UnseenWorlds

Один шаг. Всего один. Перешагнуть через мелкую канаву с лопухами — и я на дороге. Сколько я уже не ступал на асфальт? Неделю? Год? Два?

Нет, погодите. Мы с Зинкой въехали сюда… Не с Зинкой. Какая, к чёрту, Зинка. Кира. Мою жену зовут Кира. Это единственное воспоминание из прошлого, за которое я всё ещё цепляюсь. Была женой, когда нам задаром досталась эта рухлядь, и осталась ей. А меня зовут… блядь. Как меня зовут? Только не Федор. Федор — это выдуманная ими кличка. Это имя мне выдали вместе с полинявшими трениками и майкой-алкоголичкой, потому что моё настоящее имя здесь не положено по штату. Слишком вычурное. Совсем не трудовое.

— Мужчина! Вы пакеты забирать будете или как?

Я вздрагиваю, выныривая из дурмана воспоминаний, и поднимаю голову. По ту сторону канавы, опираясь одной ногой о педаль электровелосипеда, стоит парень в ядовито-желтой ветровке. Курьер.

— Да-да, — сдавленно говорю я и вытягиваю руку вперёд, не переступая невидимую черту. — Давай сюда.

Курьер смотрит на мою вытянутую кисть, потом на те полметра что разделяют нас, потом мне в глаза. Смотрит так, как смотрят на городских сумасшедших. Слезает с седла и делает шаг, протягивая тугие пластиковые мешки.

— Извини, брат, — виновато гримасничаю я, перехватывая ношу. — Сандалии новые. Боюсь об асфальт ободрать.

— Новые? — парень косится на мои ноги. — Моего деда в таких хоронили. Год восьмидесятый, что ли?

— Семьдесят восьмой, — мгновенно поправляю его я. Быстро, четко, пока не началось. Оно терпеть не может, когда путают время. Даже один год — тут считается пропастью, и ошибаться себе дороже. — Экспортный вариант, фабрика «Скороход».

— Ага. Ну, вам виднее. А остальной прикид — тоже оттуда? — он кивает на мою мятую сорочку с коротким рукавом и брюки со стрелками, которые колют ляжки жесткой советской шерстью.

— Оттуда. Из сундука.

Парень тянется к своему коробу на багажнике, выуживает ещё две упаковки минералки и огромную сумку.

— Слышьте, а дача у вас прикольная. Прям музей. У меня мать старые фильмы любит, ну эти, где все на верандах сидят и чай из самовара хлещут. Как его… «Москва слезам не верит».

— Там вначале конец пятидесятых, а потом сразу конец семидесятых, — заученно тараторю я. Во рту мгновенно пересыхает. — У нас тут типовой проект щитового домика для работников НИИ, семьдесят шестой год постройки. Вагонка, масляная краска.

Курьер таращится на меня, пару секунд жуя губу.

— Ладно. Не грузите. Куда это переть? У меня ещё три заказа по вашему СНТ, времени нет.

— За мной иди.

Я делаю разворот и шагаю к крыльцу. Парень с размаху перепрыгивает канаву и ставит свой грязный кроссовок прямо на край вскопанной земли, где торчат хилые перья лука.

Внутри у меня все обрывается.

— Стой! — рявкаю я. — Назад! Только по плитке! По грядкам не ходить!

Он смеется, думая, что я шучу, но, видимо, у меня лицо такое, что радость быстро сползает с его физиономии.

— Да понял я, понял, чё орать-то.

Мы идем гуськом по квадратным плитам, уложенным в два ряда. Влево нельзя — там щавель. Вправо — клубника, накрытая от птиц старой рыболовной сетью. Всё строго, всё по линеечке. Три скрипучие ступеньки крыльца. Я плечом толкаю дверь, обитую потрескавшимся коричневым дерматином, из которого торчит серая вата, и мы попадаем на застеклённую веранду.

Здесь душно, пахнет нагретым на солнце деревом, керосином и старыми газетами. Сквозь ромбики цветных стекол — жёлтых, синих, красных — мир снаружи кажется залитым желчью и чернилами. Мы проходим мимо пузатого холодильника «ЗиЛ» с тяжелой ручкой-рычагом, который периодически вздрагивает и начинает молотить как трактор, и заходим в кухоньку.

Я ставлю пакеты на стол, затянутый липкой клеенкой в мелкий цветочек.

— Ни фига себе, — удивлённо выдыхает курьер, озираясь на пузатые алюминиевые кастрюли, пучок сушеной ромашки под потолком и граненые стаканы в подстаканниках. — И чё, плита рабочая? От баллона?

— Рабочая, — я с усилием изображаю на лице подобие улыбки. С каждым днем лицевые мышцы слушаются все хуже, будто каменеют. — Ставь воду к стене и беги за остальным. Ты же опаздываешь.

— А, точно. — Он сбрасывает ношу, но перед уходом успевает заглянуть в открытый шкафчик над мойкой, куда я уже начал выкладывать продукты. Его брови медленно ползут вверх. Я знаю, что он там видит. Только что вынутая из его пакета пачка дорогих итальянских спагетти, попав на полку, тут же превратилась в серую картонную коробку макарон группы «В», похожих на нарубленные водопроводные трубы.

— Время не ждёт, друг, — жёстко напоминаю я, захлопывая дверцу. — И по плиткам иди. Не дай бог на укроп наступишь.

Он пулей вылетает на веранду. В ту же секунду из маленькой спальни, завешенной выцветшим ситцем вместо двери, выходит Кира. Я слышу, как стучат её стоптанные танкетки.

— Макс… котик, ты как? — шепчет она губами, оглядываясь на потолок.

— Макс! — с облегчением выдыхаю я. — Господи, точно. Максим. А то с утра в башке одно это «Федя, Федя» крутится.

— Твоя мать… — шёпотом ругается Кира и тут же зажимает рот ладонью, жмурясь от боли. Её передергивает, будто через тело пустили ток. Здесь нельзя материться. Советская женщина, супруга старшего научного сотрудника, таких слов знать не должна.

— Сильно приложило? — я обнимаю её за плечи. На ней ужасный халат из кримплена, расцветки «вырви глаз» — какие-то оранжевые огурцы на синем фоне. В этой синтетике тело совсем не дышит, от Киры пахнет чужим, кислым потом и духами «Ландыш серебристый». А на голове — мелкая, жёсткая, как стальная стружка, «химия». Она даже не крутила бигуди, просто такой проснулась месяц назад.

— Терпимо, — она слабо улыбается. — В висок кольнуло, как спицей вязальной. Этот твой доставщик всё принёс?

— Сейчас последнюю ходку сделает. Ты иди умойся, переоденься к столу. Скоро Антон с Леркой приедут.

— А ты брился? — она тревожно трогает мою щеку.

Я провожу ладонью по подбородку. Щетина. Жёсткая, седая. Хотя мне всего тридцать два года. Было тридцать два, когда мы сюда заехали.

— Сейчас побреюсь. Вскипячу чайник и побреюсь.

Я ухожу в закуток, где висит мутное зеркало с отколотым углом и стоит эмалированный рукомойник. Намыливаю помазком щёки — мыло «Земляничное» щиплет кожу и воняет химозой — и вдруг с кухни раздается вопль.

Не крик даже, а какой-то захлебывающийся скулёж.

Я бросаю безопасную бритву в тазик, выскакиваю в комнату. Кира лежит на крашеных половиках, вцепившись пальцами в свою жёсткую «химию», и бьётся лбом об пол. Её глаза вылезли из орбит, а изо рта тонкой ниткой тянется розовая слюна.

— Трава! — хрипит она. — Он на газоне! На клубнике!

Я рву на себе ворот сорочки — пуговицы отлетают на пол — и вылетаю на крыльцо.

Так и есть. Этот «жёлтый ублюдок» решил срезать путь от калитки и прётся напрямик через грядки с викторией, волоча за собой упаковку туалетной бумаги. Под его ногами хрустя ломаются зелёные кустики и чавкает любовно унавоженный чернозём.

— Слезь с грядки, сука! — не своим голосом ору я, понимая, что за матерщину сейчас прилетит и мне.

И оно прилетает. В затылок будто со всего маху бьют обухом топора. Перед глазами вспыхивает слепящая, как магний, белизна, а в ушах взрывается шипение радиопомех. Колени подгибаются. Во рту мгновенно становится тесно от густой, горячей крови — кажется, я прокусил язык. Но я не падаю. Нельзя падать на виду у соседей. Я кожей чувствую, как из-за соседских штакетников и глухих заборов на меня пялятся десятки глаз. Они всегда следят, когда приезжают чужие.

Курьер в ужасе пялится на меня — мужика с половиной намыленной морды, с кровоточащим ртом, который, как паралитик, трясётся на крыльце.

— На плитку шаг сделай, паскуда! — булькаю я, харкая на перила красной юшкой.

Парень бросает бумагу прямо в грязь и в два прыжка оказывается на бетонной дорожке.

Тишина. Из черепа выдергивают топор. Радиопомехи стихают, оставляя после себя только звон в ушах и тошноту. Из дома доносится тяжёлое, прерывистое дыхание Киры.

— Вы чё, больные тут все? — сипит курьер, пятясь к калитке. — Я в поддержку напишу, вас в черный список занесут! Чокнутые!

Он вскакивает на свой велосипед и даёт по газам, даже не закрыв калитку. Я спускаюсь, строго по плиткам, подбираю упаковку бумаги. Когда я заношу её в дом, прозрачная пленка уже мутнеет, а белоснежные трехслойные рулоны на глазах сжимаются, сереют и превращаются в каменные, шершавые мотки серой бумаги без втулки, с вкраплениями непереработанной щепы.

На кухне уже на табуретке сидит Кира, прижимая к виску мокрую тряпку.

— Прости, — шепчу я, опускаясь перед ней на колени и целуя её холодные, пахнущие хлоркой пальцы. — Не уследил.

— Ничего, — она гладит меня по макушке. — Главное, чтобы сегодня всё получилось. Если Антон с Лерой не согласятся… Федя, я больше не выдержу. У меня сегодня утром пломба выпала. Смотри.

Она открывает рот. На месте белоснежной световой коронки, за которую мы два года назад отдали ползарплаты, тускло поблескивает жёлтая железная фикса.

Меня передергивает от омерзения. Оно переваривает нас. Медленно, по кусочкам, заменяет наши клетки на вторсырье.

— Они согласятся, — твердо говорю я, хотя сам в это не верю. — Тоха с самого института падок на халяву. Мы им такую цену предложим, что он удавится, но подпишет. Что у нас на ужин? Ты заказывала эти… как их…

Я замолкаю, боясь произнести слово. Мы заказывали лосось на пару и зелёную спаржу.

Кира горько усмехается и указывает в сторону плиты. Там, в огромной алюминиевой кастрюле, что-то гулко, тяжело булькает, пуская жирные пузыри. А на столе, в граненой хрустальной ладье, застыла мутная, дрожащая масса, подернутая слоем белёсого сала. На дне массы, как бельмо на глазу, белеет кружок вареного яйца и кусок свиного хряща с щетиной.

— Холодец, — жалобно говорит Кира. — И картошка с тушёнкой. Я пыталась сделать салат из авокадо, но когда открыла пакет, в нём оказалась кормовая свекла и банка майонеза «Провансаль». Семьдесят копеек за штуку.

— Но Лерка же эта… — я морщусь, подбирая обтекаемое слово. — Ну, которые траву одну жрут.

— Сыроедка она, — шепчет Кира и тут же морщится от легкого укола в темя. Слово «сыроедка» дому тоже не нравится. В СССР сырым едят только лук под водочку, остальное — буржуазная блажь и саботаж общественного питания. — Я скажу ей, что это… что это агар-агар. И соевое мясо.

— В жизни не поверит. От него чесноком за версту разит.

— А что делать, Макс?! — она срывается на крик, но тут же берет себя в руки, затравленно косясь на чёрную тарелку репродуктора «Маяк» на стене. — Выбора нет. Либо они сегодня впишут свои имена в садовую книжку, либо мы тут умрём. Иди добривайся. И надень галстук.

К пяти часам я стою на веранде при полном параде: серые брюки, белая синтетическая рубашка, в которой почти сразу взмокли подмышки, и узкий чёрный галстук на резинке. Из радиоточки льется бодрый голос Кобзона. На столе в большой комнате, накрытом плюшевой скатертью с кистями, уже потеет бутылка «Столичной» с козырьком, стоит трехлитровая банка мутного березового сока и злосчастный холодец.

Скрипит калитка. По бетонным плиткам, озираясь по сторонам, идут Антон и Лера. Они выглядят так, будто сошли с обложки модного журнала: он в льняных шортах и свободной футболке, она — в невесомом сарафане, с идеальной укладкой и огромными солнечными очками на пол-лица. В руках у Антона бутылка дорогого просекко. При виде них у меня сводит скулы от зависти — они пахнут свободой, дорогим парфюмом и кондиционером из своего премиального китайского кроссовера.

