UnseenWorlds

— А ну пошла вон из моего тупика, шваль подворотная! — завопил над ухом противный булькающий голос.

Я с трудом открыла глаза. Дневной свет ослепил так, что к горлу подступила тошнота. Надо мной склонилась огромная тварь в резиновом фартуке, покрытом бурыми, засохшими разводами. Кожа у неё была странного, синюшно-зелёного оттенка, словно у поднятого со дна реки покойника. Из-под верхней губы во все стороны торчали жёлтые, кривые клыки и в руке она сжимала тяжёлый, забрызганный жиром мясницкий топорик.

Я явно не в своей квартире.

Где я вообще?

Существо злобно оскалилось, с клыков на грязную брусчатку закапала густая слюна. Выяснять его гастрономические предпочтения не хотелось.

— Извините... — еле ворочая языком прохрипела я, перекатываясь на живот.

Колени и ладони обожгла холодная грязь. Я поползла прочь по узкому проулку, молясь только об одном: чтобы этот кошмар не саданул мне по затылку своим тесаком.

— И чтоб духу твоего здесь не было, а то милицию вызову! — гаркнул он вслед.

Слово «милиция» из уст этой гадины прозвучало совсем уж дико, но оборачиваться я не стала. Спотыкаясь о разбитую дорогу я выбежала на улицу.

Здесь было людно. И шумно. Но это был не мой город. То есть дома вокруг походили на наши сталинские высотки, но они казались огромными, давящими, облицованными угрюмым тёмным гранитом. По асфальту плотным потоком катили чёрные «Победы», пузатые «Москвичи» и представительские «Волги» с хромированными решетками. Откуда их тут столько? У нас что, решили провести парад ретро-автомобилей?

Я ухватилась за шершавый угол дома, чтобы не рухнуть. Голова кружилась. Прохожие... Боже, с ними тоже было что-то не так. Все они были укутаны в серые драповые пальто, на их головах красовались фетровые шляпы, у всех в зубах дымились папиросы, разнося тяжёлый запах табака. Господи, у проходящего мимо меня господина я заметила торчащий из-под полы брюк длинный крысиный хвост. У пробегавшей напротив девчушки из-под вязаного капора торчали настоящие козлиные рожки. Она заметила мой ошалелый взгляд и показала раздвоенный, как у гадюки, язык.

Меня вывернуло прямо под ноги. Желудок был пуст, поэтому вышла только горькая желчь.

В этот момент у тротуара со скрипом затормозила старая жёлтая «Волга» с шашечками на двери. Стекло с пассажирской стороны медленно опустилось. Из салона высунулся пожилой мужчина в кепке-восьмиклинке.

— Эй, девушка! Заблудилась? Садись, подвезу.

Я потянулась к карманам куртки. Пусто. Ни телефона, ни кошелька. Карты, наличка — всё пропало. Видимо, меня вчера знатно обобрали. Отсюда и дыра в голове, и этот чёртов переулок.

— Меня... кажется, ограбили, — тихо сказала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Денег нет.

Водитель понимающе ухмыльнулся. Губы у него были неестественно толстые, сизые, а серая кожа казалась жёсткой, как у слона. Но глаза — пронзительно-голубые, живые — смотрели на меня без какой-либо злобы.

— Обчистили, значит, — констатировал он и кивнул на пассажирскую дверь. — Ладно, прыгай. Довезу куда надо, только покатаешься со мной до конца смены. А то скучно одному баранку крутить, хоть будет с кем поговорить. Давай быстрее, пока тебя патрульные не загребли. Или кто похуже.

Я вспомнила клыкастого мясника с тесаком и не стала спорить. Запрыгнула в салон. Как только я плюхнулась на потрепанное дерматиновое сиденье, тяжёлая дверь сама захлопнулась и глухо щёлкнула замком.

— Эй! — дёрнулась я.

— Спокойно, девушка. Так надо. В моей машине ты в полной безопасности, уж поверь Колянычу, — шофёр вырулил в поток машин, даже не глянув в зеркало заднего вида. Раздался оглушительный визг тормозов, кто-то засигналил, но Колянычу было плевать. Он повернулся ко мне, обдав густым запахом чесночной колбасы. — Ты ведь не из волчьих? Сегодня полнолуние, мне только шерсти в салоне не хватало.

Он шумно втянул носом воздух.

— Нет, псиной от тебя не несёт. Человек. Почти.

— Что значит «почти»? — возмутилась я. — Я самый обычный человек!

Коляныч гулко рассмеялся.

— Ну-ну. Откуда сама-то будешь?

— Из Тулы.

— Из Тулы? — он наморщил лоб. — Не знаю такой деревни. Это где-то за топями? Ладно, проехали. Как в город-то наш попала? Поездом, на попутках? Или через зеркальный коридор?

