильевна, он же совсем зелёный. Почему бы вам самой не остаться?

Управляющая раздражённо отмахнулась:

— Какое «сама»? У меня у внучки день рождения, вся семья съезжается. Я и так прошлый раз пропустила, дочь со мной до сих пор сквозь зубы разговаривает. К тому же мне надо в больницу к Максу заехать, узнать, что там вообще происходит.

Она перевела взгляд на меня, оценивающе оглядывая с ног до головы:

— Ночная смена у нас — это не просто на стуле сидеть, Артём. Тут есть свои правила. Очень строгие правила. И их нужно выполнять беспрекословно.

— Да ладно вам, — усмехнулся я. — Что я, с парой инструкций не разберусь? Говорите, что делать, я всё запишу. Мне и часы лишние не помешают, и вам помогу.

Я уже мысленно рисовал себе картину, как устроюсь на мягком диванчике в каморке за стойкой регистрации, буду пить чай и всю ночь залипать в телефоне. Что тут может пойти не так?

— Ну хорошо, — наконец решилась Татьяна Васильевна. — Пошли за мной.

***

В гостинице воцарилась предночная тишина. Лишь изредка старое деревянное здание издавало странные, утробные звуки.

Холл «Купеческого двора» казался уютным в своём старомодном великолепии. Справа от входа высилась массивная дубовая стойка регистрации. Напротив неё — зона отдыха: два дорогих кожаных дивана и три глубоких кресла, расставленные вокруг камина. В нём тихонько потрескивали дрова, отбрасывая мягкие блики на резной кофейный столик со стеклянной столешницей. Над головой покачивалась тяжеленная бронзовая люстра. В глубине холла широкая, обитая сукном лестница вела на верхние этажи.

Прямо напротив стойки находилась дверь в ресторан. Сейчас там было темно и пусто, только стулья, перевёрнутые ножками вверх на столах, казались какими-то угловатыми чудовищами, затаившимися в тени.

Час назад я заселил пожилую семейную пару — супругов Беловых. Милые, интеллигентные старички. Проводив их взглядом, я снова вытащил из-под стойки лист с правилами, который оставила мне Татьяна Васильевна.

Пробежавшись по строчкам глазами, я не сдержал короткого смешка. Я был уверен, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Местный тест на профпригодность — проверить, будет ли новичок страдать хернёй или выполнит даже самые идиотские указания руководства.

Управляющая уехала. Карина тоже ушла, хотя на прощание пообещала, что постарается заскочить через пару часов — проверить, как я тут. Она выглядела искренне напуганной за меня, что, признаться, немного льстило моему мужскому самолюбию. На секунду я снова представил её джинсы в обтяжку, но быстро вернулся к реальности и листку бумаги.

Некоторые пункты были расписаны буквально по минутам.

Например, ровно в 22:27 мне нужно было выйти на улицу и заново зажечь один из фасадных газовых фонарей. Наше здание было построено ещё до того, как в город провели электричество, и хозяева для антуража сохранили пару десятков действующих газовых рожков снаружи.

Но следующее временное правило было совсем уж за гранью шизофрении:

«С 00:00 до 00:10 вам категорически запрещается находиться за стойкой регистрации. Что бы вы ни услышали. На стойке будет звонить колокольчик — игнорируйте его. На мониторы камер наблюдения смотреть не воспрещается, но вы всё равно там никого не увидите. Просто находитесь в служебном помещении до 00:10. Ни при каких обстоятельствах не выходите в холл».

«Ну точно, дедовщина», — с лёгкой иронией подумал я. Наверняка где-то спрятана скрытая камера, и завтра утром Татьяна Васильевна с Кариной будут до слёз ржать над тем, как послушный стажёр прячется в каморке боясь звона колокольчика. Уши обдало лёгким жаром стыда, но я быстро отгнал от себя это чувство. Работа мне нужна, позориться так позориться.

Я скользнул взглядом по остальным пунктам:

«Никогда не заселяйте гостей в следующие номера: (далее шёл список). Если из этих комнат поступит телефонный звонок — не поднимайте трубку».

«Каждые 30 минут проверяйте дверь 117-го номера. Если она приоткрыта — немедленно закройте её на ключ».

Я окончательно уверился в том, что это розыгрыш. Наверняка кто-то из персонала засел в одном из пустых номеров, чтобы звонить мне на ресепшен или приоткрывать несчастную дверь 117-го.

Я завёл будильник на телефоне и поудобнее устроился на диванчике в служебке, лениво листая каналы по телевизору. Когда телефон завибрировал, я задумался, стоит ли мне выполнять эти дурацкие правила, но поразмыслив ещё пару минут, всё же взял зажигалку для плиты, вышел на улицу и обнаружил, что один из фасадных фонарей действительно погас. Я чиркнул пламенем, чуть подождал, убедившись, что газ действительно разгорелся, и вернулся обратно в тепло.

Следующий час прошёл спокойно. Каждые полчаса я послушно ходил к 117-му номеру, дверь которого всегда оказывалась закрытой. Я пытался отыскать взглядом скрытые камеры в коридоре, чтобы демонстративно показать им средний палец, но ничего не нашёл. Ну ничего, утречком спрошу у Татьяны.

Около 11:50 под тихий бубнёж телевизора я начал подремывать. Когда на стойке оглушительно зазвонил телефон.

Вздрогнув, я выругался про себя, нехотя поднялся с дивана и поплёлся к аппарату. На ходу схватил трубку, даже не взглянув на экран коммутатора.

— Стойка регестрации, доброй ночи. Чем могу помочь?

Сначала в трубке была тишина. Но длилось это не больше секунды.

Вдруг раздался жуткий, свистящий визг. Такой, что я едва не выронил трубку от боли в барабанной перепонке. Визг постепенно трансформировался в дикую, безумную смесь хохота и отчаянного крика боли. Этот звук словно вырвался за пределы телефонной трубки, заполнив собой весь холл.

Разинув рот от изумления, я опустил глаза на коммутатор. Лампочка горела напротив одного из номеров, к которым Татьяна Васильевна строго-настрого запретила приближаться.

Я с силой швырнул трубку на рычаг. Звук оборвался. В ушах противно звенело.

Не могло быть того, чтобы остальные постояльцы этого не слышали. Крик был слишком громким.

— Да что за чертовщина… — пробормотал я, отступая назад от аппарата.

И тут телефон зазвонил снова. На этот раз вызов был из жилого номера. Комнаты супругов Беловых.

Я перевёл дух и дрожащей рукой поднял трубку:

— Алло?

— Молодой человек, у вас там всё в порядке? — раздался взволнованный голос пожилого мужчины. — Слышно было так, будто кого-то режут…

— Да-да, извините ради бога, — затараторил я. — Кажется, у нас тут…

Мои слова оборвал внезапный смех. Глубокий, хриплый бас, который никак не мог принадлежать интеллигентному старику Белову.

Через секунду на заднем плане послышался испуганный женский голос:

— Ваня, Ванечка, что с тобой? Господи, Ваня!

Басовитый хохот сменился булькающим, захлёбывающимся хрипом. Женский голос сорвался на истошный визг. Секундой позже она закричала — так, как кричат люди, когда их рвут на части.

Я выронил трубку, выскочил из-за стойки и сломя голову бросился по коридору к их номеру. Оглушительно забарабанил в дверь:

— Иван Сергеевич! Откройте! Что у вас происходит?!

Изнутри доносился лишь непрекращающийся, захлёбывающийся женский визг. Мужского смеха больше слышно не было.

Дрожащими руками я выудил из заднего кармана тот самый стальной ключ от 413-го — Карина украдкой упомянула, что он универсальный и открывает любой номер в этом крыле. Кое-как попал в замочную скважину, провернул и толкнул дверь. Она открылась лишь наполовину, упёршись с той стороны во что-то тяжёлое. Но в образовавшуюся щель я успел увидеть всё.

На кровати, оседлав свою жену, сидел старик Белов. Из глубокой, рваной раны на его горле хлестала тёмная, почти чёрная кровь, заливая его грудь и её лицо. Его пальцы — ставшие неестественно длинными, с острыми чёрными когтями — глубоко ушли под кожу на её висках. С сухим, мерзким треском он рванул руки вниз, рваными лоскутами сдирая кожу и мясо с её лица.

Я изо всех сил навалился на дверь, пытаясь протиснуться внутрь, но преграда с той стороны была просто непреодолимой.

Внезапно в щель просунулось лицо.

Снова это лицо. Местами подгнившее, обтянутое серой кожей лицо с колтуном седых волос.

Моя мёртвая бабушка. Она оскалила чёрные, полусгнившие зубы и с силой толкнула дверь обратно. Так, что меня отбросило на противоположную стену коридора. Из-за закрытой двери снова донеслись дикие крики.

Кое-как поднявшись на ноги, я рванул обратно к стойке регестрации. Нужно было быстро найти мобильник и вызвать полицию.

Но стоило мне вбежать в холл, как на стойке бешено затрезвонил латунный колокольчик для вызова персонала. Будто какая-то невидимая рука с яростью, без остановки колотила по нему.

Я бросил беглый взгляд на настенные часы.

00:01. Отрезок времени, в который мне запрещено было здесь находиться.

Колокольчик звонил всё яростнее, словно капризный, обозлённый гость пытался докричаться до заснувшего портье. В панике я влетел в служебку и с силой захлопнул за собой дверь. Одно правило я уже нарушил, и последствия его были чудовищными. Нарушать второе я не собирался.

Я схватил с дивана телефон. Руки ходили ходуном. В голове не укладывался весь этот бред. На моих глазах женщине заживо содрали лицо. Я только что видел свою мёртвую бабушку — и это была не галлюцинация, не секундный морок. Это было грубо, ощутимо и смертельно опасно.

Колокольчик в холле продолжал трезвонить, теперь звук стал глухим, будто по латуни били чем-то тяжёлым и твёрдым.

Скользя пальцами по экрану, я кое-как отыскал номер Татьяны Васильевны и нажал на вызов.

В ту же секунду свет в каморке моргнул и погас. Только старый телевизор на тумбочке напротив дивана, мелькал бледным светом. Колокольчик снаружи резко затих.

Тихие гудки в трубке. Я их почти не слышал, потому что всё моё внимание было приковано к экрану телевизора. Там шла какая-то реклама лекарств: двое бодрых актёров с сединой улыбались зрителю. Звука не было. Он почему-то пропал.

Парочка на экране, только что шагавшая по аккуратной парковой дорожке, замерла прямо посреди кадра. Их лица начали стремительно меняться. Кожа серела, проваливалась, обнажая гниющие десны, а приторные улыбки превратились в злобные оскалы.

В мгновение ока они резко дёрнулись и бросились прямо на меня — туда, где стоял объектив камеры. Их мерзкие лица заняли весь экран.

Они перестали быть плоскими.

Головы чудовищ начали раздуваться, буквально выдавливаясь наружу из плоскости кинескопа, сохраняя при этом масштаб крупного плана. Они лезли в прямо комнату.

Сознание отключилось, уступив место животному инстинкту: Беги!

Из телефона доносился крошечный, пищащий голосок Татьяны Васильевны, но мне уже не до неё. Я бросился к выходу как раз в тот момент, когда превратившиеся в тварей «актёры» с треском вывалились из экрана на пол служебной каморки. Мужская фигура сделала резкий выпад, когтистая лапа задела мою руку, выбив телефон. Я с силой рванул дверь на себя и выскочил в холл.

Добежав до середины зала, я резко затормозил. Возле камина спиной ко мне стоял мужчина. На нём были только серые, обвисшие семейные трусы, а вся открытая кожа отливала трупной бледностью.

— Беги! — заорал я во всё горло.

Вместо ответа мужчина с разбегу прыгнул головой вперёд прямо в ревущее пламя камина. Раздалось шипение, запах гари и палёной плоти мгновенно заполнил воздух вокруг.

Я зажмурился, рванулся к входным дверям и с силой толкнул тяжелые дубовые створки.

Ночь встретила меня прохладой. Я успел отбежать метров на двадцать, направляясь к своей «девятке», когда со стороны гостиницы донёсся крик:

— Артём! Помоги!

Я обернулся. На балконе третьего этажа стояла Карина.

Прямо за её спиной высилась фигура моей мёртвой бабушки. Старуха скалилась, сверху вниз глядя на меня через плечо Карины. Одной рукой она намертво перехватила горло девчонки, а второй заламывала её запястья за спину.

Карина снова открыла было рот — то ли позвать меня, то ли предупредить, — но бабушка с силой утащила её назад, в темноту комнаты. Крик оборвался.

Я застыл у машины. Ключи дрожали в руке.

В голове пронеслась картинка из прошлого: как я нашёл бабушку, как запаниковал, сбежал из дома на несколько часов, не в силах принять случившееся, и только потом вызвал скорую и полицию. Я трусливо сбежал тогда. И что я делаю сейчас?

Что будет с Кариной, если я уеду? Ответ был очевиден.

Есть ли гарантия, что я смогу помочь, если вернусь? Никакой. Сейчас вообще нет никаких гарантий. Кроме смерти.

Но это была моя вина. Я нарушил правила. Я не зажёг чёртов фонарь вовремя, я поднял трубку. И бегать от себя вечно я больше не хотел.

Я спрятал ключи в карман и побежал обратно к крыльцу старого особняка. Перед дверью на секунду замер, перевёл дух и шагнул внутрь.

В холле было не протолкнуться. Они стояли плотной толпой прямо у входа.

Там был обгоревший мужчина из камина — его кожа пузырилась и сползала, источая невыносимый смрад протухшего шашлыка. Там стояла приторная парочка из телевизора, застывшая в жутких, изломанных позах с мёртвыми улыбками на лице. Там была Белова с содранным лицом и её муж с перерезанным горлом.

Все были здесь. Не хватало только бабушки и Карины.

Остатки моей храбрости в миг испарились. Я круто развернулся, чтобы выскочить обратно на улицу, но они в одно мгновение оказались между мной и выходом. Бабушка держала Карину за плечо. Проход, который секунду назад был абсолютно свободен, теперь преграждали они.

Только Карина больше не выглядела жертвой. На её красивом лице застыла хищная, лисья усмешка.

Они навалились на меня всей толпой. Десятки ледяных, склизких пальцев скользили по моему телу, словно змеи, увлекая вниз, на ковёр.

В кармане снова вспыхнула заколка. Я попытался дотянуться до неё, но руки были намертво прижаты к полу чужими ногами.

Бабушка опустилась на колени прямо надо мной, пока остальные удерживали моё извивающееся тело. Её гниющее лицо медленно приближалось к моему.

— Давай закончим то, что начали, паршивец, — прохрипела она искажённым, старческим голосом, в котором клокотала злоба.

Я бился, кричал, умолял, плакал. Всё бесполезно.

Она прижалась своим лицом к моему. И снова плоть начала распадаться, обтекая мою голову, забиваясь в рот и ноздри. Мерзкий вкус разложившегося мяса вызвал сильный рвотный рефлекс. Желудок спазмами погнал всё содержимое наружу, но рвоте некуда было деться — она застряла в забитом горле и потому хлынула в носоглотку.

Ужас пополам с удушьем сковал мышцы. Я хрипел, а гнилая масса продвигалась всё глубже и глубже внутрь моего тела, заполняя меня до краёв. Она рвала меня изнутри, вторгаясь в разум, в душу, в каждую клеточку тела.

Душевная боль стала такой же острой, как физическая. Я молил о беспамятстве, о смерти, о чём угодно — но вместо этого меня швырнуло в пучину ледяной, острой тьмы. Меня буквально разбирали на части, и эта боль казалась мне вечной.

И всё же, умирая в этой черноте, я инстинктивно уцепился за крошечный проблеск тепла. Маленький, едва заметный огонёк, который с каждой секундой слабел, но никак не хотел гаснуть. Я не видел его, но чувствовал его присутствие — точно так же, как чувствовал тепло серебряной заколки в кармане.

И снова в нос ударил тот самый родной запах. Духи «Тет-а-тет» и мятные капли.

***

Татьяна Васильевна влетела через парадные двери, испуганно озираясь по сторонам. Её ноздри затрепетали от резкого, неприятного запаха, зависшего в холле.

— Да что тут происходит? — спросила она, быстрыми шагами направляясь к стойке. — Я тебе дозвониться не могу!

В холле было пусто. Всё стояло на своих местах. Камин мирно горел, люстра тускло светила.

Я приветливо улыбнулся приближающейся управляющей:

— Извините, Татьяна Васильевна. Телефон из рук выронил, экран разбился. Совсем не работает теперь.

— Я и на городской звонила, — недоверчиво ответила она, обходя стойку и проверяя трубку стационарного аппарата.

Я пожал плечами:

— Странно. Я ничего не слышал, всё время тут сидел.

— Господи, а воняет-то чем? — сморщилась она. — Будто шашлык сожгли.

В этот момент из коридора первого этажа показались двое постояльцев. Они тяжело тащили чемоданы, целеустремлённо направляясь к выходу. Это были супруги Беловы.

— Мы выезжаем! — резко бросил мужчина.

— Очень жаль это слышать, — Татьяна Васильевна мгновенно включила начальницу, несмотря на то, что была в домашнем спортивном костюме. — Что-то случилось? Вас что-то не устроило?

— Кровать деревянная и жёсткая, спать невозможно, — проворчал старик, с грохотом ставя сумку у стойки. — Кондиционер шумит как бешеный. Соседи сверху всю ночь топали. И телевизор каналы не показывает.

— Да тут вообще всё через одно место! — поддакнула его жена.

Что-то в этой женщине показалось мне странным. В глубине моего сознания вспыхнули обрывки жутких воспоминаний. И дело было даже не в страхе — её манера говорить, её жесты до боли напоминали кого-то очень близкого.

— Нам очень жаль, — вежливо произнёс я. — Сейчас я оформлю вам возврат средств.

— Подождите, не торопитесь. Мы всё исправим, — попыталась вмешаться Татьяна Васильевна. — Давайте мы переселим вас в люкс? Без доплаты!

— Нет, я думаю, Беловы твёрдо решили уехать, — ответил я.