— Обалдеть! — ржёт Антон, поднимаясь на крыльцо и хлопая меня по плечу. — Максон, ну вы даете! Это чё за маскарад? Ты где этот галстук отрыл, на блошином рынке?

При слове «маскарад» у меня, где-то за глазом взрывается маленькая петарда, но я держу удар. Улыбаюсь во все тридцать два зуба, стараясь не светить железной коронкой, которая начала вчера проступать и у меня на коренном зубе.

— Проходите, гости дорогие! — говорю я громко, с фальшивой, театральной бодростью диктора Центрального телевидения. — Зинаида, встречай!

Из кухни выплывает Кира, вытирая руки о вафельное полотенце.

На лице Леры медленно сползает улыбка. Она снимает очки и в упор смотрит на Кирину «химию», на её землистое без косметики лицо и мерзкий кримпленовый халат.

— Кира?.. — неуверенно тянет её имя Лера. — Ты чего? Это у вас тематическая вечеринка, что ли? Ты бы хоть предупредила, мы бы тоже нарядились… в стиле ретро. И почему он назвал тебя Зинаидой?

— Это наш маленький семейный прикол, — звонко смеется Кира, и этот смех похож на звон разбитой витрины. — Федя и Зина, передовики производства! Проходите в залу, мойте руки с дороги, всё уже на столе!

— В залу… — шепчет Антон, переглядываясь с женой, но послушно идёт внутрь, вручив мне бутылку. — Слышь, Макс, охлади там, ладно? Жарища дикая. Слушай, а чё у вас тут за застройщик такой упоротый? Пока ехали по вашей улице — чуть глаза не сломали. Справа от вас какой-то замок из красного кирпича с бойницами, прям привет из девяностых, слева — вообще изба чёрная, покосившаяся, как при царе Горохе.

— Эклектика, — бурчу я, унося его бутылку на кухню.

Там, пока никто не видит, я прячу просекко под раковину, к мусорному ведру. На стол такое ставить нельзя — бутылка просто лопнет в руках, осколки посекут лицо, мы уже проверяли в первую неделю, с крафтовым пивом. Вместо него я беру из холодильника тяжёлую, темно-зеленую бутылку «Советского шампанского». Полусладкое. От одного вида этикетки меня мутит.

Когда я возвращаюсь в комнату, гости сидят на старом продавленном диване под ковром с оленями. Сидят на самом краешке, явно брезгуя прикасаться спиной к засаленной обивке.

— Ну, за встречу! — я с хлопком выбиваю пластмассовую пробку, разливаю желтоватую, шипящую бурду по хрустальным фужерам. — Чтобы, значит, все были здоровы, и за мир во всем мире!

Антон делает глоток и морщится.

— Блин, Макс, ты чё открыл? Это же не то, что я принёс. Кислятина какая-то с сахаром.

— Пей-пей, отличное игристое, — щебечет Кира, накладывая на их тарелки с синей каемочкой огромные куски трясущегося холодца. — По блату достали, из спецраспределителя! И закусывайте, не стесняйтесь.

Лера брезгливо тычет алюминиевой вилкой в серую студенистую плоть.

— Кира… ты же шутишь, да? Ты же знаешь, что у меня непереносимость животного белка. Я же тебе в телеграме писала.

От слова «телеграм» у Киры дергается веко, а у меня в носу лопается сосуд. Я чувствую, как по верхней губе ползёт теплая струйка, и быстро утираюсь платком. Никакого телеграма не было. Она звонила нам на дисковый телефон, который стоит в коридоре на тумбочке, просто её память уже сама дорисовывает привычную картинку.

— Лерочка, деточка, — голос Киры вдруг становится низким, с противными бабьими интонациями буфетчицы. Она сама пугается этого эффекта, глаза её от ужаса становятся как блюдца, но рот продолжает говорить сам по себе: — Какая ещё непереносимость? Вы всё там в своей Москве с жиру беситесь. Тут же коллаген сплошной, для суставов полезно! Хлебушка чёрного возьми, горчичкой помажь и ешь давай, пока не растаяло!

В комнате повисает гробовая тишина. Слышно только, как между двойными рамами окна отчаянно бьётся жирная зеленая муха.

— Так, — Антон медленно отодвигает от себя фужер. — Ребят. А чё происходит? Вы в какую-то секту вступили? Мы к вам сколько собирались, вы то трубки не берёте, то в сети вас нет. Макс, тебя с работы попёрли, ты в курсе вообще? Пацаны из отдела тебя искали, думали, ты в запой ушёл или вообще — за границу свалил.

— У нас тут связь совсем плохая, Тоха, — говорю я быстро, наклоняясь к нему через стол и опрокидывая в себя стопку водки. Водка тёплая, воняет сивухой и резиной. — Вообще ничего нет. Но место-то какое! Воздух! Тишина! Слушай, Тоха… мы тут с Зинкой… с Кирой подумали. Забирайте дачу себе, а?

Антон часто моргает.

— В смысле — забирайте?

— Купите, — я лезу за пазуху и вытаскиваю на стол замусоленную серую картонную книжечку. «Членская книжка садовода». На обложке моя фамилия. Настоящая. Но буквы уже расплываются, выцветают, и сквозь них проступают жирные фиолетовые чернила: Тов. Федоров Ф. И. — За рубль отдам. Символически. Тут и делать ничего не надо, просто впиши свое имя вот сюда, в графу «Новый владелец», и распишись. Ручка вот, шариковая!

Я судорожно пихаю ему в руку обгрызанную синюю ручку и книжку.

— Макс, ты совсем ебанулся? — прямо спрашивает Антон, отодвигаясь от меня.

От его мата Киру складывает пополам. Она беззвучно открывает рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Подпиши, Тоха! — взвизгиваю я, хватая его за льняной рукав. Пальцы у меня с землёй под ногтями, я только сейчас это замечаю. — Подпиши, сука, по-братски прошу! Тут огород, тут картошки шесть мешков в подполе! Ягод сколько!

— Тоша, поехали отсюда, — Лера вскакивает, роняя табуретку. Лицо у неё белое как мел. — Они под солями. Ты посмотри на их зрачки! У неё сейчас припадок будет!

Кира действительно сползает со стула. Но перед этим она из последних сил вытягивает руку, хватает Леру за край модного сарафана и хрипит, преодолевая спазм в горле, ломая себе язык об запретные слова:

— Не… не подписывай. Оно… не выпустит. Оно… медленно ест…

И тут её бьет уже по-настоящему.

Голова Киры с сухим хрустом запрокидывается, тело выгибается дугой, она падает на пол, сбивая со стола тарелку с холодцом. Студень шлепается прямо на голые ноги Леры. Та визжит на как недорезанная свинья, отпрыгивая к двери. Кира бьется на половиках, пуская пузыри, её пятки в стоптанных танкетках выбивают по доскам жуткую дробь.

Я стою над ней, и мое лицо само собой растягивается в широкую, дебильную, гостеприимную улыбку. Я ничего не могу с этим поделать. Мои губы мне не принадлежат.

— Ой, ну надо же, — бодро говорю я чужим голосом, при этом разводя в стороны руки. — Опять давление скакнуло у хозяюшки! Напекло головку на прополке! Ничего, сейчас корвалольчику накапаем, до свадьбы заживёт! Вы сидите, ребятки, я сейчас чайку индийского заварю, со слоном! И варенье крыжовенное откроем!

Антон хватает в охапку рыдающую Леру, вышибает плечом дверь веранды и волочёт её к калитке. Даже не по плиткам — прямо по клубнике, по луку, ломая стебли укропа.

Меня кромсает изнутри так, будто в живот засунули раскаленный кипятильник и включили в розетку. Я вою, зажимая рот ладонями, падаю на колени рядом с затихшей Кирой, и мы лежим в луже раздавленного холодца и битого хрусталя, пока снаружи не заводится мотор и не хлопают двери машины.

Как только шины их удаляющегося кроссовера шуршат по асфальту, боль отключают. Щёлк — и нет её. Только во рту вкус старых медных пятаков.

Кира медленно садится, вытирает подолом халата лицо. Взгляд у неё пустой, стеклянный.

— Не вышло, Феденька, — тихо говорит она.

— Не вышло, Зинуль, — эхом отзываюсь я. И даже не пытаюсь себя поправить. Зачем? Голова так приятно не болит, когда называешь вещи своими именами.

Она молча начинает собирать осколки в подол и сгребать ладонями обратно в миску липкий студень. Не пропадать же добру. А я поднимаюсь, отряхиваю колени, беру со шкафчика пачку папирос «Беломорканал» и коробок спичек с синей головкой.

— Я покурю у забора, мать, — говорю я.

— Иди, Федя, покури. Только мусорное ведро прихвати, в компостную яму вывали.

Я выхожу в сумерки. Воздух пропах дымом от сжигаемой ботвы и сыростью. Вываливаю очистки в яму за сараем и бреду к калитке. Останавливаюсь у самой черты, продуваю картонную гильзу, чиркаю спичкой. Едкий, дерущий горло дым, заполняет легкие. Становится хорошо.

Справа, в трехэтажном уродливом коттедже из красного кирпича, с коваными решетками на окнах и спутниковой тарелкой размером с локатор, хлопает железная дверь. По дорожке из тротуарной плитки к забору из профнастила подходит мой сосед. На нем малиновый пиджак, надетый прямо на голое тело с волосатым пузом, спортивные штаны «Адидас» и золотая цепь толщиной в палец.

— Здорово, Федя, — сипит он, сплевывая слюну, сквозь щель между зубами.

— Вечер добрый, Толян, — приветственно киваю я. Дома любят, когда соседи живут дружно. В разумных пределах, конечно. — Видел?

— А то. Мы с моей Люськой со второго этажа в бинокль палили. Да и вся улица к заборам прилипла. Думали, ну вдруг у вас прокатит лохов развести. Не фартануло?

— Девка больно нервная попалась, — я стряхиваю пепел себе под ноги, в канаву. — От холодца нос заворотила.

Толян усмехается, противно кривя рот и достает из кармана пиджака плоскую фляжку и маленький стеклянный пузырёк. Отсыпает на ноготь большого пальца горку белого порошка, шумно втягивает ноздрёй, морщится и тут же запивает из фляжки.

— Натурпродукт, — не вдыхая говорит он, утирая слезящиеся глаза. — Чистый, бля буду. Прямиком из Колумбии, девяносто четвертый год. У меня этого говна в сейфе — хоть жопой жуй. И спирта «Роял» три ящика в подвале. Каждую ночь бухаем, а на утро — как огурчики, и ящики снова полные. Будешь?

— Нельзя мне, Толян, ты же знаешь, — вздыхаю я. — У нас по линии партии строго. Водка по праздникам, портвейн «Три семерки» по выходным.

Из открытого окна его кирпичной крепости доносится гнусавый голос магнитофона: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…» Одна и та же кассета крутится там сутками на пролёт. Уже который год.

— А меня от шашлыка уже воротит, Федя, — вдруг тихо, почти жалобно скулит здоровый бык в малиновом пиджаке. — Каждый день, сука. Свиная шея в уксусе. Уксус, лук и подгорелое мясо. Я когда сюда заехал… ну, в той жизни… я же ведь обычным айтишником был, прикинь? Вроде бы. Или дизайнером. Не помню ни хера. Помню только, что мы с женой хотели большой дом за городом, чтобы баня и мангал… А теперь я даже не помню, как мою жену звали до того, как она стала Люськой с начесом и в леопардовых лосинах.

Он замолкает. Мы стоим и курим, глядя вдоль улицы, на которую опускается темнота.

Мы тут ещё неплохо устроились. У меня хотя бы сортир хоть и на улице, но добротный, из вагонки, и свет электрический есть. А вот в самом конце проулка, где обрывается асфальт, переходя в чёрный ельник, стоит изба. Древний сруб из почерневших, гнилых брёвен, крытый соломой вперемешку с дранкой, с крошечными подслеповатыми оконцами, затянутыми бычьим пузырем.

Возле избы, по колено в грязи, стоит мужик в длинной серой рубахе, подпоясанной веревкой, и в лаптях. В руках у него тяжёлый колун. Он смотрит в нашу сторону. Борода лопатой, лицо чёрное от копоти и вечного горя.

Я поднимаю руку с зажатой папиросой и машу ему. Толян тоже лениво салютует двумя пальцами.

Мужик долго смотрит на нас, потом медленно, с достоинством кланяется в пояс. Из чёрного проёма избы доносится истошный, скрипучий бабий крик:

— Савелий! За водой ступай на колодец, леший тебя дери, чугунок совсем пустой!