— Не помню... Вчера в баре с девчонками сидели. Какой-то мерзкий мужичок, рыжий такой, вертелся рядом. Предложил спор: слабо, говорит, бутылку мартини залпом осушить? На кон целую пачку пятитысячных выложил. Я и выпила... Дальше темнота.

— А-а, шишок болотный, — понимающе хмыкнул водитель. — У них сейчас план горит, им свежие души для Комитета нужны. Ну, считай, легко отделалась. Живая же.

Машина резко вильнула к тротуару. Сзади хлопнула дверь. Я обернулась — никого нет. Но сиденье рядом со мной ощутимо прогнулось, и в салоне повеяло ледяным холодом.

— Здорово, мил человек. Куда едем? — спросил Коляныч, глядя в пустое зеркало. Потом кивнул. — Понял. Мигом доставим, в один миг.

— С кем вы говорите? — прошептала я, чувствуя, как на затылке приподнимаются волосы.

Коляныч мгновенно растерял всё свое добродушие. Он обернулся ко мне, и его серое лицо исказила бешеная гримаса:

— Если жить хочешь, рот закрой и не лезь к пассажирам! Поняла?

От его взгляда у меня перехватило дыхание. Страх накрыл с головой. Захотелось выбить стекло, выпрыгнуть на ходу прямо под колеса встречного грузовика, лишь бы прекратить этот кошмар. Руки сами потянулись к горлу...

— Девка! Очнись! — крикнул Коляныч.

Я судорожно вдохнула воздух. Мы припарковались у какого-то обшарпанного забора. На заднем сиденье всё так же никого не было, но холод улетучился.

— Навь тебя чуть не утащила, — уже понизив тон сказал шофер. — Призраков увидишь — не смотри им в глаза. А то душу в миг выпьют и не почешутся. Учись, пока я живой.

— Чему учиться? — выдавила из себя я.

Он не ответил. Мы снова поехали. За окном мелькали безумные пейзажи. Огромный мужик нёс на плечах живую лошадь, словно мешок с овсом. Он зашёл в магазин, у дверей которого стоял тип с бычьей головой. На тротуаре лежала женщина в грязной ночной рубашке. Она закричала, растворилась в воздухе и через секунду снова появилась на том же месте, продолжая кричать. Смерть по кругу.

— О, опять эти вылезли, — Коляныч кивнул на тротуар.

Там у обочины голосовали три пожилые женщины в одинаковых чёрных пальто и шерстяных платках. Коляныч притерся к бордюру. Дверь открылась, и старухи гурьбой набились на заднее сиденье. Тут же пахнуло сырой землёй и прелыми листьями.

— Здорово, девчата, — осклабился Коляныч. — Куда везти?

— В Рощу, милок, в Рощу, — затараторили они в три голоса и мерзко, по-девичьи захихикали.

Одна из старух наклонилась вперёд. Из-под тёмных очков на меня уставились пустые глазницы. Вдруг она запустила костлявые пальцы в карман пальто, вытащила из него крупный, подёрнутый дымкой человеческий глаз и протянула соседке. Та ловко, с влажным щелчком, вставила его себе в голову.

— Ой, какая славная девочка, — прошамкала старуха, разглядывая меня. — Коляныч, продай её нам? Мы её в чугунке запечём, с лучком да укропчиком. Целых три недели удачи тебе наколдуем. Или порчу смертную на любого врага твоего нашлём.

— Не продаётся, — буркнул шофер. — Самим нужна.

Я в панике схватила дверную ручку и задергала. Заперто. Сзади снова захихикали.

Старуха с глазом протянула ко мне длинный, грязный палец с острым жёлтым ногтем и коснулась моей щеки.

* * *

По лобовому стеклу хлыстал дождь. Я сжимала скользкий руль «Волги», вглядываясь в темноту лесной дороги. Сзади кто-то тяжело дышал, пахло зверем и металлическим оттенком — так пахнет кровь. «Тебе здесь не место», — утробно прорычал из темноты салона голос...

* * *

Я резко пришла в себя. Щека горела, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Старухи уже выходили из машины у тёмного парка. Деревья здесь стояли так плотно, что казались монолитной чёрной стеной.

— Сдачи не надо, — пискнула одна из них, бросив на сиденье грязную тряпицу.

Коляныч рванул с места. Через пару кварталов он бросил через плечо:

— Забери там, сзади. На бензин пригодится.

Я потянулась назад и развернула тряпку. В ней лежали тяжёлые серебряные монеты стаканного чекана, которыми в моём мире не пользовались уже пару веков.

— Надо же, настоящие, — удивился Коляныч. — А я думал, опять сыромятной кожей расплатились.

За окном стремительно темнело. Солнце провалилось за горизонт за какие-то полчаса. Время здесь бежало по своим, сумасшедшим законам.

Вдруг на дорогу перед машиной выскочила огромная тень. Удар был такой силы, что «Волга» подпрыгнула. Что-то тяжёлое прокатилось по крыше и с глухим стуком шмякнулось на асфальт сзади. Коляныч ударил по тормозам.