Точнее, ответило моё тело. Это был не я. Мои губы шевелились сами по себе, хотя сущность, засевшая внутри меня, изо всех сил пыталась убедить меня, что мы — одно целое. Я оказался заложником в собственной оболочке, бессильным наблюдателем.

Но теперь, когда я понял, кого именно напоминает мне эта пожилая женщина, пришло озарение.

Бабушка! — закричал я, запертый внутри тьмы, захватившей моё тело.

Я понял, что всё это время цеплялся за её часть. За её любовь, за её память, за тот светлый след, что она оставила после себя.

Тут же острые, как бритвы когти соткались из тьмы и вонзились в саму мою суть, пытаясь утащить обратно на самое дно. Я брыкался, вырывался, пытался вернуть контроль над телом хотя бы на секунду, чтобы крикнуть управляющей: «Не отпускай их!»

Выпустить этих тварей из гостиницы означало обречь весь наш маленький городок на верную гибель. Я не знал почему, но чувствовал это оставшейся крупицей сознания.

Мне удалось ухватиться за какой-то невидимый выступ внутри собственной головы. Я смотрел на мир через свои глаза, как через перевёрнутый бинокль. Пальцы соскальзывали, пока когти тянули меня вниз. Татьяна Васильевна всё ещё пыталась уговорить стариков остаться.

И вдруг морок спал. Я снова увидел их истинные лица.

Куски рваной кожи свисали с изуродованных щёк старухи Беловой. Лицо её мужа застыло в широком, мерзком оскале. В их глазах клубились чёрно-красные грозовые тучи.

Иллюзия, которая спряталах их от Татьяны Васильевны, на меня больше не влияла. Почему?

— Потому что они слабеют, внучок, — прошептал мне на ухо тихий, ласковый голос настоящей бабушки.

На мгновение мне показалось, что я снова чувствую этот родной запах духов «Тет-а-тет» и мятных капель.

Прости меня, — мысленно ответил я ей, чувствуя, как срываюсь в бездну. — Прости, что меня не было рядом. Я должен был приезжать чаще. Должен был заботиться. Прости.

Бабушка растила меня с трёх лет. Матери я был не нужен — она укатила в неизвестном направлении, как только поняла, что ребёнок мешает ей пить и гулять. Бабушка заменила мне всех. Она никогда не попрекала меня куском хлеба, отдавала последнее. А я?

Когда я вырос, завертелся в этой глупой взрослой жизни — клубы, девчонки, друзья. Я стал заезжать к ней раз в месяц, отделываясь короткими звонками по выходным. Я принимал её любовь как должное, думая, что она будет жить вечно. И когда я пришёл к ней в дом и нашёл её на кровати… она пролежала там почти неделю. Целую неделю в пустой квартире.

«Всё хорошо»,— мягко прошептал голос в моей голове. — «Я знаю, что ты меня тоже любил. И сейчас любишь. Я не держу зла на тебя».

В дальнем конце тёмного туннеля послышались шаги. К стойке подошёл обгоревший мужчина из камина и тоже с чемоданом. Татьяна Васильевна никак не отреагировала на его появление — для неё он всё ещё оставался обычным человеком. Но я видел его обугленные кости, сочащуюся лимфу и пустые, варёные глазницы.

Чувство вины снова резануло по сердцу, и пальцы начали стремительно соскальзывать с мысленного уступа. Тьма приготовилась поглотить меня окончательно.

— Ладно, я оформлю вам возврат, — вздохнула Татьяна Васильевна, сдаваясь под напором стариков.

— Нет! — закричал я внутри себя, но тело послушно открыло кассу.

В этот момент входная дверь со скрипом отворилась, и в холл вошла Карина.

Сущность, управляющая моим телом, резко повернула голову в её сторону. По пространству, в котором я был заперт, прошла мощная дрожь — тварь внутри меня явно не ожидала её увидеть.

Я не сразу понял, в чём дело. Но когда разглядел лицо Карины, всё встало на свои места.

Она застыла на пороге, уставившись на троих постояльцев у стойки. Её лицо мгновенно потеряло все краски, рот приоткрылся в немом ужасе.

Она видела их. Видела их настоящих.

Тварь внутри меня была слишком слаба, чтобы натравить морок сразу на двоих. Тогда я и понял: Карину никто не брал в заложники. Это была иллюзия, дешёвый трюк, чтобы заставить меня вернуться и выпустить этих тварей на волю. Но неожиданное появление Татьяны Васильевны, а теперь и Карины, спутало монстрам все карты.

Осознание того, что я не виноват в смерти Карины, мгновенно выжгло из моей души остатки вины. А вместо него ярким, ослепительным пламенем вспухнула надежда.

Бабушкин голос подбодрил меня. Собрав остатки воли, я рванулся вверх, прочь от тьмы, от чёрных когтей, ломая ментальные оковы.

И в этот момент Татьяна Васильевна закричала и отпрянула от стойки — морок наконец спал и с неё. Обгоревший постоялец тут же рванул к выходу, хватая Карину за горло прежде, чем та успела выбежать на улицу.

Меня скрутило судорогой. Я согнулся пополам, и из моего рта и носа хлынул поток гнилой, чёрной дряни — остатки ложной «бабушки», что пыталась мной завладеть. Это было одновременно отвратительно и принесло дикое облегчение. Дрянь с шипением впиталась в ковёр, не оставив и следа.

Я тяжело задышал, привалившись к стойке. Настоящий я вернулся.

Старуха Белова с рычанием бросилась на управляющую, а её муж полез через стойку прямо на меня, смахнув латунный колокольчик.

Мы с Татьяной Васильевной одновременно рванули к двери служебного помещения. Но стоило нам подбежать, как дверь распахнулась, и оттуда вывалились двое актеров из телевизора, которые продолжали разлагаться прямо на ходу.

— Наверх! — истошно закричала управляющая, хватая меня за рукав и увлекая к лестнице.

Старуха Белова успела вцепиться в моё плечо. Её чёрные когти глубоко вонзились в плоть. Я с криком рванулся вперёд, оставляя на её пальцах клочья своей куртки и четыре глубокие, кровоточащие борозды на предплечье.

Сзади донёсся приглушённый визг Карины. Обгоревший монстр держал её зажимая рот своей обугленной клешнёй. Я притормозил, понимая, что должен помочь, но Татьяна Васильевна с силой потащила меня выше по ступеням.

Взбежав на второй этаж, она тяжело выдохнула:

— У тебя ключ с собой?! Скажи, что да!

Я вытащил из кармана стальной ключ и сунул ей в руку. Твари из телевизора уже поднимались по лестнице, с трудом вписываясь в габариты пролёта из-за своих раздувшихся тел.

— Быстрее! — поторопил я её.

Татьяна Васильевна провернула ключ в замке 217-го номера ровно за секунду до того, как когтистая лапа потянулась к моей шее. Она буквально втянула меня внутрь и захлопнула дверь. С той стороны тут же раздался бешеный, яростный удар и злобное шипение.

— Сюда они не войдут, — тяжело дыша, произнесла управляющая.

— А как же Карина? — я пытался перевести дыхание, зажимая рану на руке.

Татьяна Васильевна не ответила. Она подошла к комоду, на котором стоял выключенный телевизор, выдвинула верхний ящик и начала доставать оттуда странные вещи: сушёную траву, зеркала, пачки соли.

— Что тут вообще происходит?! — не выдержал я, глядя на ведьмин арсенал.

— Ты нарушил правила, — холодно бросила она мне, выбирая самую большую пачку соли. — Я ведь знала, что нельзя было тебя оставлять.

— Можно ведь было всё объяснить, а не совать бумажку со странными требованиями?! — огрызнулся я.

Она замолчала на секунду, но тут же отмахнулась:

— Ладно, неважно. Не думала, что они на такое способны. Главное — они не должны отсюда выйти. Если они уйдут — городу конец.

— А если они заставят Карину это сделать?

— Карина уборщица, у неё нет доступа к системе регистрации. Эти твари действуют по строгим законам, обойти их они не могут. Им нужен кто-то из нас двоих. Наверняка они будут использовать её как приманку, чтобы выкурить нас отсюда.

Удары в дверь прекратились. Но теперь со всего коридора доносились крики и грохот — из своих номеров наружу ломились остальные постояльцы.

— А вот и остальные гости, — тихо сказала Татьяна Васильевна. — Они заперты в номерах. И это хорошо.

— Чего хорошего-то?

— Это значит, что силы этих тварей на исходе. Они не могут контролировать всех сразу, слишком уж они переоценили свои способности.

Я замотал головой, чувствуя, как подкашиваются колени:

— Что это за проклятое место?

— Сейчас это не важно. Держи это, — она протянула мне пучок сушёного розмарина и старинное ручное зеркало в серебряной оправе. — Серебро отпугивает их. Нам нужно прорваться в подвал.

— А Беловы? И тот обгоревший? Их можно спасти?

Татьяна Васильевна посмотрела мне прямо в глаза и отрицательно покачала головой.

Я опустился на край кровати, чувствуя, как меня накрывает волна удушливого раскаяния.

— Я убил их… Всех их. Потому что поднял эту чёртову трубку.

Управляющая тихо вздохнула:

— Послушай, обычно за это правило прилетает не так больно. Ну, привиделось бы кому-то что-то неприятное в номере, и всё. Тут замешано что-то другое. Что-то личное. Я сама виновата, надо было самой остаться. Но сейчас мы должны всё исправить, пока не погибли все остальные.

Я сглотнул вязкую слюну и поднялся на ноги:

— Ладно. Что делаем?

— Прорываемся в подвал, к кухне. Если кто-то полезет — сыпь соль прямо в морду, это задержит их. Зеркало держи перед собой.

Татьяна Васильевна быстро объяснила, что нужно сделать в подвале, чтобы запечатать тварей обратно. Звучало всё как бред сумасшедшего, но после всего увиденного я теперь поверю во что угодно.

Я засунул розмарин в карман, взял пачку соли в одну руку, зеркало — в другую. Мы тихо подошли к двери. Татьяна Васильевна заглянула в глазок, коротко кивнула, сняла замок с предохранителя и резко распахнула дверь.

Прямо перед нами стояла фигура моей ложной бабушки. Её тело стояло к нам спиной, но голова была обращена в нашу сторону.

Прежде чем мы успели хоть что-то сделать, её рот с хлюпаньем раскрылся, и оттуда выстрелил язык. Словно свистящая плеть на лету он превратилася в тяжёлую чёрную цепь с острым металлическим наконечником.

Наконечник с хрустом влетел Татьяне Васильевне прямо в переносицу, выйдя с обратной стороны затылка в фонтане крови и осколков черепа. В ту же секунду зазубрины на конце цепи раскрылись, и старуха с силой рванула цепь обратно в свою пасть.

Голова управляющей с влажным, чавкающим звуком оторвалась от тела.

Прежде чем обезглавленный труп моей начальницы рухнул на пол, я уже бежал по коридору, выставив перед собой зеркало и разбрасывая соль левой рукой. Позади слышался хруст — тварь с чавканьем пережёвывала голову Татьяны Васильевны, словно это был леденец.

Двери номеров по обе стороны коридора с оглушительным стуком распахивались. Оттуда вываливались обезумевшие постояльцы с мертвенно-серыми лицами и красно-черными глазами. Обезумев от страха, я петлял, уворачивался, швырял в них горстями соль.

Один из мужчин уцепился за мою ногу. Я наотмашь стукнул его по руке рамкой зеркала. Он взвизгнул и разжал пальцы, но стекло пошло трещинами. Тут же какая-то женщина вжала меня в стену. Я выронил пачку соли и изо всей силы съездил ей кулаком в висок. Она обмякла.

Я скатился по лестнице в холл. Зеркало треснуло, розмарин торчал из кармана.

За стойкой регестрации всё так же стояла Карина, удерживаемая обгоревшим монстром. Её глаза умоляюще смотрели на меня. Я засмотрелся на неё на долю секунды — и упустил момент.

Из-за дивана, словно гигантские пауки, выскочили супруги Беловы.

Я попытался уклониться и наотмашь ударил старика зеркалом. Оно разлетелось на куски, Белов с воем отвалился, но старуха успела вцепиться когтями в мой воротник, разрывая кожу на шее и плече. Я рванулся всем телом, ткань с треском лопнула, и я наконец освободился.

Я бежал к ресторану, понимая, что понятия не имею, где в этой огромной кухне вход в подвал.

В кармане снова вспыхнула заколка. Бабушка была здесь. Её дух, её любовь защищали меня через эту вещь.

Я влетел в тёмный зал ресторана, ворвался на кухню. В углу, за стеллажами с крупами, должна была быть дверь в подвал.

Но стоило мне приблизиться к проходу, как тени сгустились. Из темноты выросли три фигуры, преграждая путь: двое гигантов из телевизора и посреди них — ложная бабушка. Её ночная рубашка и подбородок были залиты свежей кровью управляющей.

Я замер. Сзади доносился топот десятков ног. Тварей было слишком много.

Татьяна Васильевна ошибалась. Они не ослабли. Наоборот, с каждой смертью они становились только сильнее.

Я оглянулся. Весь холл был забит мертвецами с красно-черными глазами. Среди них стояла Карина, всё ещё удерживаемая обгоревшим монстром.

— Пожалуйста, Артём, — тихо произнесла она. — Просто оформи выезд. Они просто хотят уйти.

В нос снова ударил родной аромат духов и мятных капель. Заколка в кармане обдала бедро почти невыносимым жаром.

— Нет, — тихо сказал я, глядя прямо ей в глаза. — Я этого никогда не сделаю.

— Тогда я тебя заставлю! — прорычала ложная бабушка, оказываясь вплотную ко мне. Её смрадное дыхание ударило мне в лицо.

— Прости меня, — прошептал я.

Я выронил обломки зеркала и крепко, изо всех сил обнял её гнилое тело, одновременно запуская руку в карман джинсов.

— Прости, что оставил тебя одну.

Я прижался своим ухом к её холодной голове. Её лицо снова поползло, пытаясь забиться мне в рот, но я уже вытащил серебряную заколку.

Толпа сзади взвыла, поняв мой замысел. Но прежде чем тварь успела отпрянуть, я с силой вонзил два серебряных зубца ей в спину.

Они вошли в гнилую плоть как в масло. Тварь забилась в моих руках и истошно завизжала. Её лицо мгновенно затвердело, теряя способность течь.

Я выдернул заколку и вонзил снова. И в этот момент краем глаза увидел, как за спиной чудовища словно из дымки возник полупрозрачный силуэт моей настоящей бабушки. Её призрачные руки сомкнулись на горле монстра, помогая мне удерживать его.

Я бил заколкой снова и снова. Тварь полосовала мою спину когтями, превращая мясо в лохмотья, но эта боль была ничем по сравнению с виной, с которой я жил последние недели.

Я стиснул зубы и продолжал бить.

продолжение в комментариях...

Часть первая

Часть вторая

Часть третья. Запись

Я смотрю на заляпанный кровью ноутбук, затем обвожу взглядом бар, мини версию ада, в который он превратился.

— Вы понятия не имеете, о чём просите, — тихо говорю я старику. — Вам кажется, что вы всё понимаете, но это не так.

Безумный старик наклоняется ближе и прижимает остриё кинжала к моему подбородку. Стоит ему чуть надавить — и я чувствую, как под лезвием проступает тёплая струйка крови.

— О, я прекрасно знаю, о чём прошу, мальчик мой, — он переводит взгляд на Костю. У того невозмутимое лицо, но я буквально чую, что он готов обосраться от страха. — Скажи ему, дурак. Живо вели ему делать, что сказано, иначе его близких ждёт агония, какой этот грешный мир ещё не видывал.

— Э-э, да, Дима, делай, что он говорит… Лютый. — Костя косится на изуродованное тело Алёны, лежащее посреди бара на самодельном алтаре. — Я не хочу, чтобы меня вот так же прикончили, друг. Совсем не хочу. И о матери подумай. Они ведь кого-то к ней приставили.

— Не называй меня Лютый.

— Да господи, мужик, забей ты уже! Это просто дурацкое прозвище. У всех бывают прозвища. Вот этот хмырь меня вообще дуралеем кличет. Думаешь, мне это нравится? Думаешь мне охота быть дураком? Нет. Но я буду терпеть, пока он… — Костя заходится кашлем, выплевывая кровь. Старик едва заметным движением запястья полоснул его по горлу и отступил на шаг.

Сначала я даже не понимаю, что произошло. А потом на шее Кости проступает тонкая красная нить. Она быстро набухает, кожа расходится, и фонтан крови хлыщет прямо на стол. Первая мысль, которая приходит в голову — потянуться, зажать рану, но я уже понимаю, что ему не помочь. Вторая мысль — схватить ноутбук и прижать его к груди. Я вскакиваю, пытаясь прорваться к чёрному ходу, но трое в балахонах быстро сбивают меня с ног. Мы скользим по крови и ошмёткам плоти, пока не врезаемся в музыкальный автомат. Ноутбук у меня вырывают. А потом сектанты начинают пинать меня ногами. К моменту, когда они заканчивают, я уже почти уверен, что до самой пенсии буду ссать кровью. И уж точно в ближайшие месяцы мне не светит пережевать что-то твёрже манной каши.

Сухая жёсткая рука хватает меня за шкирку и буквально отрывает от пола. Я болтаюсь, не доставая носками до земли добрых полметра, пока старик тащит меня обратно к столу и швыряет на диван. Мой взгляд тут же падает на Костю. На его обмякшее тело.

Перед моим носом с грохотом ставят ноутбук, заставляя отвернуться от мёртвого друга.

— Открывай. Запускай. Вводи пароль. И найди мне то, за чем я охочусь всю свою жизнь. Включай запись!

«Пожалуйста, не надо», — читается в умоляющем взгляде Светы. В её глазах читается вообще всё, что нужно знать. Живыми нам отсюда не выйти. Никому. А вот как именно мы умрём — теперь зависит только от меня. Если я заупрямлюсь, нас ждёт агония, о которой даже думать страшно. Если сдамся, старик победит. И, возможно, наша смерть будет быстрой и безболезненной.