Савелий тяжело вздыхает, вешает топор на плечо, берёт деревянное коромысло с рассохшимися бадьями и бредёт в темноту.

— Бедолага, — трясёт головой Толян, поправляя цепь на шее. — У них там, походу, вообще крепостное право. Или коллективизация. Хрен поймешь.

— Да уж, — соглашаюсь я, вдавливая окурок «Беломора» каблуком сандалии в сухую глину. — Нам с тобой грех жаловаться. Живем как люди.

— Толясик! — визжит с крыльца коттеджа девица с обесцвеченным пергидрольным взрывом на голове и синими тенями до самых бровей. — Иди видак настраивай, «Кровавый спорт» зажевало! И лимон порежь!

— Иду, зая! — рявкает Толян и поворачивается ко мне. — Ну, бывай, сосед. Зинаиде привет.

— Обязательно передам.

Я стою ещё с минуту, вдыхая запах ночной прохлады и прелой листвы. В голове легко и пусто, как в вымытой с мылом трехлитровой банке. Никаких мыслей, никаких лишних имён. На веранде нашего домика загорается желтый, уютный свет, спрятанный под абажуром с бахромой.

— Федя! — зовет жена, и голос у неё мягкий, певучий, такой родной. — Иди руки мой! Я воду нагрела, сейчас посуду сполоснем и будем программу «Время» смотреть!

— Иду, Зинуля! — откликаюсь я, поправляю брюки на животе и шагаю по бетонным плиткам, обратно к дому.

Шаг в шаг. Не дай бог на укроп наступить.

Глеб держался в шагах двадцати позади, пряча лицо в колючий воротник пуховика. У него всё было рассчитано по минутам. Сейчас этот боров зайдёт в угловую разливайку «Хмельной погребок», возьмёт полторашку нефильтрованного пива и пачку вонючей сушеной путассу. Проторчит там ровно полчаса, пялясь в телевизор. А потом потащится обратно в свою конуру. Поднимется на последний этаж. Выйдет перед сном покурить на общий незастекленный балкон.

Двадцать четвёртый этаж. Почти восемьдесят метров до земли. Глеб даже зажмурился от предвкушения, представив, как тяжелая туша перевалится через облупленные железные перила, как коротко взвизгнет и с каким сочным, глухим шлепком — будто мешок с требухой — впечатается в промёрзший асфальт у подъезда.

Боров толкнул дверь разливайки.

Глеб остановился у обшарпанной трансформаторной будки, глянул на часы и тихо сквозь зубы выругался. Уже девять вечера. Где носит этого идиота?

Он достал из кармана телефон и набрал номер. Трубку долго не брали.

— Да, Глебушка, — раздался придушенно-счастливый голос Серёги. На заднем фоне тараторили чьи-то чужие голоса и звякали ложки.

— Ты где шляешься? — раздражённо прошипел Глеб, отворачиваясь от проходящей мимо тётки с таксой на поводке. — Девять часов. Мы же договаривались: сидим у тебя в гараже, пьем чай, перебираем карбюратор. Нам перед сторожем засветиться надо! Мой «клиент» уже пиво берёт.

— Ой, слушай... — Серега виновато засопел в трубку. — Забыл совсем. Суббота же? Не могу я сегодня, Глеб. У меня тут... обстоятельства.

— Какие ещё к чёрту обстоятельства?! Мне прикрытие нужно! Если менты опять рыть начнут, кто подтвердит, что я с тобой весь вечер был? Мы же всё обговорили!

— Да понимаю я, не кипятись. Я просто... Короче, я тут с женщиной. В кафе.

Глеб напрягся.

— Ну так в туалете эту дуру придуши и дуй в гараж. Делов-то на пять минут.

— Нет, ты не понял, — заговорщицки зашептал Серёга. — Она не расходная. Она... ну, настоящая. Мы уже четвертый раз встречаемся. Я тебе о ней не говорил, боялся, что засмеешь, но она просто чудо, Глебушка. Кажется, я влюбился.

Глеб переложил холодную трубку к другому уху. В голове у него что-то жалобно пискнуло.

— Ты рехнулся? Какая нахрен любовь? Серёга, мы людей по подворотням потрошим. Если какая баба о таких делах узнает, нас тут же со страху сдаст.

— Обычные — да. Но Снежана не такая. Она из наших. Тоже, понимаешь, охотница. Я с ней в «Лесополосе» познакомился.

— В какой еще лесополосе? У окружной трассы, что ли?

— Да нет же, темнота ты дремучая! Программа такая для смартфона. Секретная, только для своих, по приглашениям. Свиду обычный справочник грибника, а внутри, если нужный паролик ввести — открывается сайт для знакомств. Я сам сначала думал, что это оперативники сеть раскинули, на живца ловят. Но уж больно тошно одному по земле бродить стало, вот и рискнул. И не зря! Снежаночка — настоящее золото. Только, бога ради, когда я вас познакомлю, не вздумай назвать её Снежкой. Она этого страсть как не любит. Уже за эту «Снежку» на тот свет пятнадцать человек отправила.

У Глеба от тика дернулось веко.

— Она что, на тот свет только тех отправляет, кто её имя коверкает? Мелковато как-то.

— Да нет, это у неё просто нервное, с детства осталось. Отец пил, мать била — сам понимаешь, надломилась девчонка. А так она только по старикам работает. Выслеживает одиноких бабок у сберкасс, провожает до квартиры, а в подъезде — раз! — и в сонную артериею заточкой. Опрятно, тихо, без суеты. Я, конечно, больше по молодым девкам специализируюсь, ты ведь и сам знаешь, мне важно, чтобы трепыхалась... Но ради неё думаю переучиться. Вместе ведь сподручнее.

Глеб тяжело выдохнул. Пар изо рта смешался с сизым туманом.

— Меняет она тебя, Серёга. Под каблук загоняет. А ты ведь хороший мастер, со своим почерком...

— Я сам хочу меняться! — горячо зашептал друг. — Слушай, прости, что подвёл с этим твоим боровом. Я отработаю, крест на пузе! На следующей неделе хоть сколько раз прикрою, любую чухню следаку спою. Мы ведь с тобой одной веревкой повязаны, а? Если бы ты меня в позапрошлом году из того подвала не вытащил, когда я со временем завозился, гнить бы мне сейчас на пожизненном. Ты же на меня не злишься?

— Не злюсь, — глухо ответил Глеб. — Обидно просто.

— Ну ладно тебе, не кисни! О, нам горячее несут. Всё, бывай. Я тебе сейчас весточку с паролем скину, ты эту «Лесополосу» себе поставь. Чем чёрт не шутит, может, и на твоей улице праздник будет.

Сигнал в трубке оборвался.

Глеб медленно опустил руку. Внутри разливайки дружно и гадко заржали — видимо, в телеке кто-то забил гол. Он посмотрел сквозь запотевшее стекло на толстый затылок своей жертвы, на грязные разводы на полу, на счастливую парочку студентов, деливших одну шаурму на двоих. Все были при деле. Всем было тепло. Только он стоял один, обдуваемый семью ветрами, как бездомный пёс.

Сегодня даже погода шептала: скользко, густой туман, камеры слежения дальше пары метров ничего не видят, ветер так воет, что даже самого отчаянного крика не услышишь. Идеальный вечер, чтобы помочь человеку шагнуть с двадцать четвертого этажа. И всё коту под хвост.

Телефон в кармане коротко звякнул. Глеб нехотя поплёлся в чахлый скверик через дорогу, смахнул рукавицей с лавки мокрую снежную кашу и присел.

Из любопытства — чисто из брезгливого любопытства! — он нажал на присланную Серегой ссылку. Экран могнул, загружая неуклюжую картинку с нарисованным мухомором, запросил пароль. Глеб ввел нужные цифры. Мухомор треснул пополам, из него потёк какой-то клюквенный сироп, и открылось чёрное окно с мелкими буковками.

«Лесополоса. Тихая охота для одиноких сердец».

Глеб поморщился. Пошлятина какая. Наверняка какой-нибудь прыщавый малолетний недопрограмист мастерил.

Программа затребовала доступ к местоположению и камере. Глеб разрешил — терять ему, кроме старого дивана и коллекции газетных вырезок, что бережно спрятаны в чулане, было особо нечего.

Имя: Глеб. Смысла врать тут не было.

Проверка подлинности: «Сделайте снимок своего лица».

Глеб вытянул руку и криво ухмыльнулся. На сером фоне уличного фонаря лицо вышло бледным, с мешками под глазами и недельной щетиной. Сойдёт. Не для свадебного фотоальбома же фотографируюсь.

Следующая строчка заставила его поперхнуться холодным воздухом.

Подтверждение ремесла: «Для отсева зевак и полиции сделайте совместный снимок со свежим уловом (не старше одного часа). Увечья должны быть несовместимы с жизнью».

— Вот те раз, — пробормотал Глеб, озираясь по сторонам.

Сквер был пуст. Только вдалеке маячила спина дворника. Гнаться за дворником не хотелось — от них всегда неприятно пахло. И тут дверь «Хмельного погребка» широко распахнулась.

Боров высунулся наружу раньше обычного времени. В одной руке он сжимал пузатую пластиковую бутылку, другой почесывал живот. Видимо, сушеной рыбы не оказалось, и вечер у мужика не задался.

Глеб спрятал телефон и мягко, словно кот, поднялся с лавки. Лезть на двадцать четвертый этаж без Серёгиного прикрытия было чистым безумием — у подъезда наверняка его спалит глазок домофона, а консьержка запомнит чужака. Но если сделать всё прямо здесь, в темном проезде между гаражами, куда боров как раз свернул, чтобы срезать путь...

Глеб ускорил шаг. В кармане звонко звякнули ключи. Мысли почему-то вертелись уже не вокруг самого процесса, а вокруг дурацкой анкеты. Интересно, много там таких, как Снежана?

Проезд между гаражами был узким, заваленным всяким мусором и примёрзшими собачьими кучами. Впереди виднелся выезд на широкую, но пустынную дорогу вдоль пустыря. И оттуда, из-за поворота, нарастал тяжёлый рокот. Ехал снегоуборочная машина ДЭ-226 «Урал» — огромная махина с опущенным железным отвалом, скребущим асфальт.

Глеб перешёл на бег, догоняя жертву у самого края проезда.

— Эй, командир! Погоди! — негромко окликнул он борова.

Мужик развернулся грузно, подозрительно щуря заплывшие глазки.

— Чего тебе, мужик? Сигарет нет.

— Да мне не курить, — Глеб тяжело дышал, скашивая глаза влево. Жёлтые мигалки снегоуборщика уже плясали по стенам гаражей. Едет быстро, километров сорок, не меньше. Водитель наверняка бухой или спит на ходу. — Ты тут постой секундочку, ладно? Буквально на три вдоха.

Боров нахмурился, перехватывая бутыль пива за горлышко, словно дубинку.

— Ты чё, больной? Грабить меня что ли вздумал, глиста тощая?

— Господь с тобой, какое грабить, — искренне обиделся Глеб. — Обижаешь. Я чужого в жизни не брал. Просто... ну, вот и всё.

Он рванул вперёд, вкладывая всю тяжесть своего жилистого тела в короткий, резкий толчок обеими ладонями прямо в широкую грудь мужика.

Боров взмахнул руками, смешно растопырив пальцы, поскользнулся пятками на раскатанном льду и рухнул спиной вперёд — прямо на проезжую часть.

Он даже пикнуть не успел. Тяжелый железный нож «Урала», весящий добрую тонну, на полном ходу ударил его в голову. Раздался звук, похожий на то, как сапогом давят кочан капусты. Тело подбросило, закрутило, затянуло под огромные грязные колеса и протащило метров десять. Полторашка с пивом лопнула, обдав грязный снег желтой пеной.

Грузовик даже не притормозил — водитель в грохоте мотора просто не заметил очередной ухаб. Махина уплыла в туман, оставляя за собой идеально выскобленную полосу, густо размазанную красным цветом.

Глеб деловито подошёл к тому, что секунду назад было человеком. Вытащил телефон.

Зрелище было так себе, без выдумки, но для документа годилось. От лица мало что осталось — нижнюю челюсть начисто снесло, нос вдавило куда-то в череп, а один чудом уцелевший глаз, небесно-голубого цвета, висел на тонкой красной ниточке посреди рваного клочка мяса.

Глеб присел на корточки, брезгливо, двумя пальцами ухватил труп за уцелевшее ухо, приподнял тяжелую голову и щёлкнул камерой, стараясь улыбаться как можно естественнее. Затем резко отпустил ухо. Голова глухо стукнулась об лёд.

Вытерев пальцы о снег, он вернулся в скверик. Экран телефона приветливо сообщил: «Добро пожаловать в Лесополосу, Глеб».