Я обернулась. По среди дороги стояло существо — огромный, выше двух метров, зверь, покрытый свалявшейся серой шерстью. Он стоял на задних лапах, опустив длинные передние конечности с кривыми когтями. Его волчья морда скалилась, а глаза горели злобным жёлтым огнём.

— Оборотень? — прошептала я.

— Угадала, — усмехнулся Коляныч. — Растёшь на глазах, девонька. Поиграем со щенком?

Он опустил стекло, высунул руку и показал зверю неприличный жест. Оборотень завыл и бросился в догонку. Коляныч хохоча вдавил педаль газа в пол. Нас резко швырнуло вперёд. Зверь нёсся следом, с пугающей скоростью сокращая дистанцию и цокотя когтями по асфальту.

— Давай, давай, догоняй, — глядя в зеркало, приговаривал водитель.

А потом резко нажал на тормоз.

Меня бросило на торпеду, я сильно ударилась плечом. Позади раздался сильный глухой удар и жалобный визг. Оборотень со всей дури влетел головой в наш багажник. Коляныч снова дал газу, оставляя скулящего монстра позади.

— Старый трюк, а до сих пор работает! — заливался он смехом. — Ты как там, цела?

— Зачем вы это сделали? — потирая плечо, спросила я. И вдруг, сама от себя не ожидая, добавила: — Хотя он выживет. Оборотни ведь быстро регенерируют. Главное, чтобы не серебряной пулей.

Я осеклась. Откуда у меня взялись эти мысли? Я никогда не увлекалась мистикой. Но сейчас я точно знала: оборотни восстанавливаются за пару часов, ведьмы делят один глаз на троих, чтобы видеть три грани времени, а Коляныч — наполовину болотный чёрт, судя по его серой коже.

— Вот видишь, — тихо сказал Коляныч, и в его голосе я почувствовала нотки грусти. — Ты уже всё понимаешь. И город принимает тебя.

— Нет! Я хочу домой! В Тулу! Мне на работу завтра нужно, меня уволят!

— Не уволят, девонька, — вздохнул он. — Считай, ты уже на новой работе. Я ведь тоже когда-то так же сюда попал. Лет сорок назад... Тоже кричал, домой просился. А потом привык. Жить здесь тоже можно, если правила знать. Давай-ка лучше чайку попьем. Тут за углом отличная чебуречная есть.

Он резко развернул машину, и мы покатили по тихим улицам среди мрачных каменных особняков. Вскоре «Волга» остановилась у тускло освещенного павильона с вывеской «Чебуреки. Круглосуточно».

— Посиди в машине, покарауль. Я быстро, — Коляныч хлопнул дверью и ушёл.

Я осталась одна. И мне действительно сильно захотелось есть. Вдруг стекло с моей стороны резко потемнело. К нему прижалось бледное, почти прозрачное лицо молодого парня. Глаза у него были мутные, без зрачков, а кожа отливала мертвенной синевой. Упырь.

Он постучал по стеклу стволом старого ржавого пистолета «ТТ». За его спиной маячили ещё двое таких же бледных задохликов в грязных спортивных костюмах.

— Слышь, краля, — сипя сказал парень. — Выметайся из тачки. И сумку с выручкой, что под водительским сиденьем лежит, достань. Быстро, а то дырку в голове сделаю.

Я знала, что под сиденьем действительно лежит кожаный мешок с серебром и старыми советскими рублями. Откуда знала — неважно. Но страха больше не было. Город высосал его, оставив во мне только злую ярость.

Я резко толкнула дверь ногами. Тяжелая створка «Волги» врезалась упырю прямо в лицо. Раздался хруст ломающегося носа, парень отлетел на асфальт, выронив пистолет. Я выскочила из салона, подхватила тяжелое оружие и наступила ему на грудь, направив ствол между мутных глаз.

Двое его дружков замерли.

— Мертвецов убить нельзя, — прохрипел под моей ногой парень, но из его голоса улетучилась былая уверенность.

— Убить не убью, но коленные чашечки тебе разнесу. Будешь ползать тут до конца следующего века, — холодно ответила я.

Они поняли всю серьёзность моих намерений. Медленно, пятясь назад, упыри скрылись в темноте проулка.

— Отличная хватка, — раздался голос сзади.

Я резко развернулась, вскидывая пистолет. Предо мной стоял мужчина в приличном сером пальто и шляпе, похожий на следователя из старых советских фильмов. В одной руке он держал бумажный пакет, сквозь который проступало масло, в другой — эмалированный термос.

— Спокойно, я друг, — мужчина улыбнулся. — Я Валерьич. Коляныч просил тебе передать. Это чебуреки и чай. Прощальный подарок.

— А где сам Коляныч? — я медленно опустила пистолет.