А потом я вспоминаю, что находится на записи. Нет уж. Ничья смерть — включая смерть старого ублюдка и его цепных псов — не будет быстрой. И уж точно она не будет без боли. Это будут муки. Вечные муки для всех.

Старик как бы невзначай поигрывает ножом — делает это так, чтобы чистая от крови сталь поблёскивала в полумраке бара. Знаете что? Да пошло оно всё! Этот урод хочет услышать запись? Что ж, он её услышит. Гореть вечность в аду, пожалуй, стоит того, если смогу уволочь этого выродка с собой.

Я расслабляюсь, открываю крышку ноутбука и ввожу пароль.

— Вот и умница, дурачок. Вот и славно.

— Ага, порадуйся пока есть возможность, — усмехаюсь я.

— Тебе это кажется забавой? Твоему другу только что перерезали горло, а ты лыбишься.

— Мне весело лишь потому, что я знаю, чем всё закончится.

Я вожу пальцем по тачпаду, открывая папку, куда спрятал аудиозапись той ночи. Клик за кликом, папка в папке. Я запрятал её глубоко, на самое дно системы. Ай да я, ай да сукин сын! Жаль только, толку от этого теперь никакого. Найдя нужный MP3-файл, я замираю и смотрю на этого нетерпеливого гада.

— Звук на ноутбуке хреновенький. Может, лучше подключим к аудиосистеме бара? — мне хочется рассмеяться, глядя на его замешательство. Он понятия не имеет, что делать. Его стезя — всякая древняя эзотерическая херня. В современной аппаратуре он ничего не смыслит. Пока я осваивал ультрасовременные гаджеты для фиксации паранормальщины, этот хрыч бегал по лесам, свежевал белок и резал соседских собак. Я могу управлять целой системой имея лишь телефон в кармане, а он умеет разве что подбирать цвет балахона под рукоятку своего кинжала. К чёрту его.

— Эй, ты меня слышишь? — рявкает он.

— Просто включи запись, — шипит старик. Его глаза горят, как угольки, в них плещется жгучая злоба и похоть. Господи, противно даже думать об этом, но готов поспорить, у него сейчас привстал.

Я жму на «Рlay». Старик расплывается в улыбке. Смейся-смейся! Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Сначала слышно шипение помех, потом тяжёлые шаги, а следом — мой собственный голос, просящий всех вести себя тише и осторожнее. Когда раздаются голоса моих погибших друзей, к горлу подступает комок. Я почти плачу. Почти. Не время распускать сопли.

— Смотрите под ноги. Тут что-то на полу.

— Господи, Лёха, что это за дрянь? Похоже на какую-то плоть.

— И воняет плотью. Чёрт, оно что, гниёт? Если да, то прямо на глазах, причем невероятно быстро. Посмотрите на эту херню. Она шевелится, пульсирует… — это голос Миши. Огромный, волосатый, добродушный мудель. Наверное, по нему я скучаю сильнее всего.

— Слышите это? — голос Ани. — Что за шум? Дима, ты фиксируешь это?

— Да, типа того, — отвечает мой голос на записи. — Народ, у меня картинка пропала. Пишет только звук. Так что да, слышу. Что это? Мне кажется, как будто кто-то плачет.

Увидите что-то стрёмное — сразу валите оттуда, — умничает Костя, сидящий рядом со мной в фургоне.

— Заткнись, Костя. Ребят, можете понять, откуда идёт звук?

Я каждую проклятую ночь жалею о том, что задал этот вопрос. Но я его задал, и мне с этим жить.

— Сейчас проверю. Кажется, доносится вон из той комнаты. — Аня, всегда была готова лезть на рожон.

— Ань, осторожнее. Похоже, эта херня просыпается. Дима, что датчики показывают?

— Секунду, Лёха. Так… Чёрт. Простите, ребят, но все датчики выпали в офлайн. Связь работает, но камеры и датчики — всё сдохло. Сигнала нет.

— Говорил же, надо было брать оборудование подороже!

— Заткнись, Костя. Господи, хоть бы эта хрень заткнулась бы. Башка от неё раскалывается, — стонет Миша. И я его не виню. Звук действительно, словно пробирался в самое нутро сознания.

— Аналогично, брат, — запыхавшийся голос Лёхи, будто он пробежал марафон.

— Народ, кажется, я нашла источник. — В голосе Ани нет и капли эйфории. Только страх. Нет, скорее дикий ужас, который она изо всех сил пытается подавить. Она была кремнем. Тверже любого из нас. И всегда держала себя в руках как настоящий профи. Кем она, собственно, и была.

— Охренеть, ну и мерзость, — Лёха почти кричит от восторга, — Это сенсация! Если бы мы могли показать его миру, он уже не был бы прежним.

Но о таких вещах нельза говорить, о них нужно молчать, о них нужно забыть. Как я и твердил всю ту ночь. Это нужно держать взаперти, в секрете, в темноте, где ему самое место.

То, что я сейчас делаю — ошибка. Это всё неправильно. Меня начинает трясти, я откидываюсь на спинку дивана, пока запись продолжается.

— Это что… кокон с яйцами? — Миша оказался прав. Прав намного сильнее, чем думал.

— Если да, то я не хочу знать, что за тварь его отложила, — этот вечный энтузиазм Лёхи. — Твою ж ты мать, вы только посмотрите на это! Слышь, Димон, я пишу видео на мобилу. Раз связи нет, запишу видос специально для тебя.

— Понял тебя, Лёха. Принято.

Внезапно сухие пальцы старика, словно стальные тиски, вцепляются мне в затылок и сжимают так, что в глазах темнеет.

— У тебя есть видео!, — рычит он мне прямо в ухо, обдавая зловонным дыханием. — Включай видео. Я должен его увидеть.

— Нет никакого видео, — хриплю в ответ я.

— Твой мёртвый дружок сказал, что записывал видео! Я должен посмотреть. Я должен узреть его величие!

— Уверен, тебе бы оно понравилось, больной урод. Но его нет. От телефона ничего не осталось. Как и от всего остального. И от меня тоже.

На записи Аня просит всех двигаться медленнее — как вдруг кокон реагирует на движения. Лёха шутит про «Чужого» и гигантского лицехвата. Миша просит их заткнуться. При всём своём огромном росте и недюжинной храбрости, Миша всегда быстрее всех сдаётся. То есть сдавался.

Старик всё ещё сжимает мой затылок. Его длинные ногти впиваются в кожу, словно к пальцам примотали лезвия от опасной бритвы. Горячая кровь струится по шее и стекает по ложбинке вдоль позвоночника.

— Лёха? Лёха, ты чего? Ты в порядке?

Я зажмуриваюсь. Я знаю, что сейчас произойдёт.

— Я верю тебе, дуралей.

— Да мне плевать, веришь ты или нет, — я жму на паузу.

— Что ты делаешь?! Включи немедленно!

Его ногти вонзаются ещё глубже, заставляя меня взвыть от боли. Но, несмотря на это, я поворачиваю голову и смотрю ему прямо в глаза, стараясь не показать, как мне страшно.

— Видео утеряно. Я не смог бы восстановить их телефоны. В этом не было смысла — их расщипило на атомы.

Он впивается в меня взглядом, и от этого мне становится тошно, словно меня пачкают изнутри. Хочется залить глаза зелёнкой, а потом долго промывать их под обжигающим душем.

— Хорошо. Я вижу, что ты не врёшь, — каким-то чудом ему удается сдавить мне шею ещё сильнее, не оторвав при этом голову. Струйка крови на спине превращается в ручеёк. — Но я также чувствую некую тайну. Что ты от меня скрываешь?

Всё. Но ему об этом пока рано знать.

— А то пропустишь самое интересное.

Он кривится и отпускает меня, напоследок грубо толкнув в затылок. Я чуть не бьюсь лицом об экран ноутбука.

Запись продолжается. Аня и Миша наперебой спрашивают, всё ли в порядке с Лёхой. Мой голос перебивает их — я пытаюсь понять, что происходит, что они видят и что делает Лёха. Костя же только и делает, что отпускает свои дурацкие шуточки.

— Дима, я даю отбой. Мы уходим. Лёха впал в какой-то транс.

— Да ладно тебе, Ань, хорош, — это, конечно же, Костя. — Вы же уже на месте. Уйдём сейчас — и хрен знает, когда сможем вернуться.

Я кричу на него, чтобы он заткнулся. Он орёт в ответ, чтобы я взял себя в руки, и вообще все взяли себя в руки, потому что это, бл*ядь, наша работа. Мы не сваливаем только потому, что всё пошло наперекосяк. Опасность — часть нашей профессии. И я не спорю с ним. Ну, то есть, в душе спорю, но вслух молчу. А зря. Мне нужно было просто приказать им возвращаться. Мне нужно было сделать хоть что-то, что угодно, кроме того, что я в итого сделал.

— Ещё пять минут, Аня.

Четыре самых страшных слова в моей жизни. Никто из них не заслужил того, что случилось.

Не успевает Аня и рта открыть — а я знаю, что она собиралась спорить, — как Лёха начинает петь.

Атмосфера в баре мгновенно меняется. Воздух будто густеет. Старик и его сектанты оживляются и придвигаются ближе к столу, уставившись своими капюшонами в экран ноутбука, откуда доносится тихий звук. Света с барменом вжались в стену за стойкой. Света весь вечер корчила из себя крутую. Сейчас от этой крутизны не осталось и следа. Ей бы вообще пересмотреть свой бизнес-план. Организовать караоке, квизы проводить, а не якшаться с потусторонним сбродом. И уж точно никаких «девичников» — на них слетаются одни ведьмы.

Голос Лёхи на записи не узнать. Он словно идет вразнобой с самим временем. Он бормочет на языке, который никто не знает. И на котором никто не говорил уже много тысячи лет.

— Откуда он его знает? Кто обучил его этому заклятию? — я игнорирую вопрос старика и не трогаю запись. Теперь её уже не остановить.

— О господи! О господи! — паникует на записи Миша. — У него из глаз кровь хлещет! Дима, Костя, быстро сюда, помогите вытащить его!

Я закрываю глаза. Пение Лёхи продолжается, но теперь к нему примешивается шарканье ног и тяжёлые хрипы Миши. А потом Аня кричит: «Лёша, нет!». Слышится треск рвущейся плоти, а затем запись противно хрипит от её дикого крика. Крика боли. А Лёха всё поёт.

Я чувствую, как в моей груди что-то ворочается.

— Может хотите, что бы я выключил запись, — это не вопрос или предложение. Я просто констатирую факт.

— Только дёрнись — я оторву тебе руку и заставлю её сожрать, злобно шипит старик.

Я не сомневаюсь, что он так и сделает. Вот только для этого уже слишком поздно. Я просто пожимаю плечами. Голос Лёхи становится почти осязаемым, он поднимается из колонок и заполняет комнату. Звуки кружат по бару, проникая в каждый уголок. Света и бармен тихо скулят. Сектанты стонут. Старик тяжело вздыхает.

Я же просто слушаю его. Это всё, что мне осталось. Это всё, что я должен делать. Это заклинание — или как там эту хрень называют сектанты со своими узколобыми бреднями — заполняет меня изнутри. Весь страх, сожаление и злость, которые я чувствовал мгновение назад, просто испаряются. Всё моё существо теперь состоит из этих слов. Слов, которые мой мёртвый друг произнёс той ночью.

На записи этого нет: я сорвал наушники и выскочил из фургона сразу после того, как замолчала Аня. Я знал, что она уже мертва. Знал, что Миша тоже мёртв. Чувствовал это нутром. Но не так, как сейчас. Тогда это было простое человеческое предчувствие. Я побежал по дорожке к старому дому. Не остановился в прихожей, не замедлил шаг на лестнице. Я слышал голос Лёхи и бежал на него. Извращённый зов, гнавший меня вперёд.

Эта тварь заполонила собою всё начиная с лестничной площадки: повсюду тянулись жгуты чёрных сухожилий и скользкой плоти. Она покрывала пол, расползалась по стенам и потолку. Я шёл по этому следу, и к тому моменту, как добрался до главной спальни, я был окружён дрянью со всех сторон. Лёха продолжал петь. Я толкнул дверь.

Я пытаюсь не думать о том, что предстало перед моими глазами. Не хочу вспоминать Мишу, свисающего вниз головой — его ноги пробили потолок и застряли в дранке, только это и удерживало его от падения. Не хочу видеть Аню… точнее, то, что от неё осталось на той стене, на этой стене и на полу под моими ногами. А Лёха всё пел. Он стоял перед чёрным мясистым пульсирующим яйцом. Его глаза закатились, виднелись только лопнувшие от крови белки. Рот был широко открыт, челюсть застыла, а слова лились из него сами собой — точно так же, как сейчас они льются из ноутбука. Губы не шевелились. Он был просто передатчиком. А чёрное яйцо — приёмником.

Я видел, как оно реагирует на звук. Пульсация участилась, кокон раздулся, по нему пошли трещины. Из них хлынул зловонный кисель, пахнущий серой и канализацией. Лёха повернулся ко мне, и из его горла вырвалось последнее слово:

— Дима.

И его разорвало на части. Но мне в тот момент было плевать. Всё, что меня волновало — это яйцо. Нет, не так. Меня волновало то, что из него выбиралось.

Когтистые лапы кромсали чёрную плоть, пробивая путь наружу. Затем показалась голова — уродливая, бесформенная. Существо моргнуло, стряхивая красную слизь, и уставилось на меня. Оскаленная пасть, с острыми как бритва зубами, зашевелилась, но я ничего не понял. Язык на котором оно говорило не был предназначен для человеческого восприятия.

— Что происходит? Что это такое? — в голосе старика наконец-то проскальзывает паника. Так ему и надо.

А я снова возвращаюсь в ту ночь. Тварь выбралась наружу и сползла на пол. Козлиные ноги, туловище как у свиньи и голова — рогатый, неописуемый кошмар. Я стоял как вкопанный, пока она ползла ко мне. Смотрел, не шевелясь, как когтистые лапы схватили меня за ноги. Она взобралась по мне, разрывая джинсы и кожу под ними, пока мы не оказались лицом к лицу. В сантиметре от меня были щелевидные ноздри, с каждым выдохом изрыгавших серный пар.

Тварь снова заговорила. Я кивнул в ответ. Моя челюсть широко и с хрустом распахнулась. Я чувствовал себя змеёй, заглатывающей добычу. Вот только добычей был я сам, а она — хищником. Когтистые лапы полезли ко мне в глотку, копыта упёрлись в мои бедра, проталкивая тело внутрь. Лицо треснуло пополам. Череп будто раскололся. Я даже не мог закричать — мешала тварь, лезущая глубоко в горло. Связки порвались. Пищевод расплющило, легкие и сердце сжались, уступая место гостю. Я чувствовал, как моя печень пытается ужаться, но деваться ей было некуда.

Тварь угнездилась внутри меня со всеми своими копытами. Череп снова сросся, внутренние органы встали на место. Челюсть с громким щелчком вернулась обратно, и я подвигал ей, пробуя ощущения.

— Лютый, матерь божья, что тут стряслось?! — Костя притащился следом за мной. Запоздалое спасение, но спасибо хоть на добром слове. Он застыл на пороге, дрожа от ужаса. Аня повсюду, Миша на потолке, разорванное яйцо уже гниёт и на глазах растворяется. — Где Лёха?

Я неопределённо махнул рукой вглубь комнаты, развернулся и пошёл мимо Костяна. Мне нужно было вернуться в фургон.

Запись обрывается. Дальше записывать было нечего. За кадром осталось то, как я достаю из багажника фургона канистру бензина. То, как я обхожу дом, поливая его стены топливом. И то, как Костя истерично спрашивает, что, бл*ядь, я творю. И щелчок моей зажигалки.

— Это всё? — спрашивает старик, вырывая меня из воспоминаний. — Не может быть, чтобы это было всё!

— Ну что ты, это только начало, — отвечаю я, поднимаясь во весь свой рост.

— Сядь на место, придурок.

— Не уверен, что это потребуется.

Тварь внутри меня просыпается. Жалкий, глупый я ведь предупреждал. Я ведь говорил им. Всем говорил, что это плохая затея. Я взглядом нахожу Свету и бармена.

— Бегите, — бросаю я им. Хотя бежать некуда. Ни им, ни остальному миру.

Они не спорят. Срываются с места и несутся в коридор. Слышно, как открывается дверь туалета, а затем сверху доносится грохот и скрежет.

Надо же. Алёна не ошиблась. Там действительно есть люк. Надо было её послушать — глядишь, ничего бы этого не случилось.

Старик пытается схватить меня, но я с ходу ломаю ему запястье, отрываю руку и швыряю её прямо в лицо одному из сектантов. Старик кричит — скорее от шока, чем от боли. Внутри меня всё начинает рваться. Я корчусь и хриплю от дикой боли, пронзающей тело. Двое сектантов бросаются к выходу.

— Куда же вы, — хриплю я, мгновенно оказываясь у них на пути. Они пытаются пятиться, но поздно. Я разрываю их на куски.

— Что ты за чудовище?! — визжит старик, прячась за спинами уцелевших прихвостней.

— Я — то, о чём ты так страстно молил, — говорю я, надвигаясь на него. — Я — то, что ты искал. То, чему мечтал поклоняться.

— Нет, нет, НЕТ! ВСЁ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ НЕ ТАК! НЕ ТАК!

— Ой, прости, что обломал тебе пророчество.

Мои органы внутри лопаются и превращаются в красную кашу, но я не падаю замертво. Горло стремительно разрывается, мешая говорить, но у меня ещё осталась парочка слов для старого идиота.

— Знаешь ведь поговорку: «Не буди лихо, пока оно тихо»?

Судя по его дикому, растерянному взгляду — не знает.

— Так вот, с богами та же история. Но тебе же, бл*ядь, обязательно нужно было разбудить одного из них.