Надо же, как быстро. Видать там на проверке сидит какой-то прыткий старичок.

Следующие полчаса Глеб увлеченно тыкал замёрзшим пальцем в кнопки, заполняя анкету.

Кого ищу: Женщину. От тридцати до сорока пяти.

Цель знакомства: Прогулки под луной, совместный промысел, обмен опытом, серьезные отношения. Он подумал и поставил галочки везде.

Особые пожелания: Без детей. Некурящая. И никаких людоедов — Глеб на дух не переносил запах вареной человечины, от него потом вещи не отстираешь.

В конце, для аватарки, он загрузил свою лучшую фотографию — с прошлогодней рыбалки на Клязьме, где он стоял в камуфляже и озорно щурился на солнце. Серёгу, стоявшего рядом с лещом в руках, он аккуратно обрезал. Не хватало ещё, чтобы бабы на Серёгины кудри заглядывались.

Стоило анкете активироваться, как экран запестрил чужими фотографиями.

Глеб перелистнул раз, другой, и тихо присвистнул. Мать честная... Сколько же их бродит по одним с ним улицам, ездит в том же общественном автотранспорте, стоит в очередях за продуктами. С экрана на него смотрели румяные продавщицы, строгие завучи с халами на голове, бледные девицы с чёрными губами. Половина фотографировалась с отрезанными пальцами на фоне старых ковров или кошачьими головами в руках — явные позёрши, набивающие себе цену.

Но одна анкета заставила его на секунду замереть, не дав себя пролистнуть.

Женщина с наивной, чуть насмешлевой улыбкой. Её короткая, почти мальчишеская стрижка открывала тонкую белую, как первый снег шею. Но больше всего Глебу понравились её цвета болотной воды глаза, с мелкими лучиками морщин у висков.

Вера, 39 лет. В четырех километрах от вас.

«А, была не была», — подумал Глеб и, как требовали правила программы, провел по экрану ногтем большого пальца, прямо поперек её горла — слева направо. На экране проступила тонкая красная чёрточка.

Почувствовав себя полным идиотом, он сунул телефон в карман и зашагал к дому, в свою сырую полуподвальную однушку, где из развлечений его ждали только тараканы и холодные макароны.

Он не прошёл и ста шагов, как в кармане зажужжало.

«У вас взаимная метка! Не тяните время, напишите первым — возможно, вы споетесь до гробовой доски».

У Глеба внутри что-то оборвалось и сладко ухнуло вниз, совсем как у тех, кого он подталкивал с крыш. Пальцы сами собой забегали по клавиатуре.

***

Через час с небольшим Глеб стоял перед обшарпанной дверью круглосуточной пельменной «Сказка» на старом тракте, судорожно приглаживая редкие русые волосы. Переписка с Верой давалась настоль легко, будто они знакомы сто лет и вместе трупы в известке топили. Она сама пригласила его выпить.

Толкнув дверь, он шагнул в теплую марь пахнущюю пельменным бульоном. За угловым столиком, под искусственной пластмассовой пальмой, сидела она. В жизни она была даже лучше, чем на аватарке: в сером пушистом свитере, с тонкими, будто выточенными из мела пальцами, обхватившими граненый стакан, наполненный чем-то прозрачным.

Она заметила его и чуть заметно кивнула.

— Здрасьте... то есть, привет, — заплетающимся словно у растерявшегося подростка языком пробормотал Глеб, подходя к столу. — Нашёл вот. Не сразу, правда, вывеска у них не работает, сломалась видимо...

— Может, присядешь? — Вера подняла на него свои серые глаза. — Или так и будешь над душой стоять, как вертухай?

— А? Да, конечно. — Он неуклюже плюхнулся на стул, зацепившись полой пуховика за торчащий гвоздь. — Ты извини, я чего-то дергаюсь. Никогда раньше не ходил на свидание с... ну, с коллегой по ремеслу.

— Чего брать будете? — над ухом рявкнул прокуренный бас, и Глеб всем телом вздрогнул.

За спиной, в засаленном переднике, стояла буфетчица — деваха лет двадцати пяти, но уже рыхлая, с гладким, как блин лицом и длинной косой.

— Мне... — Глеб растерянно уставился в заламинированный листок, лежащий на столе. — Мне «Слезу комсомолки» и чебурек.

— Нету чебуреков, кончились, — отрезала деваха и поплыла обратно к стойке, мерно покачивая широким задом.

Вера зыркнула ей в след, затем сделала маленький глоток из стакана и слегка подалась вперед.

— Ну, Глеб. И как бы ты её разделал?

— Кого? — не понял он.

— Девку эту, буфетчицу.

— А... — Глеб посмотрел на гладкую, лоснящуюся от кухонного чада шею девушки за стойкой. — Не знаю. Кожа у нее хорошая, чистая. Снять бы чулком, выдубить... Но возни много. Не по моему профилю работа.

— Вот как? — Вера заинтересованно прищурилась. — А каков твой?

— Если скажу, ты сразу смекнёшь, кто я. В городе про меня в газетах пишут, — не без гордости заметил Глеб, чеканя пальцами по столу. — Да и не люблю я таких тучных. Мне больше нравятся эти... ну, которые в узких штанишках с голыми щиколотками зимой бегают. С бородками такими аккуратными, с самокатами. И чтобы взгляд был наглый, сытый.

Вера понимающе кивнула, болтая на дне стакана остатки водки.

— Я, честно говоря, хотела уже эту «Лесополосу» к чертям стереть. Тоска зелёная. Сегодня я вообще собиралась одну семейку на дачах навестить, присмотрела там домик с краю... А мой партнёр по прикрытию в последний момент в кусты спрятался. Сижу, злюсь, дай, думаю, загляну напоследок. А тут ты.

— Да ладно! — Глеб расплылся в улыбке. — У меня ведь точь-в-точь такая же петрушка вышла! Дружок мой наш гараж на бабу какую-то променял. Слушай, а чего удалить-то хотела? Тебе, небось, проходу не дают, видная же женщина.

Вера устало закатила глаза.

— Ой, не сыпь мне соль на рану. Ты просто не представляешь, сколько там больных извращенцев. Половина вместо физиономии снимки хозяйств присылает, да ещё и чужих, отрезанных. А те, кто поприличнее — ну до того скучные, хоть волком вой. У каждого второго на аватарке топор, клетчатая рубаха и суровая рожа на фоне леса. И в описании как под копирку: «Люблю баню, шансон и расчленёнку». Тьфу. Никакой фантазии. Был один, правда, представительный такой, Валерой звали. Всё хвастался, что берёт заказы через знакомых, деньги лопатой гребёт... Представляешь? Я думала, он идейный, для души работает, а он оказался обычным киллером! За бумажки людей потрошит, как мясник на рынке. Такая низость.

— Урод, — горячо поддержал её Глеб. — Наживаться на святом деле. И куда только админы сети смотрят? Гнать таких надо в три шеи.

Буфетчица с грохотом поставила перед ним граненый стакан с мутно-розовой жидкостью, пахнущей одеколоном и ягодами, и тут же удалилась. Глеб осторожно пригубил пойло, когда Вера вдруг спросила:

— А ты сам-то давно один мыкаешься?

Глеб подавился, закашлялся, вытирая слезящиеся глаза рукавом. Сладко, аж скулы сводит, и спиртяга глотку дерёт.

— Да почитай, лет пять уже, — просипел он, немного отдышавшись. — Я ведь женатый был, Вера. По молодости, по глупости. Жили вроде ничего, но я человек увлеченный, сама понимаешь — вечно по ночам пропадаю, прихожу под утро злой, руки все в ссадинах. А ей внимания хотелось, разговоров по душам... В общем, скверно мы разошлись. Тяжёлая история.

Вера мягко накрыла его шершавую руку своей прохладной ладонью.

— Бедный. Нашли её в итоге?

— Кого? А, ты про жену? — Глеб смущенно кашлянул. — Да нет, я её не тронул. Не будешь же родного человека с моста швырять. Она сама ушла. К дальнобойщику одному, они теперь под Хабаровском живут, кур разводят.

Вера медленно убрала руку и откинулась на спинку стула, хитрым прищуром глядя на Глеба.

— С моста, говоришь? Значит, ты и есть наш знаменитый «Верхолаз».

Глеб снова чуть не поперхнулся своей «Слезой комсомолки». Уши мгновенно налились предательским жаром.

— С чего ты взяла? Мало ли кто...

— Да брось юлить, Глебушка. Небогатая загадка. Мелкие пижоны, падения с высоток и виадуков, никаких следов борьбы... Газеты про тебя действительно любят писать, когда других новостей нет. «Призрак спальных районов». Красиво звучит.

— Ну... — Глеб польщенно шаркнул ножкой под столом. — Стараемся. А ты со скольки лет начала? Я вот первого своего в двадцать один год с железнодорожного моста прямо на товарняк с углем спустил. Красиво полетел, как ласточка.

— В двенадцать, — беззаботно сказала она.

Глеб ошарашенно вытаращил глаза.

— В двенадцать?! И не попалась?

— Как видишь, сижу перед тобой, не на казенных харчах. С тех пор дольше трех месяцев перерыва не делала — руки чесаться начинают, мигрень мучает.

— Мать честная... — благоговейно выдохнул Глеб. — Так ты, выходит, большой мастер. Высшая лига.

— Тебя это не пугает? — она чуть склонила голову. — Мужики обычно тушуются, когда узнают, что у меня счет давно перевалил за сотню. Сразу чувствуют себя какими-то... неполноценными.

— Плевать я хотел на других мужиков! Это же восхитительно! — Глеб тоже подался вперед, лихорадочно соображая. — Дай-ка прикину... Тридцать девять минус двенадцать — двадцать семь лет стажа. «Лесопилка»? Нет, того в десятом году взяли. «Мытищинский потрошитель»? Тоже не то... Чёрт, кто же ты?

Вера едва заметно усмехнулась.

— Если угадаешь до конца вечера — так и быть, пойду с тобой на второе свидание. А скажи мне, Верхолаз, чем бы ты сейчас занимался, если бы я тебе не ответила?

Глеб мечтательно прикрыл глаза.

— О, я бы устроил себе праздник. Накатил бы стопочку перцовки, набрал полную ванну кипятка, чтоб пар столбом, и включил бы старые выпуски «Криминальной России».

У Веры чуть приоткрылся рот.

— Те самые? С гнусавым голосом Полянского и музыкой, от которой мороз по коже?

— Ну да. Особенно выпуск про «Дело Фишера» люблю, там такая уютная атмосфера...

— Не может быть, — прошептала она, не сводя с него блестящих глаз. — Я под эту серию засыпаю, когда бессонница мучает.

Глеб смотрел на Веру и чувствовал, как его промерзшая, огрубелая душа раскрывается, точно сухая тряпка в теплой воде.

— Вера, по-моему, это судьба, — тихо сказал он. — Много ли в нашей глуши найдется людей, которые и человека освежевать со вкусом могут, и классику телевидения ценят?

Она вдруг резко отодвинула пустой стакан.

— Пойдём отсюда.

У Глеба перехватило дыхание. В голове сразу замелькали картинки: его продавленный диван, который он сегодня утром даже не застелил, грязная раковина...

— В смысле... ко мне? Или к тебе? — заикаясь, уточнил он.

Вера рассмеялась — сухо, отрывисто, как сорока.

— Господи, Глеб, о чем ты думаешь! Я про охоту говорю. Пойдем кого-нибудь вдвоем прищучим. Ночь только началась.

— А! Ну да! Конечно! — зачастил он, вскакивая и едва не опрокидывая стол. — Я именно это и имел в виду! Какая уж тут постель, когда такое дело... Я сейчас, только мелочь на чай буфетчице оставлю!

***

На улице крепчал мороз. Они шли, почти касаясь плечами, по проспекту, уходящему в сторону частного сектора. Вера крутила головой, как гончая, принюхиваясь к редким прохожим.

— Ты их как выбираешь? На кого бог пошлёт? — спросил Глеб, пряча руки в карманы.

— По нутру, — коротко ответила она. — Вот этот, в очках и длинном пальто? Не то, пресный, как больничная каша. А вон те три тетки у остановки? Слишком шумные, визжать будут на весь квартал... Погоди-ка.

Она вдруг замедлила шаг и остановилась. У закрытого шиномонтажа, прямо на стопке старых покрышек, сидел огромный детина в распахнутой кожанке на голое татуированное пузо. Перед ним стояла початая бутылка водки, а сам он яростно, гундяво матерился в пустоту, размахивая пудовыми кулаками.

— Этого, что ли? — опешил Глеб. — В нем же центнера полтора живого веса, и он явно белочку словил. Такой сам кого хочешь пришибёт.