— Ушёл на покой. Его смена окончена, — Валерьич протянул мне пакет и термос, а затем достал из кармана связку ключей и старую шофёрскую кепку. — Теперь эта «Волга» — твоя. Тебе повезло, девушка. Другие новички обычно не так заканчивают. Гниют где-нибудь в канаве с перерезанным горлом или в рабах у болотных тварей. А у тебя теперь есть ремесло.

Я молча смотрела на ключи и поняла. Всё теперь стало на свои места. Пути назад действительно не было. Тула, работа, лавандовое мыло — всё это осталось за чертой, которой больше не существовало.

Я взяла ключи и кепку из его рук. Запах горячих чебуреков показался мне самым прекрасным запахом на свете.

— Подвезёшь? — спросил Валерьич, кивая на машину. — Обещаю вести себя тихо.

— Садись, — я открыла водительскую дверь. — Но проезд не бесплатный. У нас тут свои тарифы.

Я села за руль, нахлобучила кепку на лоб и повернула ключ в замке зажигания. Тяжелый мотор «Волги» послушно заурчал. По радио сквозь треск пробился хриплый женский голос диспетчера:

«Двенадцатый, ответьте... У нас вызов на Старокладбищенскую...»

Я взяла тангетку рации.

— Двенадцатый на связи. Выезжаю.

Вам знаком тоскливый, невыразительный цвет её обоев — что-то среднее между засохшей манной кашей и пылью. Старый линолеум, притворяющийся паркетом, который давно пошёл волнами и вздулся у порога. Минимум мебели, причём вся она словно найдена на помойке или куплена у людей, мечтавших поскорее избавиться от улик своего нищего прошлого. Войдя в неё вы сразу замечаете, где пластиковая кромка стола начала отходить от трухлявого ДСП.

Планировка в ней — отдельная пытка. Тот, кто это строил, явно страдал манией преследования: крошечные, как гробики, комнатушки и нескончаемые тёмные коридоры. Выключатели установлены так, будто электрик находился в состоянии тяжёлого бреда — все на разной высоте, и ни одного там, куда в потёмках интуитивно тянется рука.

На окнах — разводы от мыла, которым, перед вашим приходом, наспех протирали стёкла. Но если провести пальцем по верху советского холодильника, на коже останется жирный слой пыли, густо перемешанной с сухими трупиками мух.

Мерзко? Да. Но это самый потолок, на который у вас хватило денег.

Вы часами листали объявления в местной газете. Всё, что в центре, стоит каких-то безумных денег. То, что подешевле — на таких вот окраинах, куда даже вороны летать боятся. И вот вы здесь. В унылой серой хрущёвке, которая всем своим видом говорит: «Ну да, я квартира. Живи и помалкивай».

***

До недавнего времени я работал в районной администрации. В отделе муниципального контроля. Название города значения не имеет — скоро сами поймёте почему. Важно лишь то, как я наткнулся на это место.

Сначала, как это и бывает, всё списывалось на статистику. В крупном городе люди исчезают постоянно. Чаще всего пропадали приезжие: вахтовики, командировочные, снявшие жилье «на пару суток, строго для проживания». Раскрывать такие глухари никто не хотел. Да и признавать, что в районе завёлся какой-то бермудский треугольник, было невыгодно. Ни один чинуша не захочет портить отчётность перед выборами.

Поэтому дела аккуратно спускали на тормозах. Родственники пропавших обивали пороги кабинетов, пока система просто ждала, когда они устанут и уедут обратно в свои регионы.

Ждали все, кроме моего начальника. Геннадия Петровича.

Редкостный был гад. Из тех мелких тиранов, у которых нет личной жизни, поэтому они искренне ненавидят её наличие у подчинённых. Вечно потный, в рубашке с жёлтыми зазводами подмышками, он никогда не давал договорить фразу до конца. Постоянно поправлял указательным пальцем сползающие на нос очки и сквозь зубы цедил: «А вот и нет, голубчик...» Я его презирал. Но надо отдать должное: Геннадий Петрович оказался единственным, кто разглядел закономерность в этом, казалось бы, хаосе.

Полиция слала нас лесом, но у нашего жилищного отдела были свои методы. Мы годами гоняли нелегальных арендодателей, по простой схеме: находим подозрительное объявление в интернете, вычисляем адрес по деталям на фото, бронируем под видом клиентов, а на пороге вручаем собственнику предписание и штраф.

Но с квартирами, где исчезали люди, всё было иначе. И я бы ни за что этого не догадался, если бы не одна девица по имени Лариса.

Ларисе было девятнадцать. Она приехала из Воронежа «покорять столицу» и вела блог, где выкладывала свои, в полуобнажённом виде, фотографии. На первый взгляд — успешная дурочка, которой платят за то, что она просто существует. Но когда я подробно изучил её дело, за всеми этими отфильтрованными улыбочками пряталась совсем другая жизнь. Вся её провинциальная семейка погрязла в долгах, сосала из навиной дурочки деньги. Подозрительные ухажёры, которые оставляли скабрёзные комментарии под её фото и от которых меня натурально подташнивало.