И тут же, после слов, моя челюсть с хрустом расходится. Рот рвётся до ушей, лицо раскалывается на куски. И всё, о чём я успеваю подумать в свой последний миг земной жизни — слава богу, что меня уже не будет здесь. Когда то, что сейчас вылезло наружу, примется за остальной мир. Оно пробыло во мне слишком долго, и у него было предостаточно времени, чтобы ярко описать свои планы.

А ведь я их предупреждал. Честно пытался предупредить.

Но никто не захотел меня слушать.

Ссылка на первую часть

Часть вторая. Аукцион

Света принесла ещё кувшин пива, так как предыдущий я быстро осушил до дна. Смотрит на меня взглядом, в котором отражается «спасибо» и одновременно «прости». Я же смотрю на неё так, будто хочу убить.

— Просто расслабься, не рыпайся, и для тебя всё пройдёт гладко, Дима, — говорит она.

— Не могу сказать того же о тебе, Света. Когда всё закончится, счастья не будет никому.

— Хватит нагонять жути, Лютый, — говорит Костя, сцеживая пиво из кувшина себе в стакан. — Всё она в тему говорит. Расслабься. Сотрудничай. Не пытайся рыпаться. Просто скажи мне пароль. Сделаешь это — и выйдешь из этого бара целым и невредимым.

— Если я дам тебе пароль, и ты отдашь им запись, никто не будет целым и невредимым. — Я встаю. Костя хватает меня за руку, но я стряхиваю её. — Слышите? Я не знаю, на что вы надеетесь, но позвольте мне прямо сейчас кое-что сказать: если вы включите эту запись, есть реальный шанс того, что мир закончится.

— Ты так это говоришь, будто в этом есть что-то плохое, — захохотал Господин Мутный. — Мир, какой он есть сейчас, изжил себя. Пора попробовать что-то новенькое. Когда я наконец получу эту запись, то выложу её на все возможные платформы. Буду транслировать так, что только затерянные в глуши Амазонии племена спасутся.

— Тихо, — старик тыкнул указательным пальцем в Господина Мутного. — Запись тебе не достанется.

— Это только ты в это веришь. У меня денег больше, чем у самого Бога, старик.

— Старик… — старик прикрыл лицо ладонью и завертел головой. — Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело, сопляк.

— Я имею, — парень у автомата вскинул два «Макарова» и небрежно замхал ими, будто дирижируя оркестром. — Можем мы уже приступить? — Он резко перестал махать и стал целится в Свету. — Кто тут главный, ты или вон тот с обрезом?

— Не мы. Мы лишь предоставляем безопасную площадку, — фырнула она, прижимая к подбородку полотенце, в надежде остановить кровотечение, вызванное острым ногтем старика. — Все дела ведёт владелец товара, а это Костя.

Костя медленно встал со стула, поднимая в воздух мой ноутбук и поклонился всем пресутствующим.

— Никогда раньше не был ведущим аукционов, так что будьте ко мне снисходительны, пожалуйста.

Никто не стал смеятся над его убогой шуткой. Он понимая это стал откашливаться.

— Но я не раз видел по телевизору и в кино, как это делается. Уверен, это не слишком сложно.

— Приступай, — старик медленно вернулся к своему столу и сел. Затем, о чудо из чудес, он осушил один из своих стопорей. — Назови стартовую цену, дурак.

Костя попытался отшутиться, но я его слишком хорошо знаю. Он вляпался по самые уши. Неудивительно. Эта запись, она за гранью его понимания. За гранью понимания всех присутствующих. Я даже не думаю, что старик, несмотря на свою его жуткую браваду, знает, за что он торгуется.

— Ладно. Ладно. Давайте начнём торги с трёх миллионов. Как вам?

— да это грабёж средь бела дня, — «Макаровы» парня у автомата упёрлись в Костю. — Я думал, мы договорились, что стартовой ценой будут полмиллиона.

— Семь — моё счастливое число, — снова шутит Костя. — Три ляма. Кто-нибудь? Три ляма?

— Три ляма, — Господин Мутный вскидывает свою «гаубицу» и как бы покачивает ею в сторону парня у автомата. — Убери свои пукалки, а?

Брутальные мужики и их пушки.

Света заходит за бар и меняет старое полотенце на свежее. Мгновенно белая ткань становится розовой, потом красной, потом тёмно-красной. Что за ногти у этого старика, чтоб его?

— Все стволы убрали, — старик допил второй стопарь. — Будьте цивилизованнее.

И это говорит человек, который только что рассёк официантке подбородок просто за то, что она пыталась успокоить накалившуюся обстановку. Да я бы сам ей перерезал глотку, если бы представился шанс, но всё же…

— Хорошая мысль. Я согласен, — Костя трясёт моим ноутбуком, затем ставит его обратно на стол. — У нас есть три миллиона. Как насчёт трёх и двух десятых?

— А что случилось с тремя и одной десятой? — спрашивает парень у автомата.

— Если на руках нет крупной суммы, зачем вообще приходить на аукционы? — усмехается Господин Мутный.

Парень у автомата всё ещё не убирает свои пистолеты. Лишь мерзко кривится.

— Не всем следует кичиться своим богатством, чтобы доказать, что оно у них есть. Но на аукционе действуют свои правила.

— А Я, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, АУКЦИОНИСТ! — почти кричит Костя. — Кто даст три и два?

— Я, — говорит старик. Хотя, может, мне стоит называть его как-то по-другому, раз он осилил свои стопарики. Если кому и подходит прозвище вроде Лютого, так это ему. Уверен, он хорошо знаком со старым оккультистом. Судя по виду, он мог знать Лютого старшего лично. Он старый, это точно, но не древний. Я не настолько глуп, чтобы недооценивать его. А вот Костя может. Мне нужно взять ситуацию под контроль, пока вся эта говённая ситуация не пошла наперекосяк.

— Три миллиона, три и два, три и девять — неважно. Никто не получит пароль, — я стучу по ноутбуку. — И даже не пытайтесь его взломать. Нет на свете ни одного хакера, который смог бы влезть в эту штуку.

— А кто сказал, что я нанимаю на работу живых? — старик сверлит меня злобным взглядом. — И никто здесь не говорил, что ты должен быть живым, чтобы отдать пароль?

Я сглатываю густую терпкую слюну и отвожу глаза от его взгляда. В этих глазах я вижу только смерть.

— Забудьте пока о пароле, ладно? Кто-то готов дать три и три, или лот отходит жуткому старику.

— Три и три, — в ответе парня проскакивает злость. Он всё ещё не убрал свои пистолеты.

— Отлично. Как насчёт трёх с половиной?

— Ты вообще что-нибудь смыслишь в числах?! — парень у автомата вскакивает и целится в Костю. Вскакивет и Мистер Мутный, направляя свою «гаубицу» на него. Бармен сначала пытается вмешаться, но быстро опускает обрез, когда Света протягивает руку и хлопает его по плечу.

— Не лезь. Мы сделали всё, что могли. Ты в порядке? Платочек нужно?

— Я в порядке.

— Эй, эй, господа-джентльмены. Именно поэтому я сказал убрать пушки, — ухмыляется Костя. — Если вы двое решили всю ночь лишь письками меряться, то я отдаю ноутбук старику со смертоносными ногтями. Если, конечно, он в состоянии наскрести три с половиной ляма.

— Я принимаю твою сумму, ДУРАК.

— ЭЙ, ПОГОДИТЕ, — Господин Мутный медленно кладёт свою «гаубицу» на стол. — Не нужно обламывать торги. Всё в порядке. Всё чинно, как вы хотели. — Он бросает взгляд на парня у автомата. — Верно? Мы же чилим, братан.

Парень у автомата, видя, как всё оборачивается, проявляет больше сообразительности, чем я от него ожидал, и наконец тоже опускает свои пистолеты.

Старик раздражённо кривится.

— Прекрасно. Теперь, когда дети договорились вести себя хорошо, три с половиной миллиона — моя ставка.

Костя кивает старику.

— Ну вот и всё, ребята. Три с половиной. Кто даст три семьсот пятьдесят?

— Зачем они тебе? — спрашиваю я Костю. — Когда мир будет объят огнём, эти деньги ничего не будут стоить.

— Объят огнём… Прислушайся к себе, Лютый. Вечно тебе надо умничать. Ты не можешь сказать простое слово «сгорит»?

— Я это и сказал, придурок. Но ты меня не слушаешь. — Я встал и потянулся к своему ноутбуку, и тут же, боль пронзает мою голову. Я падаю обратно на сиденье и прижимаю ладони к вискам. — Чёрт. Что происходит?

— Не трогать лот до окончания аукциона, — улыбается Костя всё ещё кровоточащей Свете. — Это часть функций безопасности бара.

— Хорошо, молодец. А теперь выключи эту хрень.

— Официантка, не могла бы ты слегка облегчить страдания моего друга, пожалуйста?

— Меня зовут Света.

— Я знаю. Но мне плевать. Выключи боль. Лютый усвоил урок.

— Как же я тебя ненавижу, — выдыхаю я, когда боль в голове резко унимается, будто кто-то щёлкнул выключателем. Я смотрю на Свету. — Ох, господи. Спасибо. Кажется.

Она, кажется улыбается мне, но трудно разобрать из-за окровавленного полотенца, закрывающего половину её лица.

— Зачем? Зачем я на это согласилась? — визжит Алёна. — Я сейчас обоссусь.

Я так привык к её рыданиям, что забыл, что она тоже была за столом. Ей снова никто не ответил.

— Мне надо в туалет. — Она встала и шаркающей походкой побрела в коридор к туалетам.

— Может, кто-нибудь пойдёт с ней? Убедится, что она не попытается смыться? — Костя останавливает свой взгляд на Свете. — Официантка, логично будет, если это будешь ты.

— Она не сбежит, — говорит Света. — Окон там нет и чёрного хода у нас нет. Единственный способ — через парадную дверь.

— Я смотрю вы не соблюдаете пожарную безопасность, но неважно.

— Чёрт, Костя, — я делаю пару глубоких вдохов. — Давай пойду я. Присмотрю за ней.

— Есть и другие способы сбежать, — говорит старик. — Иди, мальчик мой. Присмотри за жертвой, чтобы она себя, ненароком, не поколечила.

Я перевожу взгляд на Костю.

— Я так и думал. — Я сильно толкаю его локтем в бок. — Подвинься, урод.

— Ладно, как скажешь.

Костя двигается, и я вылезаю из-за стола. Он хватает меня за плечо.

— ты тоже не пытайся ничего с собой сделать, Лютый. Старик, сколько хочет, может называть меня дураком, а тебя мальчиком, но ты сильно просчитаешься, если подумаешь, что у меня нет человечка, который прямо сейчас пасёт твою дорогую мамулю.

Столько ответов приходит на ум, но ни один из них спасёт сложившуюся ситуацию. Так что я игнорирую его угрозу и спешу за Алёной. Добравшись до женского туалета, я толкаю дверь и вижу, как одна из кабинок быстро захлопывается.

— Я всё слышала. Мне просто нужно… — говорит Алёна, и через секунду я слышу, что она не врёт. — Я не собираюсь себя убивать. Я знаю, что будет, если я это сделаю.

— И что же будет? — я подхожу ближе к двери кабинки.

— Что, бл*дь, там происходит?! Кто эти люди? Кто ты? Что это за место?

— Я не знаю, кто они. Честное слово.

— Тогда что ты здесь делаешь? Что за чушь про мир? Ты же охотник на призраков, верно? Сыщик по нечисти, борец с монстрами.

— Я простой исследователь паранормального. Я стараюсь ни с чем не соприкасаться, если нет горькой необходимости, потому что практически всё, что я изучаю, убьёт меня, если дать ему шанс.

— Это всё неважно. Ты же много знаешь о демонах, верно?

— Ну есть некоторые познания. Не столько, сколько у церковников, но приходилось столкнуться с парочкой и мне крупно повезло, что не погиб.

— Это очень хорошо. Просто, господин исследователь паранормального, моя дочь одержима. Я пробовала обращаться и к медиумам, и к экстрасенсам. Ничего не помогло. Пробовала и в церковь ходить, но эффект то же самый. Дажа шарлатанов наткнулась. Парочка — муж и жена. Они просто взяли деньги и сбежали, когда поняли, с чем столкнулись, — Алёна не надолго замочала, — А потом я нашла их.

Я потёр лоб, понимая, к чему всё идёт.

— Сектанты.

— Какие ещё сектанты? Группа людей, которые верят в какого-то древнего бога, или в какое-то древнее пророчество, что высший разум посетит нас дабы спасти, и что есть секрет бессмертия. Всякая такая хрень, — смывается туалет, и Алёна выходит из кабинки. — Я позвонила, и они сказали, что моя дочь будет спасена, если я отдам им себя. Я согласилась. — Она помыла руки, потом блуждающим взглядом стала искать бумажные полотенца, которых тут не было. — Чёртова дыра. Может, я последний раз в жизни руки мою, а вытереть их нечем.

Она собирается уйти, но я резко хватаю её за руку и удерживаю.

— Почему жертва? Я знаю, что на той записи. Я изучил о ней всё, что смог найти. Нигде ни разу не упоминалась жертва.

— А мне почём знать? Я встретила бога, и он поведал, что я должна сделать, чтобы спасти дочь. Я умру, она будет жить. Без демона внутри. У меня нет туза в рукаве.

— Но это не имеет никакого смысла. Жертва не нужна!

Из бара раздаются крики и я закрываю глаза, ожидая пальбы. Алёна хватает меня, прижимаясь всем телом. Когда ничего не происходит, мы оба с облегчением вздыхаем.

— Можешь вытащить меня отсюда? — тихо спрашивает она.

— Что? Нет. Ты слышала, что сказала Света. Выхода нет, кроме как через парадную дверь.

— Чёрт. Думаешь, у этой стервы и её напарничка нет способа сбежать, если всё пойдёт по-плохому сценарию? Тогда они полные идиоты.

Я хочу поспорить, но она, вероятно, права. Люди, вроде Светы, обычно полагаются на свои эзотерические навыки, чтобы оставаться на безопасном для их жизни расстоянии. Но если они регулярно сталкиваются с такими супчиками, как старик, у них должен быть и запасной выход. Выход физический. Как сказала Алёна — иначе они круглые идиоты.

— Ладно, давай посмотрим, что мы сможем найти. — Я поворачиваюсь, чтобы приступить к обыску женского туалета. А почему бы выходу не быть здесь? Но резкий стук в дверь останавливает меня. Она распахивается, и на пороге возникает Костя, с головы до ног испачканный кровью.

— Ну что, аукцион окончен, — он улыбается мне, но его глаза выдают отсутствие повода для хоть малейшей радости. Он поворачивается к Алёне, и улыбка тут же исчезает. — Похоже, твой выход, красотка.

— Нет, пожалуйста, — Алёна отступает назад, её глаза мечутся, отчаянно ища выход, о котором мы только что говорили. — Нет, я не хочу. Я передумала. Я отказываюсь. Я разрываю сделку. Я хочу домой к дочке. Я не хочу умирать!

Костя смотрит на свою окровавленную одежду.

— Да уж, не уверен, что у кого-то из нас теперь есть другой вариант. — Он пожимает плечами. — Лично я бы тебя отпустил. К твоей дочурке. Мне, честно говоря, плевать. — Он кивает через плечо, потом снова смотрит на Алёну. — Но это не мне решать. И не официантке-стерве. Больше не решать.

— Костя. Почему ты весь в крови?

— Снизошёл наконец спросить, Лютый, — он чмокнул губами, поморщился и выплюнул маленький клочок чего-то, что, я полагаю, был кусочком чьей-то кожи. — Я в крови, потому что старик выиграл аукцион.

Затем он развернулся и вышел.

— Не задерживайся, — крикнул он из коридора. — У тебя есть пять секунд. А после это будет уже совершенно, полностью не в моей власти.

— Что это значит? — Алёна повернулась ко мне с умоляющим взглядом в глазах.

— Я не знаю.

Она закружилась на месте, потом вдруг остановилась и посмотрела наверх.

— Подвесной потолок! Подсадишь? Клянусь, выход там. Наверняка там люк на крышу, и пожарная лестница в переулке.

Я не шевелюсь. Она, может, и не слышит их. А я слышу. Тяжёлые шаги, и не одной пары ног.

— Что ты стоишь как истукан? Сложи руки, чтобы я могла на них наступить, и подсади меня к потолочным плитам.

Дверь широко распахивается, и в туалет влетают четыре фигуры в балахонах, каждая хватает Алёну за конечность, отрывая её тело от земли. Меня отталкивают в сторону, пока она кричит и бьётся, пытаясь отбиться от нападавших. Пошатнувшись, я падаю в кабинку и приземляюсь на задницу. Мой затылок откидывается назад и сталкивается с ободком унитаза. Перед глазами пляшут звёзды. Я бессилен помешать фигурам унести Алёну.

Когда звёзды гаснут, я поднимаюсь и, шатаясь, выхожу из кабинки, потом из туалета, из коридора и наконец попадаю обратно в бар. Не успев сделать и двух шагов к своему столику, меня резко тошнит на пол.

Заведение залито кровью. Кровь и мелкие кусочки плоти капают с потолка, со стен, покрывают пол и всю мебель. Крупные куски кожи и плоти свисают со светильников, покрывают переднюю часть музыкального автомата, свисают со старых пивных вывесок. Я вижу куски костей на полу, плавающие в густых лужах крови. А это что, зубы? Меня снова тошнит.

Сделав несколько глубоких вдохов, я вытираю рот рукавом и сосредоточившись смотрю на то, что сейчас происходит. В центре бара сдвинуты четыре стола. На них, с кляпом во рту, лежит нагая Алёна. Её запястья связаны, руки заведены за голову, лодыжки туго привязаны к углам стола, верёвки спускаются к ножкам. Вокруг неё стоят несколько фигур в балахонах. Во главе импровизированного жертвенного алтаря стоит старик, в одной руке — жуткий кинжал, в другой — всё ещё бьющееся сердце.

За стойкой стоят бармен и Света. Господина Мутного и парня у автомата нигде не видно. В этот момент до меня и доходит, что я, вероятно, стою прямо на них, а старик держит сердце одного из них. Меня тошнит в третий раз.