— Я бы его уложила в два счета, если б захотела, — тихо сказала Вера. В её глазах вдруг появилась странная, почти материнская печаль. — Просто смотрю на него и думаю... Ведь он когда-то был маленьким мальчиком. Беленьким, теплым, пах молоком материнским. Знаешь, почему он стал такой мразью, Глеб?

— Пьёт много? Палёнка совсем мозг разжижила?

— Нет, — она повернулась к нему, и лицо её в свете желтого фонаря показалось почти святым ликом. — Его предали. Те, кто должен был беречь и любить, лупили его пряжкой от ремня, запирали в темном подвале. Ему было так больно и страшно, что его маленькое невинное сердечко обросло панцирем, превратилось в уродливый камень. Он бросается на весь остальной мир лишь для того, чтобы никто больше не подошёл слишком близко. Чтобы никто больше не смог сделать ему больно. Понимаешь?

Глеб перевел взгляд на матерящегося бугая, потом обратно на Веру. В горле у него защипало от умиления.

— Какая же ты... глубокая, Вера. Столько в тебе сострадания, столько ума...

— О, гляди! — перебила она, радостно вцепляясь в его локоть. — Молодая парочка с двойной коляской! Ну каким идиотом надо быть, чтобы в одиннадцать ночи таскать грудничков по морозу? Давай их?

Глеб только было открыл рот, но она уже дернула его за рукав в другую сторону.

— Нет, стой. Вон оно. Наше!

Через дорогу, по расчищенному тротуару, вышагивал сухопарый мужик лет пятидесяти. На нем были ярко-красные кроссовки на толстой подошве, куцая курточка с меховым воротником и джинсы в облипочку. На макушке, поверх аккуратно выстриженных седых висков, торчал крошечный, с куриную гузку, хвостик волос, стянутый резинкой.

— Боже мой, — благоговейно выдохнул Глеб. — Старый козёл, который молодится.

Ладонь Веры скользнула в его карман и крепко переплелась с его пальцами. Рука у неё была горячая.

— Идём, — шепнула она.

Они следовали за "хвостиком" минут двадцать, углубляясь в лабиринт богатых, спрятавшихся за высокими заборами коттеджей, и всю дорогу играли в угадайку, проверяя, насколько сходятся их вкусы.

— Лучший новогодний фильм? — шёпотом спрашивал Глеб.

— «Чародеи». Терпеть не могу эту вашу «Иронию судьбы», — фыркала она.

— Да ладно! Я думал, я один такой! Ладно, а если бы можно было позвать за стол любого душегуба, кого бы выбрала?

— Ну, это совсем просто. Дарью Салтыкову. Салтычиху.

Глеб едва не подпрыгнул на месте.

— Клянусь матерью, я хотел сказать то же самое! Сто тридцать восемь девок до смерти замучить, волосы им выдирать, кипятком поливать — какая страсть в женщине была, какой размах!

— Именно! — засмеялась Вера. — Настоящая русская барыня, не чета нынешним...

— Эй, вы двое! — резкий окрик заставил их поднять головы.

Мужик с хвостиком стоял на крыльце двухэтажного с коваными решетками кирпичного особняка и сердито тыкал в них связкой ключей.

— Вы чего за мной таскаетесь и гогочете на всю улицу? Тут люди спят вообще-то! Шли бы вы отсюда, пока охрану не вызвал.

Вера и Глеб переглянулись.

— И чего? — звонко спросила Вера.

Мужик брезгливо цокнул языком, покрутил пальцем у виска и скрылся за массивной дубовой дверью. Щёлкнул замок.

Вера шумно через нос выдохнула.

— Ну каков хам, а? Я его и так прирезать хотела, а теперь прямо руки зудят сделать это помедленнее. Ну что, Верхолаз, как в теремок полезем?

Глеб хозяйским взглядом окинул фасад.

— Замок ковырять долго. Я бы с крыши вон того чёрного внедорожника у ворот сиганул на толстую ветку липы, по ней — к водосточной трубе, а там на третьем этаже, гляди, фрамуга чердачная приоткрыта. Я по трубам знаешь как бегаю? Чисто белка. В армии на полосе препятствий мне равных не было.

— Горячий мужчина, — одобрительно кивнула Вера. — А я бы просто в окошко постучала, лицо заплаканное скуксила, и он бы сам мне открыл.

— Тоже дело. Я бы тебе точно открыл.

— Тогда давай на спор: кто первый до него доберётся, того и тушка.

Не дожидаясь ответа, она выпустила его руку и стрелой метнулась к крыльцу.

— Ах ты, плутовка! — радостно крикнул Глеб и бросился к машине.

Вскочив грязными ботинками на лакированный капот, он подпрыгнул, ухватился за мёрзлую ветку, подтянулся, обдирая в кровь ладони, и полез вверх. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало — он чувствовал себя мальчишкой, крадущим яблоки из чужого сада. С ветки он перемахнул на железный карниз, цепляясь пальцами за стыки жести, дотянулся до фрамуги и рыбкой нырнул внутрь.

Приземлился он шумно, сбив в темноте какую-то гладильную доску. Выругавшись и потирая ушибленную голень, Глеб нащупал дверь и вывалился на залитую тусклым светом лестницу. Внизу, в холле первого этажа, уже стоял хозяин дома — в одной шелковой рубашке, но с тяжелой битой наперевес. Мужик испуганно таращился наверх, откуда громыхал Глеб.

Глеб уже приготовился прыгать на него сверху, но тут из полутьмы коридора, прямо за спиной хозяина, бесшумно выплыла Вера. Она коротко, по-разбойничьи свистнула.

Мужик обернулся. Вера шагнула вперёд, неуловимым движением вырвала у него биту и с коротким, хищным выдохом со всей дури лупанула ей ему прямо в переносицу.

Хрустнуло так сочно, будто орех раскололи. Хозяин мешком осел на паркет, пуская из разбитого носа розовые пузыри.

Глеб остановился на самой нижней ступеньке и с досадой хлопнул себя по бёдрам.

— Твоя взяла! Всего ведь на секунду опередила.

Вера шутливо присела в реверансе.

— Неси стул с кухни и тащи его туда. Надо подумать, с какого боку к нему подойти. Изолента у них в ящике под раковиной, я уже проверила.

Кухня была просторной, вся в белом кафеле — как в покойницкой, очень удобно. Глеб подхватил под мышки стонущего мужика, поволок по полу и с кряхтением усадил на деревянный табурет со спинкой. Поясницу тут же стрельнуло тупой болью — годы всё-таки брали своё.

Пока Вера со знанием дела приматывала запястья и лодыжки жертвы синей изолентой, Глеб решил продолжить разговор.

— Слушай, а как ты относишься к экранизации «Мастера и Маргариты»? Ну, той самой, с Басилашвили и этим смешным плюшевым котом?

Вера, ползавшая на коленях у ног пленника, замерла и подняла на него настороженный взгляд.

— Ой, Глеб. Боюсь, мы сейчас с тобой разругаемся.

— Чего так? Не любишь Булгакова?

Она встала, взяла со стола вафельное полотенце с вышитыми петухами.

— Книгу люблю. А вот насчёт сериала у меня мнение особое, непопулярное.

Мужик на стуле вдруг дернулся, открыл заплывшие кровью глаза и захрипел:

— Братцы... за что... деньги в кабинете, в сейфе, код четыре восьмерки...

Вера, не глядя, скрутила полотенце тугим жгутом и ловко, по самые гланды, вбила ему в рот. Мужик замычал, задёргался, ножки табурета заскрежетали по плитке.

— Так чем же тебе сериал угодил? — полюбопытствовал Глеб, наблюдая, как она перебирает ножи в деревянной подставке на столе. — Только не говори, что тебе этот резиновый Бегемот нравится.

— Я похожа на умалишенную? — возмутилась Вера, выбирая два коротких, но узких ножа для чистки овощей. — Кот ужасный, спору нет. Но ты послушай меня внимательно.

Она подошла к стулу вплотную и, не прерывая фразы, коротким двойным ударом вогнала оба лезвия по самые рукоятки прямо в глаза пленника.

Сквозь тряпку раздался глухой утробный вопль. Тело на стуле выгнулось сильной дугой и едва не опрокинулось — Глебу пришлось спешно наступить подошвой на перекладину табурета, удерживая равновесие. Из-под чёрных пластмассовых ручек, теперь торчащих вместо глаз, по щекам в седую бородку потекли густые студенистые ручейки вперемешку с алой кровью.

— Так вот, — продолжила Вера, возвращаясь к столу за зазубренным ножом для мяса. — Все ругают качество съёмки, мол, слишком всё дёшево, картинка телевизионная. А ты вспомни, какие там мастодонты снимаются! Лавров в роли Пилата — это же какая игра! Какая усталость в голосе, какая боль от мигрени, веришь каждому слову.

— Ну, Лавров хорош, не спорю, — согласился Глеб, сильнее нажимая ногой на стул, потому что мужик всё ещё мелко и противно колотился.

Вера подошла к жертве сбоку, примерилась и начала деловито, с легким похрустыванием хрящей, отпиливать ему левое ухо.

— А музыка Корнелюка? — продолжала она, чуть нахмурившись от усердия. — Когда эта тема на балу у Сатаны вступает... У меня каждый раз мурашки по спине бегут. Да, спецэффекты копеечные, но сама нечисть передана изумительно. В ней есть что-то такое советское, душное, коммунальное... Настоящий страх, а не голливудские пугалки.

Она выпрямилась, держа в одной руке окровавленный нож, а в другой — отрезанное ухо с маленькой серебряной сережкой в мочке.

Глеб хотел было ответить, но тут заметил, что мужик на стуле, работая языком и давясь собственной кровью, все-таки вытолкнул кляп. Вафельное полотенце шлёпнулось ему на колени.

— Господи... люди... — запричитал он, вертя ослепшей головой, отчего торчащие из глаз ножи жутковато кивали из стороны в сторону. С губ его летели розовые брызги. — Пощадите! У меня дочка... Анечка... двадцать лет девчонке! Она в областной онкологии, у неё третья стадия рака! Мать у неё умерла, я один остался! Если меня не станет, она же не выживет! Христом богом молю...

Глеб посмотрел на него с искренним отвращением.

— Слышь, мужик. Ты сейчас это серьёзно?

— Клянусь! — зарыдал тот, пуская из разбитого носа кровавые пузыри. — Справки в столе лежат, посмотрите! Не губите!

— Да я не про дочку твою! — возмутился Глеб. — Ты чего женщину перебиваешь?! У тебя, свинья ты неблагодарная, второе ухо целое? Целое! Ты же слышишь, что дама про искусство разговаривает, мысль свою развивает, а ты со своими болячками лезешь! Ну что за народ пошёл, никакого воспитания.

Он с отвращением поднял с колен мужика мокрое от слюны и крови полотенце и с силой, до хруста челюсти, запихал обратно в кричащий рот. Вытер руки о его же шёлковую рубашку и виновато повернулся к Вере:

— Ты уж прости, Верочка. Совсем стыд потеряли богатеи. Ты говорила про музыку Корнелюка.

— Да, — она благодарно улыбнулась, беря со стола ещё три тяжелых разделочных ножа. Зашла за спину пленника. — Я считаю, что сцена великого бала держится исключительно на этой мелодии. Она как будто душу наизнанку выворачивает, — с этими словами она перехватила первый нож обратным хватом и с коротким замахом по рукоять всадила его в макушку мужика, чуть правее его дурацкого хвостика.

Череп глухо треснул. Мужик издал звук, похожий на писк сдувающегося шарика, и обмяк.

— Полностью с тобой согласен, — кивнул Глеб. — Мелодия гениальная. У меня она одно время даже на звонке стояла.

— Вот видишь! — обрадовалась Вера и вогнала второй нож слева, а третий — прямо по центру темени.

Ручки ножей образовали вокруг смешного хвостика волос некое подобие чёрной короны. Тело на стуле последний раз мелко задрожало, ноги вытянулись, из-под джинсов зажурчало и остро запахло мочой. Голова тяжело откинулась назад.

Вера обошла стул, встала рядом с Глебом и критически осмотрела свою работу.

— Красиво вышло, — похвалил Глеб. — Прямо царь Кощей.

— Да так, баловство, — скромно потупилась она. — Я вообще не люблю повторяться. Каждый раз как в первый.

— Понимаю. Ну что, как прибирать будем? Можем по-братски: ты ноги берешь, я верхнюю часть, в багажник его и к старым торфяникам?

Вера чуть замялась, поправляя тыльной стороной окровавленной кисти выбившуюся прядь волос. На белом лбу остался яркий мазок.