Лариса понимала, что ей угрожает опасность. Она фотографировала каждый свой шаг, но делала очень осторожно, чтобы никто не вычислил её точный адрес. Именно эти снимки меня и зацепили.

Они не совпадали с реальностью.

Две недели назад я пришёл на адрес её последнего проживания. Надел помятую куртку, напустил на себя вид страдающего с похмелья командировочного. Квартира казалась совершенно обычной, пока я не сравнил её с последними фотографиями из блога Ларисы.

На её снимке коридор начинался слева от входной двери и почти сразу сворачивал. В квартире, где был я, коридор шёл прямо от кухни к тесному совмещённому санузлу.

Я покрылся холодным потом, когда заметил одну жуткую деталь. Вид из окна. Засранный палисадник, покосившаяся детская горка и ржавый кузов «Волги» во дворе. Они абсолютно, до последнего грязного пятнышка на стекле, совпадали с фото Ларисы.

Не все пропавшие успевали выложить фотографии своего последнего жилья. Но у тех, кто успел, снимки складывались в одну и ту же страшную мозаику. Они все жили в одной и той же квартире. Адреса в объявлениях были разными, дома — в разных концах района, но планировка была неизменно одинаковой: узкая прихожая, длинная кухня-пенал, три или четыре глухие комнаты.

Чем дольше я её искал, тем сильнее надеялся не найти. Каждый раз, когда я открывал очередную дверь и за ней оказывалась типичная хрущёба, я тихо выдыхал от облегчения. Думаете, мне действительно хотелось войти туда, откуда никто не возвращался?

Беда в том, что если долго искать бездну, то в какой-то момент ты обязательно её найдёшь. Когда снимешь жильё посуточно.

***

Подобным бизнесом обычно промышляют два типа людей. Либо прожжённые риелторы с глазами кладбищенского рабочего, либо ленивые родственнички покойных хозяев, которым очень хочется особо не напрягаясь заработать на хлеб. Или на что покрепче.

Парень лет двадцати пяти, который открыл мне дверь, явно принадлежал ко второй категории. От него разило перегаром, глаза были красными от недосыпа.

— Ну, короче, вот, — буркнул он, даже не заходя внутрь. Протянул мне связку ключей на облезлом колечке и поспешил к лифту, словно за ним черти гнались.

Мне бы уйти. Побежать за ним. Но я стоял как вкопанный, глядя на планировку.

Это была она!

Я сразу набрал Геннадия Петровича. Его гнусавый, дребезжащий голос в трубке приказал мне оставаться на месте. Сказал, что сейчас сделает пару нужных звонков. Я остался. Я дурак, я беспрекословно выполнял приказы начальства.

Чтобы хоть как-то занять время, я начал осматривать комнаты, стараясь ничего не трогать. Рисуемый в голове чертёж планировки, совпал почти полностью, кроме одной детали: в большой комнате, прямо в стене, обнаружилась ниша — глубокий встроенный шкаф с дверями. Внутри было пусто и пахло старыми газетами.

Мне очень не нравилось стоять к нему спиной. В голову лезла всякая чушь: тайные ходы, чёрные риелторы, караулящие жертв в таких вот шкафах, маньяки с пилами... Чтобы унять дрожь в коленях, я ещё раз заглянул внутрь шкафа, постучал по задней стенке. Ничего странного — обычный бетон.

Через час приехали двое полицейских. Неофициально, как они подчеркнули. Они лениво побродили по комнатам, побрызгали чем-то на ручки дверей. Вскоре на их лицах появилось выражение — смесь скуки и лёгкого недоумения.

— Ничего, — сказал старший, потирая переносицу. — Вообще ничего. Ни волосинки, ни отпечатков. Как будто перед твоим приходом всю квартиру вылизали. Или это она сама всё съёла.

Он хмыкнул, довольный своей дурацкой шуткой. Вот только мне смешно не было. И в особенности после второго звонка Геннадия Петровича.

— Ну что там? — спросил он. Я прямо таки чувствовал, как он морщится на том конце провода. — Оставайся на ночь. Посмотрим, кто клюнет.

Я попытался возразить, но он резко оборвал:

— Не дрейфь. Я договорился, на углу у магазина будет дежурить патрульный УАЗ. Напиши им, если что. Будут заходить проверять тебя каждый час. Давай, голубчик, покажи себя. Это твой шанс на премию.

Он издевался, и я это знал. Но гордость взяла верх.

— Хорошо. Только не забудьте про сверхурочные, — в сердцах ответил я и бросил трубку.

***

Сумерки в спальных районах наступают быстро. Ребята из патрульки перед сменой занесли мне пакет с шавермой и книжку, как они сказали, с заборным детективом. Пообещали бдеть. Сидящий за рулём УАЗа даже помахал мне из окна, жуя пирожок.

Я сел за шатающийся стол, развернул шаверму. Есть не хотелось, но надо было чем-то себя занять.