— Эй, Лютый, присаживайся, — говорит Костя, сидящий за нашим столиком. — У нас ещё есть кое-какие незавершённые дела.

— Лучше прислушайся к своему другу, мальчик мой, — ревёт старик. — Сядь.

— Тебе лучше сделать, как он говорит, Лютый, — я бросаю взгляд на Свету, и она одобрительно кивает.

Я, поскальзываясь, пробираюсь к столику и, на этот раз, сажусь напротив Кости. Когда моя пятая точка касается сиденья, что-то под ней хлюпает, и я достаю из-под себя клок скальпа. Похоже, Господина Мутного, судя по приятному запаху дорогого геля для волос, который каким-то чудесным образом пробивается сквозь запах крови.

— Что, вашу мать, случилось?

Костя прикладывает палец к губам, чтобы заставить меня замолчать, но я не собираюсь молчать.

— Костя. Почему по всему бару разбросаны ошмётки людей?

— МОЛЧАТЬ! — мощь в голосе старика почти выбивает из меня дух. Я замолкаю.

Теперь слышны только испуганные, неразборчивые мольбы Алёны, сквозь кляп. Я вижу страх в глазах Кости и почти смеюсь. Он идиот! Он дурак. Никакого аукциона не предполагалось. С самого начала всё планировалось как бойня. И только старику было об этом известно. Я бы спросил Костю, получил ли он хотя бы аванс, но не решаюсь произнести ни слова. И я уже знаю ответ на свой невысказанный вопрос. Нет. Нет, не получил ни копейки. Всё с самого начала было подставой. И не думаю, что Света и её напарник были в курсе всего расклада. По их лицам видно, что они напуганы так же, как и я, как и Костя. И я сомневаюсь, что Господин Мутный или парень у автомата, кем бы они ни были на самом деле, сунулись бы сюда, если бы точно знали, что есть малейший шанс закончить жизнь в виде мясного конфетти.

Алёна кричит сквозь кляп и бьётся из стороны в сторону. Старик прижимает кончик своего огромного кинжала к её лбу. Я думаю, это угрожающий жест, чтобы она успокоилась. Вот только имеет он совсем противоположный эффект, и Алёна совершенно слетает с катушек. Её руки и ноги, с какой-то сверхъестественной силой, напрягаются в путах. Верёвка, державшая левую ногу Алёны, лопается. Одна из фигур в балахоне пытается поймать её и привязать обратно, но вместо этого получает пяткой в лицо и падает в кровавую жижу на полу.

— НЕТ! — ревёт старик.

Глаза Алёны широко раскрыты, она смотрит на него, всё ещё крича, всё ещё отчаянно борясь с путами. Он прижимает большой палец к точке между её бровями, из стороны в сторону мотает головой, и она тут же успокаивается.

— Вот так-то лучше, — говорит он, убирая палец с лица Алёны. — Успокойся, жертва. Успокойся, и твоя дочь будет спасена. Для этого ты здесь.

Я тёртый калач. За годы в профессии доводилось видеть самые разные серьёзно поехавшие вещи. Я был свидетелем того, на что даже сам Отец Всевышний посмотрел бы и сказал: «Ничего себе!» Так что я сразу узнаю результат парализующего заклятия, если увижу его. Я не знаю, как он его наложил, но он это сделал. И теперь единственное, чем Алёна могла двигать — это глаза, которые сейчас поворачиваются в мою сторону и встречаются с моим взглядом.

«Прости», — беззвучно шепчу я.

— Давайте быстрее закончим ритуал, — говорит старик. Фигуры в балахонах лезут в свои одеяния и достают такие же жуткие кинжалы. Парочку я узнаю — ценные экземпляры, которые на чёрном рынке стоят кучу денег. Не то чтобы я имел дело с такими вещами. Я исследователь, а не спекулянт. Я думал, Костя такой же, но его пример лишний раз доказывает, как мало мы знаем о людях.

Старик начинает петь, на языке, который я не узнаю, а я довольно хорошо разбираюсь во всех мёртвых людских языках, не говоря уже о том, что знаю несколько не людских. Его слова вьются, кружатся и ныряют, почти как будто я могу их осязать, словно ребёнок бегает с бенгальским огнём у меня прямо в голове. Сектанты поднимают свои кинжалы всё выше и выше с каждой новой строфой. Затем старик замолкает, и они, как один, вонзают свои кинжалы в Алёну. Она смотрит на меня всё это время, и я не отвожу взгляд от неё, как бы мне ни хотелось отвернуться к стене. Вверх и вниз, вверх и вниз ходят кинжалы, снова и снова, пока тело Алёны не становится похожим на мясную нарезку на сельском празднике. Её глаза стекленеют и пустеют.

Меня тошнит в четвёртый раз. Когда я заканчиваю, я вытираю рот и чуть не кричу, увидев старика, стоящего прямо рядом со мной.

— Теперь твоя очередь, мальчик мой, — он машет своим окровавленным кинжалом перед моим лицом, затем поворачивает его и направляет остриё на мой заляпанный кровью ноутбук. — Теперь мы послушаем запись.

Меня тошнит в пятый раз.

Продолжение следует...

Часть первая. Предупреждение

Пиво здесь мерзкое, зато разговор мог бы озолотить. Мог бы, будь я беспринципной мразью, мечтающей, чтобы весь наш мирок умер в страшных мучениях. Но я не такой. Честное слово, не такой. Есть ли вообще цена, за которую я бы передумал, зная, что у меня в руках? Нет. Никогда!

Как я уже сказал, я не горю желанием устраивать апокалипсис. Это бремя — моё, и только моё.

Костя, раздражённо цыкнув, зачерпывает сухариком какой-то отвратительный кисель, который в этом гадюшнике именуют «чесночным соусом». Почему вообще кто-то заказывает эту дрянь в баре, где «девятка» считается супер элитным напитком, ума не приложу. Впрочем, желудок его, не мой.

— Ты же понимаешь, что таких денег больше никто не предложит? — спрашивает Костя, набив рот «деликатесом». С трудом сглатывает, глаза лезут на лоб. Он несколько раз колотит себя кулаком в грудь. Я молча наблюдаю, как он борется с проклятым сухарём.

— М-да, не в то горло пошло. Кха… больно.

— Мы это уже проходили, Костя. Запись не продаётся.

— Я бы давно её стёр, если бы не… — я замолкаю, вспоминая о том, что на этой записи. И почему я не могу её удалить.

Костя закатывает глаза. Он всегда считал меня излишне драматичным. Я же называю это здоровой осторожностью, а не безрассудной тупостью. И да, не забываем про мир, который рискует сгореть в огне. Он макает ещё один сухарик и целиком запихивает в рот, ничему не научившись на прошлой попытке.

Я отхлёбываю тёплое пиво и стараюсь не морщиться от металлического привкуса. Будто ржавый гвоздь облизал. Откуда этот парень вообще прознал про запись?

Костя пожимает плечами, мол, не знаю. Теперь моя очередь закатывать глаза. Он смеётся, откашливается и говорит:

— Мужик — богатый коллекционер. Узнаешь имя — сразу поймёшь. Но я обещал молчать.

— Ещё один повод отказать. Слишком всё мутно, а от мутных типов одни проблемы.

— Да спустись ты с небес на землю, Лютый! — почти кричит Костя, называя меня прозвищем, которое я искренне ненавижу. Он, должно быть, видит ярость на моём лице, потому что тут же машет сухариком, разбрызгивая соус по столу. — Расслабься, Дима, я же шучу.

Я ненавижу когда меня так называют.

— Как? Дима?

— Нет, блин, Лютый. Просто ненавижу.

— Знаю, знаю. Потому и извинился. Господи, Дима, тебе надо научиться быть на расслабоне.

Я отодвигаю пиво и, оперевшись на стол, смотрю на Костю тяжёлым взглядом.

— На расслабоне? А Лёха успел расслабиться? Или Аня? Или Миша?

При упоминании имён наших бывших коллег Костя бледнеет. Я издаю тихий, полный отвращения смешок.

— Может, хотя бы на секунду задумаешься, прежде чем тратить деньги, которые ты, по сути, не заслужил?

Это выводит Костю из себя. Он, может, и скользкий тип, но даже у него есть предел.

— Не заслужил? Серьёзно? Это ещё почему?!

Он вскакивает, хватает миску с соусом и выливает мне на голову.

— Подавись, Дима! Как ты смеешь попрекать меня их именами? Они и моими друзьями были!

Всё, что я могу — это сидеть, пока по моему лицу стекает вонючая жижа. Он залпом допивает свой стакан, с грохотом ставит его на стол и вылетает прочь, оставляя меня на едине со счётом.

— Козёл… — кричу я ему вслед, но он уже исчез. Дверь бара захлопывается.

Немногие посетители этой дыры бросают на меня беглый взгляд и возвращаются к своему унынию. Я вытаскиваю пачку салфеток из диспенсера и начинаю вытираться.

— Мог бы и в раковине умыться, — говорит официантка, подходя забрать пустые стаканы. — Я тут приберу. Ты эту дрянь смой, пока не засохла. Поверь, тебе точно не нужно, чтобы она засохла.

— Ладно, спасибо. Извините за учинённый беспорядок.

— Ой, да ладно. Это хотя бы не изнутри кого-то вышло, так что это не худшее, что мне довелось сегодня убирать. Уж поверь.

Я усмехаюсь, вставая.

— Забавно. Я Дима.

— Не-а, — говорит она, вытаскивая из фартука не самую чистую тряпку. — Не прокатит.

Я вскидываю бровь, глядя на перегидрольную блондинку с накладными ресницами, давно пережившую свой расцвет. Жизнь её потрепала, это видно не вооружённым взглядом. Но что-то в ней есть.

— Может, ещё передумаешь, когда я вернусь — чистый и сияющий, без соуса в волосах.

— Ага, из соуса он, как же, — её лицо на секунду становится серьёзным, а потом она хохочет и шлёпает меня своей тряпкой. — Да ладно, расслабься. Там в основном только чеснок.

Кивая головой, я иду в туалет. Глядя в мутное, заляпанное зеркало, я понимаю, что она имела в виду. Половина волос стоит колом, будто я вылил на них два флакона геля. Соус на плечах, на шее. Когда я стягиваю футболку, слышу хруст.

Потратив половину рулона бумажных полотенец, я более-менее чист. Но запасной футболки у меня нет. Официантка окидывает меня долгим взглядом, когда я без верхней одежды возвращаюсь к столику, и фыркает.

— Сейчас в «потеряшках» посмотрю, принесу тебе футболку, чтобы ты тут никого не ослепил своей бледностью. Ты на солнце вообще выходишь?

— Я работаю в основном по ночам.

— Что, вампир, что ли?

— Если бы.

Она вскидывает бровь и поджимает губы.

— Так-так. Мне стоит волноваться? Может, осиновый кол с собой захватить?

— Ван Хельсинг.

— Чего?

— Охотник на вампиров. Его звали Ван Хельсинг. Да плевать. Проехали. Я… — я качаю головой, — я исследую всякую паранормальщину. Точнее, исследовал.

— Чувствую, сейчас начнётся душещипательная история. Пойду принесу тебе футболку. И ещё пива за счёт заведения — в качестве платы за сегодняшнее представление.

— Кхм, спасибо, но мне, пожалуй, пора.

— Ты вот так просто отказываешься от бесплатного пива?

— А ты сама-то пробовала это пиво?

Она смеётся.

— Я вернусь с футболкой. Хочешь — оставайся. Надо идти — иди. — Она наклоняется ближе, и я чувствую запах жасмина, крема и рабочего пота. — И я хочу послушать твою душещипательную историю. Должна же быть какая-то причина, чтобы человеку на голову вылили миску с соусом.

Она быстро уходит. Я смотрю ей вслед. Вид, надо сказать, неплохой. Может, бар и дыра, пиво — дешёвка, а соус сделан непонятно из чего, но одно точно: кондиционер здесь зверский. Сидя без рубашки, я борюсь с желанием не задрожать.

Я оглядываю зал. Посетители похожи на оживших мертвецов, хотя «ожившие» — это звучит слишком щедро, учитывая, что мужик в углу ни разу не шелохнулся с тех пор, как я пришёл. Он уже час пялится на свои три стопки коньяка. Ещё один тип за высоким столиком у музыкального автомата. Шевелился он только для того, чтобы испепелить взглядом любого, кто осмеливался подойти и бросить монетку. Или четыре монетки, цены-то выросли. Да и принимает ли он вообще монеты? Может, там уже карточки или оплата по телефону… Сложно сказать, мужик никого к нему не подпускает. Этот взгляд отпугивает всех. И дама у бара — короткая джинсовая юбка, начёс, стильно рваная футболка поверх майки. Наверное, в своё время была королевой дискотек. Интересно, это было до или после выхода первого «Терминатора»?

И наконец, Господин Мутный. Вот его я не могу разгадать. Он сидит в другом дальнем углу, но он не похож на остальных неудачников. По крайней мере, одет не так. Дорогая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, рукава закатаны достаточно высоко, чтобы я заметил «Ролекс» на запястье. Сверкающие белые зубы на загорелом лице. Не из солярия загар, настоящий. Парень ни разу не встретился со мной взглядом, но я чувствую, что он внимательно за мной наблюдает.

— Вот, держи, — говорит официантка, протягивая мне ярко-розовую футболку с Симпсонами. — Это всё, что я нашла под твой размер. Если не хочешь сарафан размера «плюс-сайз» заляпаный загадочными пятнами.

— Нет, и эта сойдёт, — говорю я и натягиваю футболку через голову.

— Через секунду вернусь с пивом.

Я усмехаюсь. Надо будет запомнить.

— Можете сделать музыку потише? — стонет женщина у бара. Музыки, конечно, нет, благодаря взгляду парня у автомата. Никто ей не отвечает, и она кладёт голову на руки и начинает плакать. Сомневаюсь, что она плачет из-за нашего игнора. А может, и да. Некоторые люди слишком уж чувствительны.

Это заставляет меня снова вспомнить о Косте и его истерике. Я понимаю. Сумма, которую он мне назвал, — с таким количеством нулей, какое я за всю жизнь не заработаю. И хотя Костяну достался бы лишь небольшой процент, этого хватило бы, чтобы надло обеспечить безбедное существование. Я бы тоже взбесился. Но он не получит эту запись. Никто не получит. Никогда.

Официантка возвращается с пивом, с улыбкой ставит его передо мной.

— У меня смена через час заканчивается. Подождёшь?

— Час бесплатного пива? Конечно!

— Я думала, ты его ненавидишь.

— Теперь главное количество, а не качество.

Она внимательно смотрит на меня, потом кивает.

— Ладно, договорились. — И уходит, чтобы отнести ещё три стопки мужику в углу, который всё ещё пялится на первые три, к которым так и не притронулся.

Я отхлёбываю пиво, морщусь, потом сдвигаюсь так, чтобы опереться спиной о стену, а ноги положить на сиденье. Так я смогу наблюдать за залом следующий час, не сворачивая шею. К тому же, Господин Мутный с «ролексами» заставляет меня нервничать. Эти неудачники — они скорее мой типаж, я их не боюсь. Но этот парень… он другой. Совсем другой. За ним надо следить.

Официантка, имени которой я до сих пор не знаю, стоит за стойкой, болтая с барменом, пока тот протирает стаканы. Насчёт их чистоты я бы не был так уверен. Я смотрю на свой стакан, потом стараюсь думать о чём-то другом.

— Нечестно… — всхлипывает женщина у бара. Официантка наклоняется через стойку и что-то шепчет ей. Женщина выпрямляется, её спина каменеет. Потом медленно, слишком медленно поворачивает шею, пока её взгляд не упирается прямо в меня.

— Я… — говорит она.

Я оглядываюсь через плечо — там стена. Через другое — тоже стена.

— Я? — отвечаю уже я.

Женщина кивает и слезает с барного стула, слишком поздно поправляя джинсовую юбку, чтобы я не заметил всего, что скрывается под ней. Она делает то самое движение плечами, которым женщины, как я думаю, поправляют то, что съехало, вздыхает и, покачивая бёдрами, подходит к моему столику.

Я бросаю на официантку взгляд типа «какого чёрта?». Она лишь улыбается и возвращается к разговору с барменом.

— Привет, я Алёна. — Она садится, и на глаза наворачиваются слёзы. В ту же секунду, как её задница в джинсе касается треснувшего пластика сиденья.

— Эм, ладно. Привет, Алёна. Я Дима. Садись, конечно.

— Спасибо, милый. Ценю. — Она хватает моё пиво залпом и осушает его, с грохотом ставя пустой стакан на стол, поднимает другую руку и машет бару. — Света! Светик, повтори!

Официантка закатывает глаза, потом берёт кувшин и начинает его наполнять. У меня в животе всё сжимается при мысли о том, что кувшин этой дряни сделает с моими внутренностями. Хотя они и не такое переваривали. Гораздо хуже.

— Я раньше тебя здесь не видела. Впервые?

— Да. В этом… гадюшнике?

— Гадюшнике? — Алёна оглядывается, потом снова смотрит на меня, сбитая с толку. — Нет, нет, это хорошее место.

Официантка подходит с кувшином и двумя новыми стаканами. Я бы сказал «чистыми», но это было бы чересчур.

— Я подумала, тебе не помешает компания, пока ждёшь, когда я закончу, — говорит официантка, а потом улыбается Алёне. — Только без глупостей, замётано?

— Я не буду, — Алёна пожимает плечами и дуется. — Я буду вести себя прилично.

— Лучше бы тебе… — Официантка широко улыбается мне. — Она не такая уж плохая, как кажется.

— Кхм, спасибо. — Я протягиваю руку. — Я Дима.

— Да, ты уже говорил. — Она пожимает мою руку. — Света. Но все зовут Светик.

— Приятно познакомиться, Света.

Она облизывает губы, мгновение смотрит на меня, потом поворачивается и уходит. Чёрт, и правда, вид сзади у неё что надо.