— Знаешь, Глеб... Только ты не обижайся, ладно? Уборка — это мое личное дело. Я привыкла всё делать сама, от начала и до конца. У меня на работе печь муфельная есть, да и с кислотой я умею обращаться. Тут к утру даже запаха не останется.

Глеб медленно повернулся к ней. Глаза его округлились. Он начал загибать пальцы:

— Двадцать семь лет без единого прокола. Никакого почерка, всегда разные способы. И трупы исчезают так, будто люди сквозь землю провалились... — Он шагнул к ней и благоговейно прошептал на ухо: — Ты же «Чистильщица».

Вера выдержала паузу и чуть заметно улыбнулась.

— Да быть того не может! — Глеб схватился за голову. — Ты же живая легенда! Про тебя даже матёрые следаки шепотом и страхом говорят, думают, что на тебя просто всех ненайденных потеряшек списывают! У тебя же на всех закрытых форумах целые клубы поклонников есть!

В порыве чувств он шагнул к ней и неловко обнял за талию, притягивая к себе. От неё пахло потом, железом и мятными леденцами.

— Я угадал! Значит, второе свидание за мной?

Улыбка медленно сползла с её лица. Она отвела взгляд и тихо вздохнула.

— Пойдём на воздух, Глебушка. Душно тут.

У Глеба внутри всё сжалось в холодный комок. Он послушно убрал руки и поплелся за ней через темный холл на крыльцо.

Ночь стояла тихая, звездная. Мороз приятно щипал за щёки. Вера остановилась у перил, глядя на чёрные верхушки сосен за забором.

— Это был лучший вечер за последние лет десять, Глеб, — тихо сказала она. — Правда. Мне с тобой было так легко, так спокойно...

— Мне тоже, Вера. Я ведь...

— Поэтому мы больше никогда не увидимся, — твердо перебила она, поворачиваясь к нему.

Глебу показалось, что один из тех разделочных ножей сейчас торчит у него под ребрами.

— Но почему? Мы же как две половинки одного целого!

Она взяла его замерзшие ладони в свои, ещё липкие от чужой крови.

— В том-то и беда, милый. Мы слишком похожи. Мы привяжемся друг к другу,прирастём. А потом — через месяц, через год — пробежит между нами чёрная кошка. Быт заест, или ты на кого-то не так поглядишь. Только обычные люди при разводе тарелки бьют, а мы с тобой... Мы ведь убьём друг друга, Глеб. Ты будешь караулить меня у подъезда с удавкой, я подсыплю тебе цианида в суп, мы вырежем всех, кто нам дорог, до самого седьмого колена. Два паука в одной банке не живут. Ты ведь и сам это понимаешь.

Глеб закрыл глаза. В груди глухо и тоскливо ныло. Он знал. Конечно, он всё знал.

— Наверное, ты права, — сипя выдохнул он.

— Пусть у нас останется эта ночь. Чистая, правильная, без ссоры в конце.

Она вдруг подалась вперёд, привстала на цыпочки и быстро, горячо поцеловала его в губы. На губах остался солоноватый привкус ржавчины.

Когда она отстранилась, Глеб нервно хохотнул:

— Знаешь, когда ты сейчас резко дёрнулась, я уж грешным делом подумал, что у тебя в рукаве шило припрятано.

Вера грустно усмехнулась и замотала головой.

— Ох, Глебушка... Если я когда-нибудь решу тебя убрать, ты даже не поймешь, в какой момент перестал дышать.

— Верю, — искренне сказал он.

Она шагнула к двери особняка, взялась за ручку и обернулась:

— Не поминай лихом, Верхолаз.

Дубовая дверь мягко затворилась, отрезая его от тепла и света.

Глеб ещё немного постоял на крыльце, слушая, как гудит ветер, потом сунул руки в карманы и побрёл к калитке. На душе было пусто, но как-то удивительно светло, словно после хорошей бани.

Когда он вышел на освещенную трассу, в кармане запел телефон. Звонил Серёга.

— Да, братуха! — бодро ответил Глеб. — Слушай, как хорошо, что ты набрал. Я перед тобой извиниться хотел, что накинулся на тебя вечером. Ты был сто раз прав насчёт этой программы, я там такую...

— К черту программу! — заорал в трубку Серёга; он тяжело дышал, будто бежал марафон, а на фоне что-то капало. — К чёрту баб! К чёрту любовь эту поганую! Всё, завязал, слышишь?! Ноги моей больше рядом с ними не будет!

Глеб остановился прямо посреди тротуара.

— Серёга, ты чего? В кафе места не хватило?

— Да при чем тут кафе! Посидели отлично, к себе поехали... А это Снежана... Нет у меня больше зазнобы, Глебушка.

— Бросила? — сочувственно ахнул Глеб. — Вот стерва.

— Да какое там бросила! Я ей во сне случайно на волосы лег, она взвизгнула, я и спросонья ляпнул: «Прости, Снежка». Так эта бешеная схватила с тумбочки портновские ножницы и мне в кадык метила! Пришлось придушить её удлинителем от торшера. Лежит теперь на ковре, синяя вся...

Глеб понимающе покачал головой.

— Да уж, некрасиво вышло. Слушай, тебе чего, прикрытие сообразить надо? И лопату захватить?

В трубке благодарно шмыгнули носом.

— Если не в тягость, Глебушка. Земля-то совсем твёрдая, я один до утра долбить её буду. Мы ведь с тобой... ну, свои люди? До конца?

Глеб посмотрел на далекие жёлтые огни спального района, слабо пробивающиеся сквозь морозную мглу и широко, счастливо улыбнулся.

— Обижаешь, Серёга. Ставь чайник, сейчас буду. Братское сердце — навсегда!

Погодь, дай папироску прикурю, а то ветер с карьера холодный дует, пальцы совсем не сгибаются. В сентябре днём на скалах ещё ничего, солнце пригревает серый гранит, а вот к полуночи остывает так, будто из самой преисподней сквознячком тянет. Ты сиди, сиди на ящичке спокойно, не дергайся. Меня Савелием звать. Можно просто Савва. Теперь мы с тобой до самых первых петухов в этой конуре заперты.

Про монумент наш ты в буклетах уже читал, небось. «Величие советской индустриализации», возведённый в тридцатые годы, скальный монолит над затопленным карьером. Три монументальные барельефные хари, высеченные прямо в утесе: Шахтер, Сталевар и позади них — безымянный Красноармеец с тяжелой челюстью. Днем сюда из Челябинска и Уфы автобусы ходят, школьники в них пирожки жуют, мамаши орут, экскурсоводы в свои матюгальники тараторят про рекордные тысячи кубометров извлечённой скальной породы. Красота, гордость края. А в девять вечера, когда шлагбаум закрывается, последний пазик с туристами пылит к трассе, тут остаемся только мы — сторожа.

Лишь эта скала, чёрная вода под ней и вокруг бескрайняя тайга.

Работа плёвая, если по бумагам считать: сторожить периметр, гонять деревенских алкашей да следить, чтоб в шурфы никто не сыпался. Платят здесь копейки, зато спокойно. Было бы спокойно, кабы не эти правила. Инструкция по охране труда — это для комиссий всяких областных, ею подтереться можно. А вот эти шесть зароков — они, без преувеличения — кровью писаны. Слушай и запоминай, второй раз повторять не стану.

Правило первое: после полуночи здешнюю тварь не вздумай прикармливать.

Днем тут бурундуков — как грязи. Жирные, полосатые, морды хитрые. Туристы их кедровыми орешками да сушками с рук кормят, умиляются, на телефоны снимают. Дети визжат: «Ой, белочка, ой, хомячок!» Тьфу.

Днём они такие. А вот те, что по темну вылезают, из расщелин под барельефом… они другие. Чуть крупнее, шерсть свалявшаяся, серая, и пахнет от них не лесом, а тухлятиной мясной.

Меня этому покойный Михалыч учил, мой предшественник. В первую же мою смену потащил меня на смотровую тропу — там железная лестница в триста ступеней над самым обрывом висит. Вышли мы, он на часы посмотрел, сунул мне в руку бумажный кулёк с жареными семечками и говорит: «Ровно в полночь кинешь одну семечку первому, кто на ступеньку сядет. Запомни — одну. Остальное спрячь в карман и челюсть крепко сожми. Что бы они ни делали — больше ни зёрнышка не давай». И ушёл вниз, старый чёрт.

Стою я. Ветер воет, перила ледяные. Ровно в двенадцать на ступеньку впереди шмыгнула тварь. Похожа на бурундука, да только хвост лысый, как у крысы, а глаза в свете фонарика — белые, мутные, будто варёные. Сидит, лапки к пузу прижало, щёлкает зубами. Ну, я дурак молодой был, посмеялся только, кинул ему семечку. Тот её схавал в один миг. И тут из всех щелей, из-под камней — шорох. Десятка два их вылезло. Обступили меня. Морды вверх задрали, слюна с чёрных ртов капает, лапками сучат.

Жалко мне их стало, понимаешь? Голодные ведь, дрожат от холода. Взял да и высыпал остаток кулька на ступеньки.

Господь милостивый!

А они вместо того, чтобы на угощение накинуться друг друга рвать начали. Визжат, хрипят, косточки затрещали так, будто сухой валежник ломают. Кровищей вонючей все ботинки мне уделали. Я назад подался, а сзади на перилах уже новые сидят. Штук сорок наверное. Ни звука не издают. И уставились на меня. Я рот открыл матюкнуться, а они как кинутся.

По одиночке, они может, и не опасные. Но когда на тебя разом под пол сотни этих крысиных морд прыгает — с ног сшибёт мгновенно. Ватник сразу прокусили. Когти мелкие, а плоть грызут до самой кости. В уши лезут, в горло метят, норовят в глаза впиться. Я по ступеням покатился, скулил как баба, думал — обглодают до скелета. Спасло то, что Михалыч снизу с огнетушителем выскочил. Обдал нас белой пеной, они с визгом в расщелины юркнули, только клочья шкур остались.

У меня на животе до сих пор шрам — кривой, лиловый, словно когтями борону тащили. Запомнил? После полуночи — ни крошки не давать. Даже если под дверью скулить станут, как брошенные щенки.

Правило второе: не гляди Шахтеру в зрачки дольше тридцати секунд.

Барельеф этот обтёсывали заключенные Дмитлага, которых сюда в тридцать седьмом году по этапу пригнали. Половина там в отвалах и осталась. Лица у статуй серые и грубые получились, а у крайнего, Шахтёра, зрачки буром высверлены — глубокие такие круглые дырки в камне.

Если прожекторы погаснут (а подстанция у нас дрянная, через ночь вырубается), не смей снизу вверх на него пялиться.

Был у нас сменщик три года назад, Димка, племянник замглавы администрации. Гонористый парень, на «девятке» с музыкой прилетал, пальцы веером: «Чё вы мне мозги своими сказками парите, деды замшелые». Я его про тридцать секунд предупредил. На свою голову сказал — он же назло и сделал. Встал на парапете, подбородок задрал и секундомер на телефоне включил. Стоит, лыбится.

На сорока секундах улыбка у него с физиономии сползла. Лицо вдруг серое стало, как извёстка, а челюсть отвисла, будто сухожилия на ней подрезали. Я его за плечо дернул — он холодный весь, вспотел так, что кислятиной от него несло. Моргает часто-часто, зрачки в нитку стянулись. Ни слова не сказал. Прыгнул в свою «девятку» и уехал.

А под утро его в поселке приняли. Он в магазин запёрся, ни слова не говоря выволок за косу продавщицу и начал её на дороге обломком арматуры забивать, бубня под нос одно и то же: «Вскрыть породу, вычистить, перевыполнить план». Девку еле откачали, Димку в дурдом на закрытый спецрежим упекли, он там через месяц себе язык отгрыз и захлебнулся кровью.

Камень этот в себя злобу впитал, тех кто помер тут с кайлом в руках. Лишка черноты хватанёшь — она в тебя впитается и человеком ты уже быть перестанешь.

Правило третье: если в буран видишь внизу костры — сиди в сторожке.

Зимой тут земной филиал ада. Снег с карьера лепит такой, что вытянутой руки не разглядишь. Поэтому сидим в сторожке, буржуйку топим, чай гоняем.

В позапрошлом году дежурили втроем: я, Михалыч и Валера-шофёр. Валера мужик был рукастый, но как на грудь примет — дурак дураком, вся гниль наружу лезет, кулаками машет. Поругался он с нашей уборщицей Клавдией, якобы она у него полторашку спирта из каптерки спёрла, разобиделся, сел у окна и сосёт свой сивушный «чай».

Тут буран как назло поднялся. Окна дребезжат, крышу железную чуть не отрывает. Михалыч глянул в щель между штор, процедил сквозь зубы: «Опять костры палят».