Я думал о тех, кто был здесь до меня. О Валерии — пожилом мужчине, который когда-то играл в ресторанах на баяне, а потом опустился, поворовывал, пил. Он приехал в город на какой-то третьесортный фестиваль уличных музыкантов. Принимающая сторона зажала деньги на гостиницу и сняла ему этот угол. О чём он думал, сидя здесь? Было ли ему страшно?

Люстра под потолком светила тусклым жёлтым светом. Я листал книгу, поглядывая на экран телефона. Минуты растянулись, ползли как сонные мухи.

В какой-то момент я заметил, что дверца встроенного шкафа приоткрылась. Ну конечно, сквозняк в подобных развалюхах — обычное дело. Я подошёл, с силой захлопнул её и пошёл умываться.

Уснуть на скрипучем диване с пятнами неизвестного происхождения оказалось непросто. Мешал шум.

За стеной кто-то ходил. Стучал. Шаркал ногами. Звуки то приближались, то удалялись, но ни на минуту не прекращались. Я сначала разозлился на неуёмного соседа, а потом меня словно током шарахнула.

Моя комната была угловой! За этой стеной не было другой квартиры. Там улица. Пятый этаж. Там пустота!

Я внимательно прислушался — звуки не были случайными. Они напоминали какой-то слаженный ритм, словно закодированное послание. Я встал, подошёл к стене, прижал к ней ухо. Всё мгновенно стихло. Стоило мне лечь — шорохи возобновились.

Под утро я заснул и увидел сон. Хотя теперь я сомневаюсь, что это был сон.

Мне снилось, что я проснулся от дикого голода. Я не зажигая свет побрёл на кухню — в окнах был свет от уличных фонарей. Я открыл холодильник, надеясь найти там забытый прошлым жильцом кефир.

На дочиста вымытой полке, прямо на подносе, лежала голова баяниста Валерия. Из его полусгнивших глаза текла мутная, похожая на гной слеза. Челюсть съехала набок в безумной ухмылке. И эта голова... она свистела. Едва слышно, тихонько насвистывала какую-то мелодию.

Вдруг с улицы раздался смех. Очень близко, прямо за стеклом. Я подошёл к окну, раздвинул пыльный тюль.

В воздухе, прямо напротив меня, висел человек. Нет, не висел — он падал. Но падал бесконечно медленно, зависнув в одной позе: раскинув иссохшие, как ветки, руки и закинув назад лысую голову. На его куртке поблёскивали осколки стекла, словно он только что вылетел из окна верхнего этажа. Его провалившиеся глаза уставились на меня, а рот растянулся в приветственном оскале, обнажив длинные жёлтые зубы.

***

Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось у самого горла. Надо срочно смыть этот кошмар водой.

Я вышел в коридор. Было темно. Выключателя на привычном месте не оказалось. Нащупав его где-то в районе колена, я щёлкнул клавишей. Свет моргнул.

Я понял, что стою не в прихожей. Я стоял маленькой спальне. Третьей спальне, которой здесь не было прежде. Которой здесь быть не должно!

Голова закружилась. Я попытался убедить себя, что просто перепутал спросонья двери. Но я точно помнил, где туалет. А вместо него передо мной была полуторная кровать, а на прикроватной тумбочке стоял полупустой стакан с помутневшей водой.

Если бы он был тут вчера, криминалисты бы его точно заметили. По спине побежали мурашки.

И снова этот звук. Из-за стены. Сухой шорох.

Я попятился назад, боясь повернуться спиной к чужой, лишней здесь комнате. С трудом отыскал взглядом дверь своей спальни — она оказалась чуть дальше. Я заскочил в неё, заперся и посмотрел в окно.

УАЗик был на месте. Всё так же стоял под фонарём. Милицейская «буханка», символ безопасности и порядка. Я почувствовал себя идиотом. Что я скажу патрульным? «Ребята, мне приснился кошмар, и в квартире появились лишняя комната и стакан»? Просто нервы шалят. Я сам придумал весь этот ужас, чтобы оправдать то, что моё расследование зашло в тупик.

И тут за дверью кто-то тихо просвистел. Ту самую мелодию из моего сна.

На этот раз мне не показалось. В квартире был кто-то ещё.

***

Я выскочил в коридор и заглянул туда, где должна была быть кухня. Пусто. Но когда я развернулся бежать к выходной двери, у меня перехватило дыхание.

Прихожей не было. Вместо неё вперёд уходил ещё один коридор, идентичный тому, по которому я только что шёл. Входная дверь просто исчезла, а стены замкнулись в бесконечный лабиринт.

Я бросился к окну, чтобы закричать, позвать на помощь патрульных.

Но УАЗика уже не было. Во дворе не было ничего, кроме густого, серого тумана и облезлого бездомного пса, который лакал чёрную воду из лужи. Пёс поднял голову, его глаза полыхнули красным огнём. И он, глядя прямо на меня, зарычал.