— Ты хочешь её тр@хнуть? — говорит Алёна детским, нараспев голосом. — Хочешь затащить её в постель и сделать это.

— Господи, — бормочу я себе под нос. Потом наливаю нам пива. Поднимаю свой стакан. — Будем!

— О, как культурно. — Она тоже поднимает свой. — Будем.

Мы чокаемся. И я надеюсь, что смогу удержать эту эмоциональную развалину от полного срыва. Алёна выпивает полстакана, громко, с удовлетворением вздыхает, потом допивает остальное. Рыгает и ставит пустой стакан. Потом складывает руки на столе, утыкается в них лбом, и слёзы и рыдания начинаются снова.

Ну вот, не удержал. Я оглядываюсь, но помощи ждать не от кого. Я ловлю на себе взгляд Господина Мутного и вскидываю бровь. Он пытается улыбнуться, но получается отвратительно, и он отворачивается, будто другая сторона бара внезапно стала ужасно интересной.

— Я не хочу умирать, — воет Алёна, глядя на меня. — Пожалуйста, я не хочу умирать. — Она проводит предплечьем по лицу, размазывая помаду и сопли. — Поговори с ними, Дима. Скажи им, что я не должна умирать.

— Алёна, нет! — кричит бармен. — Никакой хрени!

— Но я не…

— ТЫ ЗНАЕШЬ ПРАВИЛА, АЛЁНА. НАРУШИШЬ ИХ, И…

Алёна вздрагивает. Она кивает, хотя бармен и не закончил фразу. Я протягиваю руку и кладу ей на плечо.

— Какие правила? О чём он, Алёна?

— Нет, — на этот раз говорит Света.

Парень у музыкального автомата смотрит прямо на меня. Он поднимает свой стакан и улыбается. Чёрт, у него острые зубы. Я раньше не замечал, что странно, потому что я обычно замечаю такие яркие детали. Именно внимание к деталям до сих пор сохраняло мне жизнь.

— Я в порядке. Я в порядке, — говорит Алёна, откашливаясь. Она хватает пачку салфеток и вытирает лицо. Это не помогает, но, кажется, ей становится легче. — Всё хорошо. Всё хорошо. Хорошо. Хорошо.

— Что это было?

Алёна мотает головой и пытается улыбнуться сквозь слёзы.

— Ничего. Просто у женщины плохой вечер. — Она делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Медленно. Она всё ещё выдыхает.

— Не потеряй сознание, — говорю я и отхлёбываю пиво. Мышцы напрягаются от вкуса. — Но серьёзно, что происходит?

— Так ты за призраками охотишься? Этим занимаешься? — Алёна берёт ещё салфеток и продолжает вытирать лицо. Скоро весь её макияж размазан, в основном смыт солёными слезами. — И что самое страшное ты видел?

Я несколько раз моргаю, пытаясь понять, что сказать, но слова не приходят на ум. Снова оглядев бар, я замечаю, что все, кроме мужика со стопарями, смотрят на наш столик. Даже Света и бармен.

Возможно, я немного поздно догадался, но в голове наконец-то щёлкает. Мне здесь больше не место. Мне нужно уходить. Сейчас же.

Выскользнув из-за стола, я достаю бумажник и бросаю на стол тысячу.

— Этого должно хватить, — говорю я громко, а потом улыбаюсь Свете. — Прости, милая, но я только что вспомнил, что мне нужно быть в одном месте. Возможный новый клиент.

— Ты уверен? А ты лучше сядь-ка обратно, Дима, — говорит Света. Её голос упал на октаву, и я чуть было не подчиняюсь. Чертовски сексуальный голосок. Но я отлично знаю, когда вокруг меня сгущается зло.

— Света сказала сесть. Так что сядь, — говорит бармен.

— Не-не, я, пожалуй, пойду. — Я начинаю идти к двери. — Было приятно. — Я смотрю на розовую футболку с Симпсонами. — Я её постираю и верну. Кто знает, может, хозяин будет её искать.

— Он не садится, — говорит бармен Свете.

— Вижу. И что будем делать?

— А что мы можем? Хочешь попробовать его остановить?

— Эй, дружище! — кричит Господин Мутный. — Сядь, как дама сказала.

— Да, сядь, — добавляет парень от автомата.

— Вернись, Лютый, — говорит Алёна. Она облизывает губы, и от того, как она это делает, меня едва не тошнит.

На самом деле, от всего этого места меня тошнит. Мне нужен свежий воздух, пока меня не вырвало.

И тут я кое-что осознаю.

— Как ты меня назвала? — спрашиваю я Алёну. — Что ты только что сказала?

— Ёперный театр, Алёна, — говорит бармен.

— Почему ты назвала меня Лютый? Откуда ты знаешь это прозвище?

Алёна оглядывается, будто кто-то придёт ей на помощь. Никто, конечно, не приходит. Так что она снова разражается слезами и утыкается лбом в руки.

Схватившись за ручку двери, готовый свалить к чертям, я тяну её, и на краткий миг прохладный ночной воздух успокаивает меня. Моя машина за углом. Быстрая пробежка, и я свободен от этой дыры и всего того, что здесь происходит.

А потом ствол пистолета касается моего лба, и голос Кости произносит:

— Я так не думаю, Лютый. Шагай обратно и садись. У нас ещё дела.

— Костя? — я кошу глазами, пытаясь сфокусироваться на пистолете у своего лица. — Какого хрена ты делаешь?

— Принимаю тяжёлое решение, на которое у тебя не хватило духу. А теперь назад. И сядь, Лютый.

Он взводит курок. Я сглатываю.

— Живо.

Медленно пятясь назад, я увеличиваю дистанцию между своим лбом и пистолетом. Я отступаю, пока снова не оказываюсь у столика. Алёна поднимает голову, с подбородка свисают сопливые нити.

— Ты вернулся. — Она протягивает руку и хлопает меня по руке. Я сажусь, не сводя глаз с Кости и его пистолета. — Это так мило с твоей стороны. Ты показался мне хорошим мужиком. Мне жаль, что тебе тоже придётся умереть.

— Господи, заткнись ты уже, дура! — орёт Костя, заставляя Алёну подпрыгнуть. И да, она в сотый раз начинает плакать.

Костя подходит к столику, садится с моей стороны, прижимая меня к стене, его пистолет упирается мне в бок. У него через плечо сумка-планшет, он перекидывает ремень через голову и кладёт сумку на стол.

— Я бы убрал эту штуку, потому что мы оба знаем, как получаются несчастные случаи, верно, Лютый?

— Хватит меня так называть.

— Ой, да заткнись. Не гунди, как баба.

— Костя, что происходит?

Он тычет мне пистолетом в рёбра.

— Я могу это убрать, чтобы мы поговорили как прежние друзья, или мне побеспокоиться, не выкинешь ли ты какой-нибудь фокус?

— Нет, давай. Убирай. Я буду паинькой.

Он качает головой.

— Врёшь. Но я всё равно уберу. Уверен, остальные тоже вооружены.

Раздаётся шум. Я вижу, как Господин Мутный достаёт ствол, размером с ручную гаубицу, и кладёт её на свой стол. Я бросаю взгляд на парня у автомата — у него в руках два «Макарова». Он встряхивает ими в мою сторону, затем кладёт на стол. Глядя в сторону бара, я вижу обрез в руках бармена. У Светы оружия нет. Она просто дарит мне печальную улыбку.

— Ты принёс её? — раздаётся глубокий, тихий голос.

Все головы почти одновременно поворачиваются, и взгляды устремляются на мужика со стопарями. Затем все снова поворачиваются, и взгляды устремляются уже на меня. Потом на Костю.

Он хлопает по сумке.

— Ага. Прямо здесь.

— Что «прямо здесь», Костя? — я смотрю на пистолет. — Я думал, ты его убирёшь.

— Убираю. — Он убирает пистолет, затем открывает сумку и кладёт его в одно из отделений. Из другого он достаёт ноутбук. Мой ноутбук.

— Твою мать, Костя, что ты творишь?

Он ставит ноутбук передо мной и поднимает крышку. Он загружается, и перед нами загорается запрос пароля.

— Я делаю так, чтобы Лёха, Аня и Миша погибли не зря, Лютый.

Я морщусь от прозвища, но не протестую. Мы уже давно перешли черту дурацких кличек. Это уж точно.

— Нет, нет, просто нет. Я не разблокирую свой ноутбук. — Я машу рукой в сторону бара. — Я не знаю, кто эти люди. Но я точно знаю, что ни за что на свете не отдам запись ни одному из них. Я никому её не отдам. Это слишком, мать вашу, опасно. Костя, ты же знаешь.

Раздаётся жуткий скрежет. Я смотрю на старика со рюмками. Он медленно, мучительно отодвигает свой стул. Затем он упирается руками в стол и поднимается со стула, не отрывая глаз от своих двух стопорей.

— Насколько это опасно, решать не тебе, мальчик. Ты лишь средство доставки того, что было предсказано.

— Во-во, что он сказал, — смеётся Господин Мутный и указывает на наш столик. — Не думал, что у вас получится, Костя.

— Просто Костя, урод, — Господин Мутный тянется за своей «гаубицей». Костя начинает тянуться к сумке.

— Нет! — кричит Света, выходя в центр бара и выставив перед собой ладони, пытаясь разрядить обстановку. Обстановку, которую я всё ещё пытаюсь понять. — Кончайте оба. Вы все собрались здесь на аукцион. — Она кивает на Господина Мутного, на парня у автомата, а затем на старика со стопарями. — И здесь нейтральная территория. Больше никаких угроз. Никакого оружия. Уберите свои игрушки и ведите себя цивилизованно.

— Цивилизованно? — визжит Алёна. — ОНИ ЖЕ МЕНЯ КАК СВИНЬЮ ВСКРОЮТ!

— Ладно, если не считать этого, — отвечает Света.

Алёна снова начинает рыдать и утыкается в руки.

— Ну что, вы, блин устроили, угомонитесь, чтобы наконец мог начаться аукцион. Или как? Если нет, то будьте добры, убирайтесь вон.

Никто не встаёт, чтобы уйти. Но и оружие никто не убирает. Света упирает руки в бока и щурится.

— Я не шучу. Валите к чёрту, если не можете вести себя прилично.

— Хорошо сказано, дорогуша, — старик со стопарями отходит от своего стола и подходит к Свете. Он поддевает её подбородок очень длинным, очень острым на вид ногтем, поднимая её лицо так, чтобы она смотрела прямо на него. К её чести, она не пытается отстраниться. — Но не забывай, с кем ты разговариваешь.

Он быстро дёргает ногтем, и она вскрикивает, прижимая руку к подбородку. Кровь уже просачивается сквозь её пальцы. Старик со стопарями дарит ей злобную улыбку. Затем он поворачивает голову и смотрит прямо на Костю.

— Он отдаст пароль?

Костя одобрительно кивает.

— Чёрта с два! — я пытаюсь оттолкнуть Костю, но рука старика молниеносно вылетает вперёд, его ладонь сжимается на горле Светы. Я замираю. Он ухмыляется. Я сажусь обратно. Его ухмылка ещё больше расползается по лицу, и он отпускает Свету. — Хорошо. А теперь, пусть начнётся аукцион.

ссылка на первую часть

ссылка на вторую часть

Часть 3. Третий лишний

Плюс фонарного отсека был в том, что дверь туда закрывалась на массивную задвижку и английский замок. Это сделали специально, чтобы наглые туристы не лезли к оборудованию.

Я захлопнул дверь и провернул засов в тот самый момент, когда с той стороны в неё всем телом врезался Димон.

— Я всё равно войду, Глеб! Ты же знаешь! — орал он, колотя в дверь кулаком.

— Ну попробуй, сука! — крикнул я в ответ.

Димон был хлюпиком. В честной драке я бы его на раз-два уложил. Но Михалыч тоже был крепче меня, а вон как вышло... Так что рисковать я не собирался.

Я огляделся. В углу стояли тяжелые ящики с запчастями. Из последних сил, я перетащил их к двери. С натужным рыком взвалил один ящик на другой, заблокировав нижнюю часть двери.

Димон за дверью притих.

— И что дальше, Глеб? Кому-то всё равно придётся стать жертвой. И согласись, ты заслужил это больше.

— О да-а-а... Заслужил... — поддакнула ему тварь.

— ЗАКРОЙ СВОЙ ХЛЕБАЛЬНИК! — заорал я. — Дима, не слушай эту мразь!

— Меня зовут Дмитрий, гондон! И мне насрать! Я не собираюсь подыхать ради тебя! И Ксюха тоже не собирается!

А ведь он прав. Если я продолжу тут торчать — туман, когда доползёт до башни, укокошит нас всех.

Снаружи, на балконе, снова послышались тяжелые шаги. Я не стал на них отвлекаться и оборачиваться. Хрен с ними, с шагами. У меня тут туман и сумасшедший за дверью.

— Давай, Глеб! Ты уже продал душу, когда сбросил Михалыча! Сделай доброе дело, облегчи нам задачу!

— Да как ты не поймешь, придурок! У меня не было выбора! Либо он, либо я!

— Выбор есть всегда, — раздался из-за двери уверенный голос Димона. — Я как руководитель это точно знаю. Вот сейчас у меня есть выбор между тобой и Ксюхой. И как думаешь, кого я выберу? Свою девчонку или коллегу по работе, который меня на дух не переносит?

Дальше послышался какой-то шорох и приглушённые голоса.

— Да ладно тебе, Ксюха, ну мы же встречаемся с тобой... — донёсся голос Димона. — Какая разница, что мы это не обсуждали?

Ксюша что-то ответила, но слов было не разобрать.

— В смысле — «уже встречаешься»? — вдруг взвизгнул Димон. — С кем?! Сколько их было?!

Снова неразборчивый бубнеж Ксюши.

— Четыре парня?! Ты сейчас прикалываешься надо мной?!

— Я никогда не говорила, что у нас отношения! — уже отчётливо крикнула Ксюша.

Послышался быстрый топот ног вниз по лестнице. Димон ломанулся за ней, на ходу выкрикивая оскорбления.

Убедившись, что они ушли, я осторожно выглянул на балкон. Смертоносный туман подбирался к маяку. Он двигался быстрее, чем обычный морской бриз. До рассвета оставалась всего пара часов, и туман явно торопился успеть.

— Отвали от меня! — визжала внизу Ксюша.

Я перегнулся через перила. Они стояли на нижней галерее. Ксюша отмахивалась от него складным стулом, а Димон наступал, сжимая кулаки.

— Ты мне не хозяин! — кричала она.

— Да я и не говорил, что хозяин! Я думал, мы с тобой вместе!

— С чего ты взял?! Мы даже ни разу не говорили об этом! Ты мне нравишься, Дима, но давай честно: какое у нас будущее? Ты работаешь в сувенирной лавке на заброшенном маяке!

— Я старший администратор!

— Да хоть папа римский! Я не собираюсь завязывать отношения с нищебродом, который торгует плюшевыми крабами и стеклянными бутылками с корабликами!

Жёстко она его. Мне даже почти стало его жалко. Почти.

Димон, успокаиваясь, глубоко вздохнул.

— Ладно. Об этом мы поговорим позже. А сейчас нам надо подняться в фонарный отсек, вскрыть дверь и сбросить Глеба вниз. Иначе мы оба сдохнем.

Они оба посмотрели на туман. Он был похож на ожившую серую вату, бурлящую и лезущую на скалы.

— Ты... ты реально хочешь убить человека? — тихо спросила Ксюша.

— Да! Я хочу жить! И хочу быть с тобой!

— Не думаю, что после такого мы сможем быть вместе, — прошептала она.

— Что? — Димон снова начал закипать. — Ты будешь соучастницей! Ты тоже получишь срок! Закон для всех один!

— Нет! Это бред! Если ты его сбросишь — убийцей будешь ты, а не я!

— Интересно, а Глеб так же думал, когда Михалыча столкнул? — Димон задрал голову вверх. Я быстро отпрянул. — Эй, Глеб! Я знаю, что ты там! Скажи ей! Скажи, что выжившие всегда делят вину поровну!

— Разбирайтесь со своими семейными проблемами сами, Димон! — крикнул я сверху.

— Меня зовут Дмитрий! И теперь мне ещё сильнее хочется тебя сбросить!

— Хрен тебе! Я не выйду, а дверь ты всё равно не выбьешь!

— Тут есть пожарный топор, — тихо сказала Ксюша.

Я вздрогнул.

Сука. А ведь она права. На нижней галерее у входа в каморку висел пожарный щит с топором.

— Ксюша, ты что творишь?! — заорал я. — Зачем ты ему помогаешь? Он же тебя скинет, когда поймет, что до меня ему не добраться!

— До тебя я тоже доберусь, Глебушка, — донёсся снизу зловещий голос Димона. — Теперь-то у меня есть топор.

Я бросился к двери. Нужно укрепить баррикаду. Верхняя часть двери оставалась незащищенной. Собрав последние силы, я схватил ещё один тяжелый ящик, закричал от боли в плече и водрузил его на первый ряд.

Ящики кончились. Подпереть верх было нечем.

Чувствовал ли я себя как пират на тонущем корабле? Да. Полный пипец и осознание, что эти твари всё равно прорвутся. Неудивительно, что маяк проклят. Если я тут сдохну — точно стану одним из этих жутких голосов.

Кстати, о голосах.

— Эй! Старухи! Слышите меня? — позвал я их шепотом.

— Помереть мы померли, но не оглохли, — отозвался писклявый голос. — Чего тебе, малец?

— Можете их стравить? Ну, Ксюху и Димона?

— Да они и так друг другу глотки готовы перегрызть, разве нет?

— Сделайте так, чтобы они вообще берега попутали. Пожалуйста. Вы же умеете херню эту делать, шептать на ухо всякие чёрные мыслишки...

— Херню? Не самое лучшее словечко для просьбы.

— Я заварю вам самый лучший чай! Весь чай, какой найду, отдам! — взмолился я. — Поможете?

В дверь с оглушительным треском влетел топор. Ящики жалобно звякнули.