Я присмотрелся: далеко внизу, на самом дне затопленного карьера, сквозь белую пелену огоньки горят. Оранжевые такие, неровные. Словно бочки со смолой жгут. Только там лёд метра в три толщиной и глубина сто сорок, какие костры?

Валерка вскочил, глаза мутные: «Я пойду посмотрю. Это браконьеры сети ставят, суки, я их щас монтировкой оглажу». Михалыч ему: «Сядь, падла, за порог не пущу». Куда там. Валера здоровый был, как комод, оттолкнул меня к печке, прыгнул в свою «буханку» — и по газам, прямо через нижний шлагбаум.

Я за ним на снегоходе рванул, дурак был. До обрыва доехал, чую — нельзя дальше, помру на морозе. Стою, смотрю вниз. Фары «уазика» светят в метели, машина на лёд вылетела, крутанулась и встала.

И тут эти костры… они тронулись.

Поплыли они, парень. Медленно, не меньше сотни, огненные рыжие пятна скользили по насту, окружая кольцом машину. Я Валеру по рации оклинул. Он не отвечает. А потом рация резка щёлчнула — и из неё жуткий визг, как будто человека заживо через мясорубку прокручивают. И хруст костей.

Потом всё стихло. Огоньки сошлись в один столб, вспыхнули синим светом и погасли.

Я тут же ментов вызвал, а как распогодилось мы двинулись к месту. У «Уазика» весь металл оплавился так, будто на него термитный заряд бросили — стекло каплями на приборную панель растеклось, от резины одна сажа осталась. А внутри никого. Ни косточки, ни пепла. Будто испарился человек. Менты потом всё на взрыв кустарного газового баллона списали, дело под шумок закрыли. А костры эти… Не вздумай к ним спускаться.

Правило четвертое: никогда не ходи за босой.

Мы в октябре сезон закрываем. Народу всегда тьма набивается: ярмарка у подножия, шашлыки жарят, местные самогоночку пьют, музыка орёт. В тот год местная самодеятельность конкурс костюмов устроила — кто кикиморой нарядится, кто лешим, весело, в общем.

И вот часам к девяти, когда уже сумерки серые упали и толпа расходиться начала, вижу: стоит у перил верхней террасы девка. Лет двадцати, худенькая, волосы мокрые, сосульками висят. На ней сарафанчик ситцевый, летний, в мелкий синий цветочек. И босая. На ледяных бетонных плитах, в октябре — босыми ножками. Кожа синюшная, пальцы на ногах от холода почернели, а она стоит и улыбается. Спокойно так, вежливо.

Люди мимо идут, пьяные, гогочут, думают — это прикол такой, образ.

Тут Михалыч мимо меня пробегает, за рукав дернул: «Савва, глаз с неё не спускай, но близко не подходи. И парней деревенских, если что, отгоняй». А там как раз драка завязалась, Михалыч туда разнимать кинулся.

Я на секунду отвернулся на звон разбитой бутылки. Поворачиваюсь — девка потопала. Но не к выходу, а вверх, по тропе технической, куда туристам хода нет, к самому обрыву карьера. А за ней пацанёнок увязался, местный, Серёжка, сын фельдшерицы. Идет за ней шагах в пяти, руки вытянул, как лунатик, и бормочет: «Девушка, постойте, вы замерзли, давайте кофту Вам дам, пойдёмте погреемся…»

Голос у него был… странный. Словно через силу бормочет, будто на цепи его тянут.

Я как заорал: «Серёга, стой, сука!» — и за ними. Бегу, дыхалка сбилась, сапоги по щебню скользят.

Девка дошла до ограждения, перешагнула через трос — легко так, плавно, будто в теплую речку заходит — и шагнула вниз. В темноту. Там лететь метров пятьдесят, а внизу скалы и вода ледяная.

Серёга следом, до края. Я почти схватил его за капюшон куртки, сантиметра не хватило! Он ко мне обернулся, лицо мокрое от слёз, глаза круглые от смертного ужаса. Он что-то мне крикнуть хотел, я это видел. Но тело его само подалось впёред. Его будто невидимой рукой сдернуло следом за ней.

Я к краю подполз, фонариком вниз свечу, руки ходуном ходят. Внизу камни, чёрная вода плещется. И никого. Ни тел, ни всплеска.

Нашли Сережку только через сутки. Совсем не под обрывом. В трех километрах отсюда, в водозаборной трубе насосной станции. Застрял в решётке. Патологоанатом потом шепнул: все кости у покойника в труху смолоты, будто об асфальт шмякнулся. А сарафанчик тот синий… его лоскутки до сих пор весной на колючей проволоке у шурфов находят. Кто она такая — не знаю. Но если увидишь босую — плюй через левое плечо и вали от неё спиной вперёд, не поворачиваясь.

Правило пятое: с трех тридцати до четырех утра — сиди спиной к окну и молчи.

Это самое муторное правило. Мы это время называем «немым часом».

В это время к сторожке приходит Подменыш. Не знаю, чёрт это, дух горный или галлюцинация от болотного газа, но приходит оно каждую ночь.

И всегда напяливает лица тех, кого здесь быть не может.

Сидим мы с Михалычем, помню. Чайник на плитке шкворчит, время — без двадцати четыре. И вдруг в стекло — тук, тук, тук. Мягко так, костяшками.

Я дернулся посмотреть, а Михалыч мне кулачищем по шее ка-а-ак врежет: «Отвернись, сукин сын! В пол гляди!»

Я зубы стиснул, сижу, в трещину дощечную пялюсь. А из-за стекла голос. Точь-в-точь моя мамка покойная. Тем же голоском ласковым, с хрипотцой: «Савушка, сынок, открой форточку, зябко мне тут на ветру, гостинчик я тебе принесла, шанежки с творогом…»

У меня от страха мороз по кишкам пополз. Мать-то пять лет как на поселковом кладбище лежит.

Потом голос меняется. Слышу — племянница моя зовёт, плачет, захлебывается: «Дядя Савва, открой, за мной собаки гонятся!» А стекло под ударами дрожит. Всё настойчивее, сильнее. Михалыч сидит напротив, губы побелели, молитву шепчет — беззвучно, ртом шамкает.

К четырем часам стук переходит в яростный грохот, будто железным ломом в окно лупят. Стекло ходуном ходит, трещит, но держится. Разобьётся оно только в одном случае — если ты повернешься и посмотришь ему в рожу. Потому что когда ты посмотришь на него — ты признаешь, что оно здесь. Ты таким образом его пускаешь.

Ровно в 04:00 за рамой раздался протяжный, хриплый вздох, а замем шлепанье босых ступней — и всё. Тишина. Только чайник шипит.

Один раз я краешком глаза всё-таки увидел в потемневшем металле чайника его отражение. Лицо нашего начальника участка, Толстого Пал Палыча. Только рот у него был до самых ушей, а внутри — три ряда мелких, тонких, как у щуки, зубов. И глаза жёлтые с зрачками, как у кошки. Не смотри в окно, парень. Пусть тебя оттуда хоть сам Господь Бог зовёть — сиди и считай трещины в полу.

Правило шестое: рассвет в штольне встретишь — там и останешься.

За барельефом есть вырубка в скале. В сороковые там хотели подземный командный пункт строить, штольню пробили метров на сто вглубь, да бросили — в породе трещины пошли и из них вода сочилась. Теперь там железные ворота, которые на два засова закрыты.

Туда вход запрещён. Но раз в жизни туда всё же заходят.

Полгода назад Михалыч резко сдал. Кровью кашлять начал, по ночам стонал, за бок держался. У него рак печени обнаружили, уже четвертая стадия. Зараза метастазы в легкие пустила. Врачи ему от силы месяц давали, и месяц этот был бы сплошной мукой.

В августе, перед самым моим дежурством, он подозвал меня к воротам штольни. Было начало пятого утра, небо на востоке только-только сереть начало, сизое такое стало, холодное.

«Держи ключи, Савва, — говорит, и связку мне в ладонь суёт. — Теперь ты тут старший. Все бумаги в конторе я уже подписал, характеристику тебе справную оставил».

Я смотрю на него, а у самого комок в горле: «Михалыч, ты чего это удумал? Поехали в больницу, я сейчас фельдшера вызову…»

«Некуда мне ехать, — сухо усмехнулся он. — Сорок лет моей жизни тут прошло. В больничке под капельницей ссаться под себя не стану. Пора мне».

Он повернул засов, толкнул тяжёлую, ржавую створку.

«Запомни, Савва: шестое правило только для тех писано, кому уходить пора. На первом луче солнца ворота за мной закрой. И не вздумай окликать».

И он вошёл во тьму.

Я стоял, как вкопанный. Руки тряслись. И тут из-за спины ударил первый луч — косой, красный, как свежая венозная кровь. Осветил вход в штольню.

И тут я не выдержал. Как заору: «Михалыч!» — и кинулся внутрь с фонариком.

Там тупик через семьдесят шагов. И никого нет. Только следы его тяжелых кирзовых сапог в каменной пыли, которые шли прямо к дальней стене и обрывались перед монолитной гранитной плитой.

Я фонарик поднял — и обмер.

На стене, прямо в камне, имена выбиты. Строчками. Десятки имен. Начиная с тридцать восьмого года. Некоторые уже затерты от времени, мхом поросли. А в самом низу, совсем свежая, сочащаяся белой каменной мукой надпись, будто только что зубилом прошлись:

«Кузьмин И. М 1958–2023».

И каменная пыль ещё медленно-медленно оседала на пол в луче моего фонаря. Забрало его это место. Как забирало всех, кто сторожил здесь до него.

...Ну вот и всё, парень.

Вон, гляди в щелку — фары последнего уазика в темноте растворились. Туристы разъехались. Десять вечера. Холодает, ага. Я ж говорил — к ночи тут зуб на зуб не попадает.

Ты чайка-то пригуби, не брезгуй, кружка чистая. До полуночи ещё два часа есть, успеешь согреться.

А это вот… держи. Да не бойся, бери. Это кулёк с семечками. Ровно один раз кинешь, первому. Больше — ни-ни.

Ты, главное, держись рядом со мной и делай, как я говорю. Глядишь, до утра и дотянем. Если повезет, конечно.

Сколько я здесь? Четыре дня, может, неделю. В нагрудном кармане лежит блокнот в клеенчатой обложке, можно посчитать чёрточки, но зачем? Время — это штука, которую придумали люди. Но людей больше нет. Остался только я. Значит, сейчас ровно столько времени, сколько мне заблагорассудится. Только с прошлым ничего не сделаешь. Прошлое словно паук, бесконечно плетущий паутину. Сидит в темноте и шевелит своими лапками.

В старом обкомовском пансионате хотя бы не так смердит. Не то что в городах, где мертвецов складывали вдоль домов, прямо на траве. От жары и собственного веса они быстро растеклись по асфальту вязким серым студнем. А здесь рядом с болотами воздух сухой, смолистый. Покойники не разлагаются. Лишь подсыхают, сморщиваясь, будто забытые запечённые яблоки. Сидят в своих легковушках — бурые, безглазые чучела.

Я смотрел на угли. Искры взлетали, гасли, цепляясь за ветки старых елей, и складывались в созвездия. Я давал им свои имена. Вон то, косое — «Свадебный микроавтобус». Тут же вспомнился разбитый в канаве под Вышним Волочком ПАЗик. Невеста в изодранной фате так до ЗАГСа и не доехала, задохнулась в собственной рвоте прямо по дороге. А вон та вспышка — «Баба у колодца».

С болота дунул ветерок. Где-то за озером завыли бродячие псы. Сначала один, потом отозвалась вся свора. И снова тишина.

Глаза слипались. Здоровье в последние годы сильно сдало. За долгое время я усвоил главное: от усталости смерть страшнее, чем от пули или клыков. Заснёшь не там, где надо — и к утру тебя обглодают до белых мослов.

Я встал, потянулся. В пояснице громко хрустнуло. Я замер.

Показалось или нет? Шорох! Нет, не ветки о жестяной карниз здания, а обуви по щебёнке. Сухой, осторожный шажок.

Звук больше не повторился.

— Вылезай или проваливай, — сказал я в темноту. Голос с годами сел, стал хриплым, почти старческим. — Спать хочу.

Ответа не последовало. Но я его и не ждал. Сосчитал про себя до тридцати, подобрал брезентовый вещмешок и побрёл к главному спальному корпусу — трехэтажной позднесоветской постройке из серого силикатного кирпича. Костер гасить не стал: кругом голый песок, лес не загорится.

Комнату я выбрал с умом, сразу, как отыскал это место. Второй этаж, ровно посередине коридора. Первые этажи — верная смерть, в окно без труда влезет любая тварь. Третий — ловушка: случись что, прыгнешь и переломаешь себе ноги. А второй — в самый раз.