Нужно срочно позвонить. Нужно вернуться в комнату и взять телефон. Я рванул назад, надеясь вернуться в свою спальню. Но планировка снова изменилась.

На обоях в новом коридоре я увидел глубокие, рваные борозды. Словно кто-то сдирал их ногтями. В одном месте стена была пробита — кто-то отчаянно пытался проломить бетон, чтобы выбраться наружу.

В первой комнате, что попалась на глаза, окно было разбито и наспех заколочено какими-то грязными досками. Во второй занавеска на окне странно шевелилась.

Когда я переступил порог, из-за шторы с хриплым карканьем вылетела стая огромных, жирных ворон. Они стали клевать что-то на полу — что-то красное, волокнистое, оставившее на ковролине тёмную, зловонную лужу. Часть птиц кинулись на меня, целясь клювами в глаза. Я едва успел захлопнуть дверь, услышав, как их тяжелые тела с глухим стуком бьются о дерево.

Из стороны, где должна была быть ванная, доносился странный, хлюпающий звук.

Я побежал назад, в попытках найти центральную комнату. Но теперь из кухни тянулся третий коридор. И оттуда кто-то шёл.

Шаги были быстрыми, неровными, хромающими. Не думая, я рванул к встроенному шкафу и забился в самый угол, прижав колени к подбородку. Шкаф изнутри казался огромным, бездонным.

То, что вышло из коридора, я не забуду до самой смерти.

Это существо. Я точно уверен, что это была Лариса. Только от той смазливой девчонки с обложки ничего не осталось. Грязная, обтянутая серой кожей фигура, длинные спутанные волосы, сквозь которые просвечивался череп. Её босые, изрезанные ступни оставляли на линолеуме влажные багровые следы. В руке она сжимала крупный осколок оконного стекла.

Она, тяжело дыша, металась по комнате. А потом, с диким воплем, она набросилась на диван, принимаясь исступленно полосовать его стеклом, выдирая клочья грязного поролона.

— Он здесь... он должен быть здесь... — скулила она, задыхаясь.

Потом она резко выпрямилась и заковыляла вглубь противоположного коридора. Я не смел пошевелиться, пока её шаги совсем не затихли.

Она блуждает тут два месяца. Что эта квартира сделала с ней

Я осторожно выбрался из шкафа и пошёл в противоположную сторону. Терять было нечего.

***

Квартиры сменяли одна другую: хрущевские кухни с газовыми колонками перетекали в длинные коридоры брежневок, затем снова начинались стены с ободранными обоями.

За одной из дверей кто-то мягко спросил.

— Милый... открой, а? Я тут совсем замерзла, — протянул сладкий, женский голос. — Открой, я рядышком лягу...

Я побежал.

Коридор внезапно оборвался тупиковой дверью. Из-под неё валил горячий пар и пахло земляничным мылом. Не помня себя от ужаса, я навалился на ручку.

Ванная. Вся в потеках белёсого налета. Ванна набрана до краев мутной рыжеватой водой, кран течёт, монотонно отстукивая секунды.

И тут занавеска дернулась.

Завизжавшая женщина едва не сделала меня глухим. Она выскочила из пара, судорожно прижимая к груди мокрое вафельное полотенце. Глаза бешеные, лицо белое.

— Ты кто такой?! Как ты сюда попал?! — закричала она, замахиваясь лейкой от душа.

— Тише! Заткнись, ради бога, заткнись! — зашипел я, прикрывая голову руками. — Я человек. Живой человек. Слышишь?

Она тяжело дышала. Её звали Мариной. Учительница английского, приехала из Воронежа на переподготовку, сняла через сайт комнату на Московском проспекте.

— Каком ещё Московском? — перебил её я. — Я на Заводской был. На другом конце города.

Она попятилась из ванной в коридор и тут же впала в ступор. Её чемодана в комнате не оказалось. На кровати вместо свежего белья лежал голый, изъеденный мышами матрас, а за окном клубилась непроглядная бездна чужих светящихся окон.

Она тут же впала в истерику.

— Через окна нельзя, — сразу предупредил я, схватив её за плечи и встряхнув. — Там... там нет улицы.

— А где выход?! — задыхалась она, кутаясь в полотенце. — Где выход, господи?!

Единственное место, которое оставалось, была дыра под ванной — узкий технический лаз для труб, прикрытый ржавым жестяным щитом. Оттуда тянуло сквозняком. Холодным, затхлым, но живым.

— Лезь, — сказал я.

Марина посмотрела на меня как на умалишенного.

— Туда?! Голой?! Там же стекловата! Отдай кофту и штаны!

Спорить не было времени — за стеной снова зазвучал проклятый свист. Я стащил кофту, джинсы, оставшись в одних трусах и футболке. Она торопливо натянула мою одежду, и мы полезли в узкую пасть между бетонными перекрытиями.