— С кем ты там треплешься, Глеб?! — заорал Димон. — Тебе никто не поможет! Нас двое, а ты один!

Второй удар. Дерево треснуло, показалось острое стальное лезвие. Мне конец. Он меня точно зарубит.

— Что? — за дверью раздался удивлённый голос Димона. — В смысле?

Послышался неразборчивый шепот.

Да! Старухи взялись за дело основательно. Сейчас они ему весь мозг через уши высосут.

— Нет, это неправда! — кричал Димон. — Я сказал — это ложь!

Очередной удар выбил огромную щепку. Димон явно был в ярости. Я попытался подпереть последний ящик, но окончательно разбитое плечо не дало этого сделать.

— Проблемы, Глебушка? — ехидно крикнул Димон.

В двери уже зияла приличная дыра. Димон рубил на совесть.

— Да замолчите вы уже! — орал он невидимым старухам. — Ксюха, не слушай их!

— Пошёл ты! — донёсся снизу крик Ксюши. — Сам катись к своим шлюхам!

— Я тебе так не обзывал! Вернись!

Старухи под койкой заливисто хохотали.

— Это ты сделал, да, Глеб?! — проорал в щель Димон. — Ты натравил на меня этих тварей! Ну всё, сука, тебе хана!

Послышался топот бегущих вниз ног.

Я снова выскочил на балкон. Ксюша бежала по нижней галерее, держа перед собой, словно щит, складной стул. Димон преследовал её, размахивая пожарным топором.

— Успокойся! — орал он. — Я не трону тебя!

— Назад! Не подходи!

— Почему я должен отходить, если говорю, что не трону?! Эти голоса врут! Я никогда не делал того, о чём они говорят!

— Ты сказал, что у тебя было четыре девки параллельно со мной! Думаешь, я тебе после этого поверю?!

Ксюша замахнулась стулом, но промахнулась. Димон легко увернулся.

— Хватит вести себя как дура! — злобно сплюнул он.

— Я дура?! — в истерике расхохоталась Ксюша. — А ты маньяк из дерьмового кино! Самый хреновый маньяк на планете! Что там с дверью, Димон? Разрубил уже? Что, не получается добраться до Глеба, чтобы шкуру свою спасти? Ах, ну да. Твоя шкура — это единственное, что тебя волнует!

Топор в руках Димона мелко задрожал.

— Не зови меня Димоном, — тихо, сквозь зубы процедил он.

— Буду звать, как хочу! Димон! Димон-сувенирщик!

— Не называй меня так...

— Хочешь быть Дмитрием? Успешным, важным? Да ты обычный продавец копеечных ракушек, Димон!

Для хлюпика он двигался на удивление быстро. В один прыжок он преодолел расстояние между ними. Топор взлетел над его головой.

— МОЁ ИМЯ — ДМИТРИЙ!

Крик Ксюши захлебнулся, когда лезвие топора с хрустом пробило её череп.

Она секунду постояла, удивлённо хлопая глазами, пока кровь заливала её лицо. А потом завалилась на бок.

Димон стоял над телом, тяжело дыша и глядя на дело рук своих.

— Ну вот и всё, — раздался в темноте змеиный смех. — Жаль только, что ты убил её. Туману ведь нужна живая жертва.

Димон замотал головой, пытаясь найти источник звука.

— Что? Нет... Нет! Ты говорил — жертва! Ты не говорил, что она должна быть живой!

— А ты не спрашивал... — расхохоталась тварь.

Я не выдержал и тоже истерично рассмеялся, перегнувшись через перила верхней галереи:

— Облом, Димон! Кажется, ты конкретно обосрался!

Он вскинул голову, от безумной ярости его лицо сильно исказилось. Он с трудом выдернул топор из головы Ксюши.

— У меня ещё есть ты, Глеб! И уж теперь-то я всё сделаю правильно!

Он бросился внутрь башни. Я побежал к полуразрушенной двери фонарного отсека.

— Всё могло пройти и лучше, — вздохнула под койкой старуха.

— Цыц, я хочу посмотреть, чем всё кончится! Это же чистый кайф! — отозвалась вторая.

— Жаль, чая нет, — добавила третья.

Лезвие топора снова показалось в проёме двери.

— Ну и что ты сделаешь, Глебушка?! Твои старухи больше не прокатят! Ксюхи больше нет! Тебе меня не запутать!

От мощного пинка вылетела дверная панель. И тут же в проёме показалось безумное лицо Димона. Глаза горели диким огнём, рот растянулся в жутком оскале.

— Тебе некуда бежать, тварь! Я отрублю тебе ноги и скормлю туману живьем!

Я попятился к вращающемуся прожектору. Горячая лампа обдавала меня жаром, по лицу градом катился пот. И тут меня осенило.

— Можешь орать сколько угодно, Димон, но тебе сюда не войти, — я демонстративно положил руку на рычаг ручного управления линзой Френеля.

— Это мы ещё посмотрим! — он нанёс очередной удар по остаткам двери.

Верхняя часть баррикады рухнула. Димон полез в образовавшуюся брешь.

— Ну всё, Глебстер, молись!

В этот момент я щёлкнул тумблером, остановив автоматическое вращение. А затем со всей силы, вручную, крутанул тяжелую линзу, направив концентрированный луч света прямо в лицо лезущему Димону.

Он истошно завопил, хватаясь руками за лицо, потерял равновесие и вывалился обратно на лестничную площадку.

— Сука! Я убью тебя! Ненавижу!

— Взаимно, Димон, — тяжело дыша, ответил я.

Рано или поздно это должно было случиться. Не обязательно с топором и туманом, но вражда между нами зрела давно. И сегодня этому придёт конец.

Зная, что у меня есть всего пара минут, пока он не пришёл в себя, я превозмогая боль раскидал ящики и рванул ошмётки двери на себя. Мой план проскочить мимо ослеплённого врага потерпел крах: Димон стоял на верхней площадке лестницы, перекрывая проход. Он вслепую махал топором, описывая широкие круги.

Лезвие со звоном врубилось в металлические перила, высекая сноп искр. Проскочить под ударом не вариант — он зацепит меня следующим же взмахом.

— Я знаю, что ты тут, Глеб! — кричал он, из его обожжённых глаз катились слёзы. — Тебе не пройти!

Он снова взмахнул топором, едва не задев дверной косяк.

Я отступил назад, лихорадочно соображая.

— Чего встал, парень? — подзадорила старуха. — Бейся!

— Да-да, мы хотим увидеть, как покатится его голова!

— Чья голова покатится?! — заорал Димон. — Я скину тебя живым, Глеб!

Ведь точно. Ему нужна живая жертва. Убивать меня прямо сейчас он не станет.

Только сейчас я заметил в углу тяжелый железный лом, который, видимо, лежал под ящиками с инструментами.

— Лови, Димон!

Я изо всей силы метнул в него им. Тяжелая железка угодила ему прямо в грудь. Димон охнул, пошатнулся и едва не полетел с крутой лестницы спиной вперед. Но я уже был рядом.

Я прыгнул к нему, ухватил за пояс джинсов и рванул на себя. Димон вслепую взмахнул топором, целясь мне по ногам, но я увернулся, и лезвие намертво застряло в железных перилах. От сильной отдачи Димон выпустил топорище из рук.

Я коротко и зло ударил его кулаком в челюсть. Он обмяк. Я зажал его шею в локтевой захват и потащил на балкон.

Смертоносный серый туман уже клубился у самых перил.

— Делай то, что должен, — прошептал змеиный голос.

— Пожалуйста... не надо... — прохрипел Димон, слабо пытаясь вырваться.

Я наотмашь ударил его затылком о перила. Он окончательно отключился, превратившись в мешок с костями. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы перевалить его тело через перила.

Он завис над бездной. Единственное, что удерживало его от падения — моя рука, вцепившаяся в его ремень.

— Глеб... прости... — пробормотал он, приходя в себя.

— Я не держу на тебя зла, — соврал я. — Но туман хочет кушать.

Я разжал пальцы и толкнул его в спину.

Тело Димона тут же исчезло в серой пене. Я же сразу бросился внутрь, захлопнул дверь на задвижку и побежал вниз, в каморку, проверяя по пути все окна.

За стеклом была сплошная серая стена.

Вдруг в окно каморки что-то с силой ударилось. Это было лицо Димона. Точнее то, что от него осталось. Кожа хлопьями сползала с его черепа, обнажая жёлтые кости.

— МЕНЯ ЗОВУТ ДМИТРИЙ, МРАЗЬ! — раздался крик из окровавленного рта. И лицо тут же исчезло в клубах тумана.

Я сполз по стене на пол, меня колотило крупной дрожью.

Из оцепенения меня вырвал смех.

Сначала тихо зашипела тварь в углу. Потом под койкой захихикали старухи. К ним присоединился густой бас дяди Коли. А следом — ещё много-много голосов, которых я никогда прежде не слышал. Вся башня буквально заходилась от хохота.

— Что... что смешного?! — затыкая уши, закричал я. — Почему вы ржёте, суки?!

— Ох, Глебушка, ну ты и клоун, — сквозь смех выдавил дядя Коля. — Так красиво всё обставил.

— Сам себя в ад загнал, — заулюлюкала старуха. — И главное — за так!

— За абсолютно полное ни хера! — покатилась по полу со смеху змеиная тварь.

Моё сердце гулко застучало.

— В смысле — за ни хера?! Я выжил! Скоро рассвет!

— Да ты бы и так выжил, дурачок, — ласково прошептал змеиный голос. — Туман никогда не трогает смотрителей маяка. Маяк его дом, а ты — его законный прислужник. Он явился сюда за нарушителями. За теми, кто нарушил правило и остался после полуночи. Тебя бы он не тронул.

Мир вокруг меня поплыл.

— Вы... вы всё врете...

— Ну конечно, утешай себя сколько хочешь. Только как ты завтра полиции три трупа и одну оторванную башку объяснишь? Михалыча-то списали на несчастный случай — старый был, споткнулся. А тут молодежь. И фиолетовая тачка на парковке. Как думаешь, на кого всё указывает?

Я уставился в стену. Они были правы. Мне конец. Из этой ситуации мне никак не выпутаться.

Я мысленно перебрал все правила.

Рассвет — твоё единственное спасение. И не петь после трёх ночи.

Почему нельзя петь после трёх? Что в этом правиле такого особенного?

Я медленно поднялся, вышел на балкон. Туман ластился к моим ногам, как сытый пес.

— Что, Глебушка, решился? — тихо спросила тварь. — Ну давай, делай что должен.

— Баю-баюшки-баю... Не ложися на краю... — вырвалось у меня.

— Ты что творишь?! — взвизгнул змеиный голос. — Четыре часа! Заткнись!

— О господи, парень сообразил! — завопила старуха.

— А ну завали хайло, щегол! — рявкнул дядя Коля.

Я почувствовал, как ледяное дыхание коснулось моей шеи, а грудь сдавила невидимая костлявая рука. Но я не остановился.

— Придет серенький волчок... И ухватит за бочок...

Туман внизу внезапно забурлил. На горизонте показалась тонкая розовая полоска рассвета. Вода у подножья мыса закипела, вздымаясь огромными волнами.

— Ну вот и всё, отчаевался наш чаёк, — грустно усмехнулась старуха. — А я говорила — не надо было парня так жёстко разыгрывать.

— Да завали ты свой чайник! Сама же хотела над ним поприкалываться! — огрызнулась вторая.

«Разыгрывать?» — пронеслось в моей голове. Вся эта жуть... все эти смерти... бессмысленные жертвы? Всё просто потому, что призракам стало скучно?

Впрочем, теперь это уже не важно.

Из кипящей морской пучины медленно поднималось что-то колоссальное. Огромная, покрытая склизкими наростами и древними ракушками тварь, размером с саму скалу. Она уставилась на маяк, светящимися бледным светом, бездонными глазами.

Так вот почему нельзя было петь после трёх ночи. Песня пробуждала древнего. Того, кто дремлет на самом дне. Того единственного, кто способен уничтожить проклятый маяк, вместе со всеми его правилами и призраками.

Древний подался вперёд, широко открывая огромную пасть. Я ухмыльнулся.

Всё же, иногда нарушать правила — это лучший способ уйти красиво.

Часть 1. Гости в полночь

Снова мгла с Белого моря. Она медленно, жирно ползла, словно скисшее молоко. Наползала на гранитные валуны, целиком заглатывала куски скалистого берега, превращая всё вокруг в зыбкий, призрачный кошмар. Ладно хоть это не тот, другой туман. Пока что не он.

— Десять правил, — произнёс про себя я, сильнее кутаясь в засаленный ватник.

Внизу, у самого подножья мыса, зло билась о камни ледяная вода.

— Десять правил. Десять чёртовых правил.

Они стали моей личной мантрой с тех пор, как я остался здесь один. Забудь хоть одно из них — и всё, пиши пропало. Ночь тебя быстро к рукам приберёт.

Михалыч, прежний смотритель, накрепко вбил мне их в голову.

«Не всегда я рядом буду, чтобы прикрывать тебя, Глебушка, — сказал он как-то вечером, глядя, как на волнах вскипает и тут же гаснет грязная пена. — Не будешь слушаться правил — моли Бога о пощаде».

Богу бы его самого пощадить. Сколько уже прошло? Недель шесть, как Михалыча не стало. И все эти шесть недель я здесь в полном одиночестве, разговариваю сам с собой. Господи, как же я хочу в отпуск. Хотя у смотрителей маяка отпусков не бывает. В принципе.

— Всё внизу запер, Глеб! — гаркнули у меня, прямо над ухом.

От неожиданности я подпрыгнул на месте чуть не до потолка, сердце испуганно заколотилось. Обернулся и злобно уставился на этого мелкого выскочку.

— Спасибо, Димон, — выдавил я, стараясь не сорваться и не спустить его пинками с лестницы.

— Дмитрий, — как обычно, надулся он. — Сколько ещё просить, не зови меня Димоном.

— Да ладно тебе, Димон, расслабься. Отличное имя для продавца сувенирной лавки.

— Старшего администратора! Меня сегодня утром повысили.

Я фальшиво улыбнулся и поднял ладонь:

— Ну, ни хера себе. Пятюню новому начальнику.

Он нехотя шлёпнул своей сухой ладошкой по моей. Потом зыркнул по сторонам, поджав губы.

— Ты опять тут сам с собой бормотал?

— Я? Да не, практиковался, что твоей мамашке скажу, когда с вахты вернусь. Во сколько там твой отец на завод уходит?

Димон уставился на меня, его верхняя губа мелко затряслась от злости.

— Мои родители разбились под Сегежей два года назад. И ты отлично это знаешь.

Я знал. Но Димон меня бесил. Бесил с самой первой нашей встречи. Мелкий, прыщавый зануда с раздутым эго.

— Да ладно, ладно, стебался я. Извини. Косяк.

Он смерил меня подозрительным взглядом, потом кивнул.

— Проехали. Но за Димона в следующий раз реально по шее получишь. По должности я теперь страше тебя, так что не наглей.

«По должности он старше, ишь ты, крыса канцелярская», — подумал я, но вслух сказал совсем иное:

— Ладно, спасибо, что предупредил про лавку. А то по СМС же такую важную информацию никак не скинуть.

— СМС? — Димон ехидно прищурился. — А разве телефоны на вахте разрешены? Это разве не одно из твоих «особых» правил?

Сука. И ведь не поспоришь. Никакой личной техники во время ночного дежурства. Всё летит в тартарары, если притащить сюда хоть что-то сложнее допотопного аналогового транзистора. Да и аналог тут работает через пень-колоду. Я радиоприёмник уже месяц не включаю. После того случая...

Вся сложная техника — гудбай. После полуночи в маяке никого, кроме смотрителя. Увидишь лишнее — молчи в тряпку, авось само уйдёт. Огни врут, не верь им. Голоса могут спасти, а могут слопать — учись отличать. Туман тебе не товарищ. Слышишь шаги за спиной — не вздумай оборачиваться. Про вонь помалкивай. Рассвет — твоё единственное спасение. И не петь после трёх ночи.

Странный список. И в особенности последнее правило. Михалыч так и не удосужился объяснить, почему именно после трёх нельзя петь.

Димон хмыкнул, повернулся и пошёл обратно по круговому балкону к фонарному отсеку. Я проводил его взглядом до винтовой лестницы. Он пренебрежительно махнул мне на прощание рукой и скрылся в темноте колодца. Я перегнулся через перила галереи, ожидая, когда его силуэт покажется внизу, у выхода. Вот он вышел. Снова помахал мне. Сел в свою убогую, фиолетовую колымагу и укатил, оставив меня до самого утра наедине с этой проклятой башней.

Я заговорил вслух почти сразу же. Моя бывшая называла это обсессивным расстройством. Я же называю это инстинктом выживания. Впрочем, она-то не видела того, что видел здесь я.

Развернувшись, я зашёл внутрь, стараясь не смотреть на огромные зеркала линзы Френеля, которые медленно вращались вокруг источника света. Помню, как хихикал, когда впервые пришёл сюда, и спросил Михалыча, почему в правилах нет пункта «не смотреть на прожектор». Старик тогда плюнул под ноги и буркнул: «Если ты настолько дебил, что готов ослепнуть на всю жизнь — валяй. Правила нужны для вещей посерьёзнее».

Для вещей посерьёзнее... Я пожал плечами, вспомнив, от какого кошмара защищают эти глупые заповеди.

Спустившись по винтовой лестнице в служебную каморку, я пересёк её и скользнул в жилую комнату смотрителя. Тут всё было скромно: дубовый стол, стул, колченогая железная койка и крошечная плитка с чайником.

Я сполоснул чайник, налил воды из канистры и щёлкнул конфоркой. Опёрся о раму окна, глядя на тяжёлые чёрные волны.

— Чайком балуемся, да? — из темноты под койкой донёсся скрипучий голос.

— Чай — это хорошо. Да-да, очень хорошо. Мы любим чай, — подхватил второй, чуть более писклявый.

— Чаепитие! Чаепитие! — зашлась в сухом кашле третья.

Эту третью я ненавидел сильнее всех.