Я по привычке проверил растяжки. Леска на дверной ручке, колокольчик от донки, осколки бутылочного стекла на подоконнике. Окно в санузле тоже заклинил палкой — форточка узкая, но для неё и этой щели хватит, если сильно захочет влезть. Лег на панцирную сетку прямо в одежде, положив под щёку ладонь. Рядом, на расстоянии вытянутой руки — осторо заточенная, тяжелая сапёрная лопатка.

Скрежет снизу.

Глаза резко, на автомате, раскрылись. Слух напрягся до звона в ушах.

Снова звук. Нет, не у двери. Дальше. По бетонной дорожке внизу. Металлом по камню. Клац.

Выманивает, как дурочка. Зовёт.

Было бы верхом тупости пойти на поводу, но любопытство коварная штука. Петли на двери я ещё засветло смазал солидолом. Створка открылась без единого звука. Сжимая черенок лопатки, я на цыпочках подошёл к пыльному окну в торце коридора, выглянул через мутное стекло во двор.

Внизу, у догорающего костра, кто-то сидел.

Сидел на корточках, подобрав колени к подбородку, и тонким железным прутом ковырял золу. Лица не разобрать — видно лишь чёрную горбатую тень в лунном свете. Оно не оборачивалось, но я кожей чувствовал: оно знает. Знает, что я смотрю на него. Показывает, что с лёгкостью могло проникнуть в корпус, пока я возился с лесками и колокольчиками.

Я медленно отступил в темноту коридора, вернулся в номер, накинул крючок и лёг. Шторы задёргивать не стал. Пускай смотрит, если охота.

***

Утром комната быстро прогрелась до состояния духоты. Мне под шестьдесят, и каждое такое утро теперь давалось мне с боем: деревянная спина, во рту сушняк, будто горсть золы сжевал. Сделал два глотка из армейской фляги. Воду надо экономить, хотя тут неподалеку я видел водокачку, можно попробовать раскачать ручной насос.

Я открыл дверь и застыл.

На половичке у порога лежал заяц. Серый русак. Сверху вроде целый, но когда я поддел его носком сапога и перевернул, к горлу подступила тошнота. Глотка у зверька была вырвана, до белых шейных позвонков. И ни капли крови на половике. Её до досуха выпили, а тушку притащили сюда.

Подарок? Предупреждение? Издёвка?

Разбираться в её повадках значило сойти с ума. Я взял дохлятину за задние лапы, спустился вниз и швырнул в заросли бурьяна за котельной. Мухи управятся ещё до вечера.

Пора было проверить закрома. Пансионат раньше принадлежал какому-то крупному управлению, а в последние годы перед концом его выкупили под закрытую базу отдыха для богатых чиновников. В таких местах всегда есть чем поживиться. Люди с большими деньгами любят запасаться впрок разными деликатесами, надеясь пересидеть за высокими заборами любой мор.

Я вошёл в административный корпус через разбитую стеклянную галерею. Здесь пахло смертью, но не свежей.

Запах тянулся из служебного коридора, ведущего к столовой. Я заглянул туда и на секунду прикрыл нос рукавом.

Они сидели вдоль стен, прислонившись затылками к облупленной краске, вытянув ноги в пыльных ботинках. Руки у всех чинно лежали на коленях. Никто никого не держал за руку. Никаких предсмертных объятий. Просто сели в очередь, как в сельской поликлинике, и дисциплинированно дождались, пока растаят последние остатки надежды. Сухие бурые пятна под штанами говорили сами за себя. Умерли прямо здесь. Тихо, покорно, по свистку.

— Бывает, — шепнул я в пустоту и перешагнул через истлевшие кроссовки крайнего.

В кабинете заведующего на стене висела подробная схема цоколя. Я быстро отыскал связку ключей в ящике дубового стола и спустился на склад ресторана.

Когда луч фонарика выхватил стеллажи, у меня перехватило дыхание.

Это вам не тушенка из сои и не перловка с комбижиром. Стеллажи ломились от явств. Банки со стеклянными крышками: осетрина в масле, оленина, печень мурманской трески, жестянки с чёрной икрой. Коробки с импортными галетами, кедровые орешки в вакууме, сушеная клюква, вяленая конина. Богатейший улов. Если не борщить, здесь можно прожить остаток жизни. Читать книги из местной библиотеки, топить печь в бане и не думать о том, что за забором — на тысячи верст вокруг мёртвая земля.

Грохот в коридоре заставил меня мгновенно погасить фонарик и вжаться спиной в стеллаж. Лопатка легла в ладонь привычной тяжестью.

Тяжелое сопение, возня, шорох когтей по кафелю.

Я осторожно выглянул в щель приоткрытой двери. Псы! Четыре здоровенных бродячих кобеля волокли за штанину в сторону выхода одного из «сидельцев». Шерсть клочьями, ребра наружу.

Пускай жрут падаль. Я тихо запер изнутри дверь склада, набил вещмешок банками: крабы, галеты, банка вишневого компота, пачка прессованного чая. Подождал полчаса, пока возня снаружи стихнет, и выбрался через запасной выход к котельной.

На улице было ещё тепло. Я сел на вкопанную в землю лавочку, вскрыл банку с крабом и стал есть прямо пальцами, жмурясь от непривычного вкуса соли и белка. Запил холодным приторным компотом. Желудок отозвался тяжёлым, блаженным теплом.

Сон сморил прямо там. Я привалился к дощатой стене и провалился в темноту.

Кошмар был тем же. Всегда один и тот же.

Осень. По телевизору паника. Вой сирен за окном. Потом радостные дикторы: вакцина найдена, препарат развезут по всем регионам, спасение для каждого гражданина. Очереди к мобильным пунктам у метро. Моя семья в этой очереди. А потом — тишина. И те, кто в первые сутки не умер от сыворотки, изменились. Вывернулись наизнанку. Поглощённые жаждой. А те, кто выжил без укола — с редкой, вроде меня, мутацией крови, — стали для них кормом. Только корм слишком кончился. Вакцина выкосила всю страну всего за две недели.

Я тяжело дыша подскочил.

В двадцати метрах от меня, возле берёзы, сидел матёрый пес. Серая морда вся в шрамах, мутные жёлтые глаза впились в меня. Он не пытался рычать или лаять. Он молча оценивал, сколько во мне свежего мяса.

Я медленно поднялся, достал из кармана охотничий нож. Пёс глухо рыкнул, но с места не сдвинулся. Сзади послышался хруст веток — подтягивалась остальная стая. Мертвечиной они уже разговелись, теперь им хотелось свежатенки.

Я вытащил из-за пояса сигнальный пистолет и пальнул в воздух. Оглушительный хлопок, сноп красного огня. Трое с визгом шарахнулись в кусты, но вожак остался. Припал на передние лапы, оскалил жёлтые клыки.

— Ну давай, сука, — прохрипел я, перехватывая лопатку. — Попробуй!

Пес вдруг дёрнул ухом, повернул морду к тёмному провалу подвала спального корпуса, тонко взвизгнул, поджал облезлый хвост и метнулся в чащу так, будто за ним гнались черти.

Я посмотрел на подвальные окна. Из темноты на меня пахнуло сыростью и неуловимо знакомым запахом. Стиральным порошком «Миф» и духами «Шанель». Запах из прошлой жизни.

***

Я проснулся от глухого удара о порог.

Солнце уже село. В комнате стояла густая синева. Ни звука снаружи. Я бесшумно поднялся, подошёл к двери и толкнул её черенком лопатки.

На лестничной площадке лежал мёртвый вожак стаи.

Лапы сильно вывернуты, позвоночник перебит в нескольких местах. Из пасти капала густая сукровица. Горло было вскрыто аккуратным, почти хирургическим надрезом.

Со двора донесся стук металла.

Я вышёл на балкон. Внизу горел костёр. Он не искрил, лишь ровно гудел, накормленный толстыми сосновыми плахами. По ту сторону пламени на перевёрнутом цинковом ведре сидела фигура в бесформенной болоньевой куртке.

— Это что, взятка? — крикнул я вниз, кивнув на дохлого пса.

Голос из темноты был тихим, шелестящим:

— Это чтобы не мешали. Спустись.

Я вернулся в комнату, сунул в карманы бутылочку с самодельным спиртовым настоем чеснока, надел на шею тяжёлый дедовский нательный крест на суровой нитке и флакон с крещенской водой, найденный в брошенной сельской церкви. Раньше я в сказки не верил, но в такие времена и на пустой столб перекрестишься.

Я спустился по ступеням во двор. Огонь бросал на облупленные стены корпуса пляшущие тени.

Она сидела неподвижно. Руки спрятаны в рукава куртки. Лицо скрывал глубокий капюшон, но сквозь меховую опушку тускло поблёскивали глаза — без белков, сплошная тьма расширенного до нельзя зрачка.

— Стой там, — сказал я, поднимая вверх лопатку. — Ближе подойдёшь — разрублю голову. Ты меня знаешь.

— Знаю, — медленно прошептала она, неживым голосом. Но эти интонации… я узнал бы их из тысячи других мёртвых голосов. — Ты всегда был нервным, Олег.

В груди стало холодно. Не от страха — от тоски.

— Зачем ты ходишь за мной? Тебе сожрать некого?

Она медленно покачала головой.

— Зверья полно. Лес насыщает.

— Тогда чего тебе надо? Добить меня? Так давай, рискни! Ты знаешь, я не из тех, кто станет смирно подыхать.

— Не надо, — она пошевелила сучком в костре. Кожа на её пальцах была пепельно-серой, без ногтей, обтянутая сухожилиями, как птичья лапка. — Я устала.

— Ты? Устала? Твари вроде тебя никогда не устают.

— Мы не твари. Мы просто другие. Вакцина сделала нас другими. А тебя не трону. Ты стал… старым. Ненужным.

Она приподняла капюшон.

Огонь осветил её лицо.

Тонкий нос, ввалившиеся щёки, сухие, потрескавшиеся губы, обнажающие длинные, прозрачные клыки. Но это была она. Татьяна. Моя жена, с которой мы прожили двадцать лет.

— Зачем ты пришла? — с трудом выдавил я. Горло сжало так, что воздух проходил со свистом.

— Поговорить. Ты последний, Олег. Больше никого не осталось. Совсем. Везде — только тлен и тишина. Если я уйду, с кем ты останешься?

— Уж лучше с волками, чем с тобой.

— Не ври себе. Человек не может без близких. Даже если близкие стали такими.

— Ты мне не близкий! — сорвался я на крик. — Ты детей наших убила! Помнишь? Помнишь тот день?!

Она замерла. Во тьме её глаз отразились два крошечных языка пламени.

— Ты сам их привил, Олег. Ты принес те ампулы. Сказал: «Это их спасет». Они бы умерли к утру, как все остальные.

Она сделала паузу, и этот хриплый вдох резанул мне по ушам:

— И убила их не я. Их убил ты. Этой самой лопаткой. В сарае. Помнишь, как сын плакал?

Я опустил лопатку. Руки задрожали крупной, постыдной дрожью.

Я помнил. На черенке, под наслоениями собачьей крови, под слоями ржавчины и грязи, был самый первый слой. Слой крови моих детей. Я запер их в погребе, когда у них началась лихорадка, когда они начали выгибаться дугой и звать мать чужими голосами. Я думал, что спасаю их от превращения в чудовищ. Я сам забил их до смерти. В темноте, рядом с мешками с картошкой.

Я тяжело опустился на бревно напротив неё. Лопатка упала в песок.

— Я не прощу тебя, — тихо сказал я. — И себя не прощу.

— Прощения нет, — согласилась она. Её голос странно успокаивал, усыплял, тянул на дно, как холодная озёрная вода. — Но может быть покой. Я больше не хочу преследовать на тебя. Мне тяжело бежать за тобой. Скоро зима. Давай останемся здесь? Ты своём втором этаже. Я — в подвале. Я не трону твои припасы. Ты не станешь бросать в меня огонь.

Она наклонила голову набок.

— Мы ведь когда-то поклялись друг другу: и в горе, и в радости. Пока смерть не разлучит.

— Смерть уже пришла, Таня, — сказал я, глядя в угли. — Пришла и ушла. А нас забрать забыла.

Она медленно поднялась с ведра. Ее движения были смазанными, плавными, как у змеи в траве.

— Подумай, Олег. До утра подумай.

Она развернулась и бесшумно пошла прочь от костра, растворяясь в густой тени сосен.

У самой границы света она остановилась и не оборачиваясь произнесла:

— Спокойной ночи. Запри форточку, ночью будет холодно.

Я сидел у огня, пока не побелели последние угли. Слушал, как шумит тайга, как падает с берёз жухлая листва. Потом поднял с земли саперную лопатку, вытер лезвие о штанину и тихо сказал в темноту:

— И тебе спокойной ночи, любимая.