— А какой у нас сегодня чай, Глебушка? — вкрадчиво поинтересовался первый голос.

— Надеюсь, с бергамотом? — с надеждой спросил второй.

— Да я этот бергамот ему в жопу засуну! — взвизгнула третья. — Девки, держите его, а я кипяточку прямо в рот залью...

— Заткнитесь, карга старая! — рявкнул из глубины густой баритон. — Дайте человеку спокойно отдохнуть.

Койка заскрипела. Старухи-заварницы под ней недовольно зашипели, забормотали:

— Старый хрыч... Вечно всю малину портит... А кипяточек-то знатный...

— Не обращай внимания, сынок, — прогудел баритон. — Делай свою работу.

— Ах ты старый козёл! Как ты смеешь говорить ему не обращать на нас внимания? Вот щас вылезем и покажем тебе, что творит крутой кипяток!

— ТИХО! — рявкнул баритон так, что стёкла в рамах жалобно звякнули.

Под койкой наконец воцарилась тишина.

Я никогда не видел этого мужчину — дядю Колю, как я его мысленно называл и который обжил пространство под матрасом. Да и старух этих чёртовых тоже не видел. Но за время моих смен их голоса стали настолько привычным фоном, что плотские тела им были без надобности. Они и так отлично доносили свои жуткие мысли.

Чайник засвистел. Я снял его с плитки и залил кипятком пару пакетиков с бергамотом. Старухи угадали, но тут много ума и не надо: в начале смены я всегда заваривал только этот чай. Михалыч строго-настрого запрещал пить кофе до полуночи. Говорил, что мои нервишки и так будут в положении натянутой струны, так что лучше глушить травки. А вот ближе к трём часам ночи, если начнёт рубить, тогда да — заваривай самый крепкий чифир.

Нервы — это полбеды. А вот обнаружить, что тебе спящему кто-то до костей обглодал ступни — это уже совсем другой расклад. Пункта «не спать» в правилах нет только потому, что это, мать твою, твоя прямая обязанность. Мне платят не за сон в тёплой постели. Маяки требуют бдения. А этот маяк — первый в их списке.

Забрав кружку, я вышел на балкон галереи и уставился в бесконечную чёрную пустоту моря. Из меня хреновый моряк. Я люблю наш северный берег, но лезть в ледяную бездну меня никогда не тянуло. Господи, если на суше у нас десять правил, то сколько их там, на глубине? Тысячи? Десятки тысяч? Если и есть на свете место более проклятое, чем этот маяк, то это само море. Сколько душ оно поглотило... Даже думать тошно.

Я сделал глоток. Прожектор маяка сделал очередной круг, на секунду выхватив кусок бурлящей внизу воды. Всего на секунду. И слава Богу. Мне совсем не хотелось знать, что именно сейчас смотрит на меня из-под черных волн изголодавшимися глазами.

Михалыч говорил, что наш маяк — это просто прыщ на теле больного океана. Он не только спасает корабли от скал, но и предупреждает: не лезьте к древней силе, которая намного старше человечества. Я старался об этом не думать.

Вдруг до моих ушей донёсся странный звук. Как будто хлопнула дверь машины.

Я в три глотка осушил кружку и вернулся в каморку. Поставил её у плитки, проигнорировав ворчание старух под койкой о том, что «молодёжь нынче пошла невоспитанная, посуду за собой не моет». Вышел на другую сторону балкона, которая выходила на парковку.

Снизу снова донёсся отчётливый стук закрывающейся двери. Я присмотрелся к темноте. На стоянке стояла фиолетовая колымага. Димон. Его корыто я узнаю из тысяч.

Я бросился в каморку, чтобы посмотреть на настенные часы, но вспомнил, что забыл их завести ещё вчера. И сегодня тоже. И сколько сейчас времени вообще? Когда уехал Димон? Сколько я хлебал этот чёртов чай?

Проверять телефон я не рисковал — он лежал отключённый в бардачке моей машины на парковке. Плохо дело.

Стараясь не переломать ноги на крутых ступенях, я кубарем скатился по винтовой лестнице вниз и влетел в сувенирную лавку как раз в тот момент, когда Димон открывал входную дверь ключом, пропуская внутрь парня и двух девчонок.

Я бросил взгляд на часы над кассой. 23:20.

— Димон, ты совсем головой поехал?! — рявкнул я.

Троица гостей уставилась на меня дикими глазами. Парень вздрогнул, девки попятились, будто призрака увидели.

— Слышь, Глеб, завали хайло, — Димон явно был уже поддатый. От всей компании разило сладким перегаром. — Я теперь тут главный, так что имею право. Своим друзьям маяк показываю.

— А тут реально призраки живут? — спросила одна из девчат, кокетливо поправляя куртку.

— Ещё бы! — загоготал Димон. — Глеб, скажи им. Расскажи про свои дебильные правила, которые ты тут соблюдаешь.

Заявил он, даже не пытаясь скрыть издёвку.

— У меня отец в детстве призрака видел, — подал голос парень. Все замолчали, ожидая продолжения, но он просто затупил в стену.

— Класс, Егор. Охеренная история, — хмыкнул Димон.

Он покачиваясь подошёл ко мне и по-хозяйски хлопнул по плечу:

— Слышь, Глебстер, ну поведай нам правила. Для атмосферы, а?

— Димон, пошёл вон отсюда, — я ткнул пальцем в сторону двери. — Время одиннадцатый час. Вам нельзя здесь находиться.

— О! Видали? Это одно из правил! — воскликнул Димон и захлопал в ладоши.

Он потянул за руку одну из девчонок, прижимая к себе.

— Расскажи ей, Глеб. Поведай Ксюхе остальные пункты.

— Да ладно, мне тоже интересно, — подала голос вторая, которую, кажется, звали Лера.

Они уставились на меня в ожидании. Я сжал кулаки.

— Дима, это не шутки. Вам нельзя здесь быть. Всем вам. Уходите, пока можете.

— Слышь, командир, мы пришли отметить повышение нашего друга, — быковато шагнул вперёд Егор. — Димон сказал, мы тут бухнём и послушаем страшилки. Я уже тёпленький, так что давай, заводи шарманку, чудик.

— Дима, сука, ну по-человечески прошу, уведи их, — взмолился я.

— Не зови меня Димоном! — огрызнулся тот, тыча пальцем в Егора. — Вот он знает, как меня зовут. Уважает. А ты — нет, Глеб.

— Да похер мне, начальник хренов! Убирайтесь отсюда все четверо. Обещаю больше никогда тебя Димоном не звать, только проваливайте!

— Ай, забей, — отмахнулся Димон и потащил Ксюшу к лестнице. — Мы наверх. Хочу показать вам вид с балкона.

— Лерка, пойдём, — позвала подругу Ксюша.

— Егор, ты идёшь? — спросила Лера, когда Димон уже скрылся в пролёте лестницы.

— Да, ща, глянем на призраков с высоты, — Егор толкнул меня плечом, проходя мимо.

— Руки убрал, — прошипел я, но он даже не обернулся.

Я посмотрел на часы. У меня было от силы сорок минут до полуночи, чтобы выставить их вон.

Что будет после полуночи — я не знал. Михалыч никогда не оставлял гостей на ночь. Но я жопой чуял: ничего хорошего. Эти правила написаны кровью, и проверять их действие на своей шкуре мне совсем не хотелось.

Девчонки хихикали и шептались, пока Димон нёс какую-то пьяную ахинею про историю маяка, перевирая все факты. Егор лениво плёлся следом. Меня они просто игнорировали.

Димон открыл дверь в комнату смотрителя и галантно пропустил девчонок внутрь. Егор зашёл следом. Я протиснулся последним, закипая от злости. Это моя комната! Моё личное пространство!

— Фу-у-у... — Лера зажала нос. — Что это за вонь?

По моей спине побежали мурашки.

О нет. Только не это. Сука!

— Блин, Димон, у вас тут походу канализацию прорвало, — поморщился Егор, махая ладонью перед лицом.

— Конкретно так прорвало, — зло зыркнул на меня Димон, явно раздосадованный тем, что его триумф подпортили. — Глеб, ты вообще за маяком следишь? Что за херня? Сделай что-нибудь! Воняет как на скотобойне!

— ЗАКРОЙТЕ РТЫ ПРО ВОНЬ! — прорычал я.

От моего крика они притихли. Я бросился к окнам и распахнул их настежь.

— Не говорите про запах. Вообще ничего не говорите. Игнорируйте его, и он сам пропадёт. Будете болтать — станет только хуже.

Они переглянулись, глядя на меня как на умалишённого.

— Иди воду спусти в толчке, придурок, — отмахнулся Димон. — А потом возвращайся и расскажи правила. Девчонки, вы сейчас обоссытесь со смеху, когда услышите этот бред.

— Слышь, хозяин, а выпить есть чего? Где тут холодос? — спросил Егор.

— У меня только чай, — буркнул я, внутренне сжимаясь в ожидании, что старухи из-под койки сейчас подадут голос. Но они, хвала богам, молчали.

— Серьёзно? Чай? — разочарованно протянул Егор. — Ну и тухляк. Иди смывай свой сортир, Глеб.

— Это не сортир, — я поднял руки, пытаясь унять дрожь. — Пожалуйста, завалите хлебала про запах. Вы делаете только хуже.

— Мне нужен воздух, — позеленев, сказала Лера. — Меня сейчас вырвет.

— Отличная идея! — зацепился я за соломинку. — Идите все на балкон. Там ветерок приятный. А я пока тут разберусь. На улице дышать легче, правда же?

Димон хотел было поспорить, но только пожал плечами и открыл дверь на галерею.

— Дамы, прошу на вип-трибуну Белого моря, — картинно раскланялся он.

Как только они вывалились на балкон, я захлопнул за ними дверь и бросился в каморку к раковине. Смывать было нечего. Пахло не из туалета. Пахло от самого маяка.

Михалыч говорил, что у этой башни «слабый желудок». И успокоить её, когда она начинает буянить, можно только одним способом.

Я зажмурился и запел дрожащим голосом старую детскую песенку:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю... Придет серенький волчок и ухватит за бочок...

Я пропел все куплеты дважды. Запах действительно начал отступать.

И тут с улицы раздался истошный, леденящий душу крик.

Я пулей выскочил из каморки на балкон. Ксюша и Димон в ужасе жались друг к другу, а Лера и Егор, перегнувшись через перила, указывали пальцами вниз, на острые прибрежные камни.

— Там кто-то разбился! — закричала Лера.

— Кто? Сколько вас? — я быстро пересчитал их по головам. Нет, все четверо тут.

— Какой-то старик, — заикаясь и оборачиваясь ко мне, произнёс Егор. — Мы услышали шаги, обернулись, а там дед стоит. Злой такой, зыркает на нас. Я спросил: «Отец, ты кто?», а он мимо прошёл и... прыгнул.

— Он реально сиганул вниз, Глеб! — прошептал побелевший Димон. — Надо в МЧС звонить. Быстро!

— Его там нет... — тихо сказала Лера, всматриваясь в темноту внизу. — На камнях никого нет.

Она медленно повернулась к нам. От ужаса её глаза округлились. Она открыла рот, чтобы снова закричать, но звук оборвался.

Из тумана, бесшумно поднявшегося над перилами, вырисовывалась огромная, бесформенная серая тень. Она сгребла Леру в охапку и вместе с ней рухнула обратно в бездну.

Ксюша зашлась в диком визге. Димон упал на колени, закрыв голову руками. Егор застыл как вкопанный.

Я подбежал к перилам и заглянул вниз.

— О Господи... — выдохнул Димон. Ксюша уткнулась лицом в его плечо, её трясло крупной дрожью.

— Лера... — позвал Егор.

Вся крутость и дерзость мгновенно выветрилась из него. Он скулил, как ребёнок, на глазах у которого грузовик переехал любимого щенка.

Собственно, Лера сейчас на это и была похожа. Её тело лежало на камнях внизу, бесформенной, окровавленной кучей. Правая рука скользнула в набегавшую волну, левая застряла между валунами. Голова покоилась на куче птичьего помёта. А всё остальное... всё остальное было насажено на острый каменный пик. Тот самый пик, в который Михалыч советовал целиться, если вдруг придётся прыгать с маяка.

«Смерть будет мгновенной, сынок, — говорил он мне когда-то. — А поверь, быстрой смерти ты будешь желать сильнее всего на свете».

Тогда он посмотрел на меня своими белёсыми глазами и добавил: «Но если уж совсем прижмёт и захочешь со всем покончить — просто спой после трёх ночи».

Я спросил его тогда, что произойдет. Старик лишь зловеще ухмыльнулся.

— Надо звонить! — закричала Ксюша, трясущимися руками доставая из кармана новенький айфон. Она начала быстро тыкать дрожащими пальцами в экран.

— НЕТ! — рявкнул я.

Я наотмашь ударил её по руке. Телефон вылетел, со звоном пронёсся по металлической решётке балкона и скользнул в щель у самых перил.

— Ты что творишь, ублюдок?! — взвизгнула Ксюша и бросилась на меня с кулаками, колотя по груди. — Дебил! Конченый!

— Никакой современной техники на маяке! — перекрикивая её визг, орал я, пытаясь перехватить её запястья, пока она не сломала мне ребра. — Это первое правило! Это ради нашей безопасности!

— Безопасности?! — подлетел ко мне Егор, грубо отшвырнув Ксюшу в сторону.

Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в моё горло, перекрывая воздух.

— Лерка умерла, ты, шизик хренов! Какая, на хрен, безопасность?! Это убийство!

Перед глазами поплыли чёрные круги. Я пытался оторвать его руки от своей шеи, но парень был сильнее. Я попробовал полоснуть ногтями по его лицу, но он увернулся и со всей дури боднул меня лбом в переносицу.

К счастью для меня, от удара он потерял равновесие и разжал пальцы. Я упал на спину, жадно хватая ртом холодный воздух. Металлическая решётка больно впилась в задницу.

— У меня есть телефон, — прохрипел Егор, доставая мобильник из кармана джинсов, будто и не пытался только что меня задушить.

— Не надо... умоляю... — просипел я, держась за горло. — Никакой... техники...

Егор злобно зыркнул на меня, набрал 112 и прижал трубку к уху.

— Алло, МЧС? Тут у нас...

Договорить он не успел. Его голова просто разлетелась, как спелый арбуз, окропив всё вокруг кровавым туманом и ошмётками мозгов.

Телефон со звоном упал на решётку, скользнул вниз и тоже исчез в темноте. А обезглавленное тело Егора ещё пару секунд стояло прямо, покачиваясь, словно на эскалаторе, а потом мешком рухнуло на пол.

«Ну вот, теперь мы знаем, что бывает за нарушение правила о цифровой технике», — отрешённо подумал я.

Ксюша и Димон одновременно закричали. Я не мог понять, чьи вопли были громче и тоньше. И тут, не прекращая орать, Димон полез в свой карман за телефоном.

— Ты издеваешься?! — я вскочил, в два шага преодолел расстояние между нами, вырвал у него из рук мобилу и швырнул её за борт.

Димон захлопал глазами, переводя взгляд с меня на обезглавленное тело своего друга. До него наконец дошло. Он кивнул, заметил лежащий неподалёку телефон Ксюши, схватил его и тоже швырнул в бездну.

— Молодец, — выдохнул я.

Ксюша зашлась в тихой истерике. За что мои уши были ей искренне благодарны.

— Почему? Что происходит? Что за херня творится? — скулила она сквозь слёзы.

— Я не знаю, — я покосился на то, что осталось от Егора. — И проверять не хочу.

Она замотала головой. Димон сглотнул скопившуюся слюну, прокашлялся и тихо произнес:

— Пожалуйста... не зови меня больше Димоном.

— Ладно, Дима. Пошли-ка вниз, в каморку.

Они согласно закивали, и я повёл их обратно к винтовой лестнице. Мы спускались, перепрыгивая через ступеньку.

— Осторожнее! — крикнул я через плечо. — Держитесь за перила!

Впрочем, советовать это не требовалось. Они оба вцепились в железо так, будто от этого зависели их жизни. Что, в общем-то, было чистой правдой.

Мы вломились в сувенирную лавку на первом этаже, намереваясь выбежать на улицу, как вдруг... входная дверь просто исчезла. Раз — и нету.

Вместо неё была кирпичная стена. Точно такая же, как и все остальные стены этого проклятого маяка.

— Блядь... — выдохнул я, резко тормозя.

Димон и Ксюша с разбегу врезались мне в спину, и мы дружно впечатались в свежую кладку.

— Где дверь? — пролепетала Ксюша. — Мы не туда свернули?

— Туда, — я посмотрел на часы над кассой.

Стрелки замерли ровно на двенадцати часах.

— Полночь, — вздохнул я. — Отсюда нам уже не выйти.

— Запасной выход! — крикнул Димон и бросился в глубь коридора, оставив Ксюшу переводить испуганный взгляд с меня на кирпичную стену.

— Дима, не бросай меня! — пролепетала она совсем тонким, детским голосом. — Ты куда?

Она бросилась за ним. Я даже не стал дёргаться. Я прекрасно знал, что они там найдут. Точнее, догадывался.

И когда из глубины коридора донёсся вой отчаяния Димона, я понял, что не ошибся.

Они быстро вернулись. Ксюша мёртвой хваткой держалась за его куртку.

— Все выходы заблокированы. Как нам выбраться? — Димон ткнул в меня дрожащим пальцем. — Ты же знаешь правила! Сделай что-нибудь! Исправь это!

Я открыл было рот, но задумался.

— Не молчи, сука! Скажи хоть что-то! Сделай! — заорал Димон.

Я пожал плечами:

— Не думаю, что тут можно что-то исправить. Девятое правило, ребята. Похоже, мы застряли здесь вместе до первых лучей солнца.

— О да-а-а... Нам будет так весело... — прошипел змеиный голос, казалось, он раздался со всех сторон сразу.

Димон подпрыгнул. Ксюша взвизгнула. Я выругался про себя. Этого голоса я раньше не слышал.

Дело совсем дрянь!

Продолжение следует...