Стекловата впивалась в голые колени и локти. Я полз первым, задыхаясь от едкой пыли. Казалось, мы проползли не один километр, сквозь бесконечный слой бетона, пока моя рука не уперлась в фанерную дверцу. Я аккуратно толкнул её.

Мы вывалились на кухонный линолеум.

Ещё одна итерация. Светло, тихо. На столе — початая пачка сухариков, на плите — эмалированный чайник. Холодильник мерно гудит.

Марина хныча упала на стул, схватила сухарик и начала жадно жевать.

— Всё... всё нормально... мы выбрались...

— Смотри на окно, — тихо сказал я.

Оконное стекло снаружи было затянуто толстым, серым, шевелящимся полотном. В нём, словно мухи в паутине, висели трупы тех самых гигантских ворон.

А в следующий миг тёмный зев коридора позади нас дрогнул. Стена шевельнулась. Тысячи, десятки тысяч чёрных, лоснящихся пауков размером с кулак хлынули по плинтусам, переливаясь живой, стрекочущей волной.

— Беги! — закричал я.

Мы неслись сквозь комнаты, выбивая хлипкие межкомнатные двери. Пробегая мимо очередной кухни я схватил со стола бутылку подсолнечного масла, плеснул на занавески и щёлкнул подобранной на плите зажигалкой. Пламя взвилось, но не остановило тварей — следущие ряды пауков просто накрывали горящие тушки передних, гася огонь своими телами.

Марина впереди распахнула старый холодильник «ЗиЛ», стоявший прямо посреди очередного коридора и нырнула внутрь. Я протиснулся следом.

Холод обжег легкие, пока мы кубарем не выкатились на паркет.

Снова обычная комната. У стены — полированный сервант с хрусталем, круглый стол. А на столе — пузатый монитор и гудящий системный блок.

Я бросился к компьютеру. Боже, он подключён к сети! Пальцы, перепачканные сажей и кровью, быстро застучали по клавишам. Я открыл базу нашей службы, попытался вбить свой логин.

«Пользователь не найден».

Я набрал имя начальника. «Запрос не дал результатов». В списках сотрудников отдела не было ни меня, ни Петровича. Там числились совершенно другие люди с чужими, незнакомыми мне физиономиями. В этом мире нас больше не существовало. Мы были вычеркнуты, стерты из всех реестров.

За спиной стояла Марина, нервно обкусывала ногти.

— Не ищи, я всё поняла — прошептала она равнодушным голосом. — Это не поможет. Она... она просто так не отпускает.

Она оттолкнула меня от клавиатуры и открыла вкладку сайта объявлений.

— Что ты делаешь? — опешил я.

— Мозги включи! — окрысилась она, и в ее глазах блеснуло что-то страшное. — Вспомни человека, который тебе ключи отдал! Это не хозяин! Он бежал! Точно так же бежал. Выход открывается, только когда внутрь заходят новенькие. Квартире нужен обмен. Ей нужны свежие жертвы.

Она быстро и ловко нащелкала веб-камерой мутные снимки серванта и дивана. Вбила свой адрес. Написала: «Сдам однушку. Недорого. Без залога. Посуточно».

***

Мы сидели на полу спина к спине, вздрагивая от каждого шороха и ждали.

Не знаю, сколько времени прошло, здесь оно потеряло всякое значение. Когда раздался звонок.

На месте, где недавно была стена образовался скрытый тьмой дверной проём и оттуда послышался молодой, хмельной, беспечный голос. Трое студентов искали вписку на ночь — из клуба их выперли, денег на приличную гостиницу нет, мерзнуть неохота.

— Да-да, сейчас откроем, — ласково пропела Марина. Её лицо в этот момент напоминало лицо невесты, которая впервые в жизни готовиться сказать своё — Да.

Я нашел в шкафу старый мужской плащ — не встречать же людей в трусах. Натянул на голое тело.

Марина щёлкнула замком, рапахнула дверь и тут же выставила ногу вперед, не давая ей возможности неожиданно захлопнуться.

За порогом была лестничная клетка. Обычная, облупленная, с окурками в банке из-под растворимого кофе на подоконнике. Нормальный, живой мир.

Трое парней в расстегнутых куртках уставились на нас: на взъерошенную Марину в мешковатой мужской одежде и на меня в грязном плаще на голое тело.

— Э... доброй ночи, — протянул тот, что стоял впереди.

— Проходите, ребятки, — я с трудом протолкнул слова сквозь пересохшее горло, стараясь не смотреть им в глаза. — Кухня прямо, спальня дальше по коридору... Вода есть.

Марина молча сунула парню в руку связку ключей, схватила меня за локоть и с силой рванула наружу, на холодные бетонные ступени.

Дверь за нашими спинами с тяжелым, плотным щелчком захлопнулась. Звук был похож на захлопнувшуюся пасть большой белой акулы.

Мы не оглядываясь бежали вниз.

Мы остались живы. Но это был не мой город. И не город Марины.

Здесь те же улицы, но автобусы ходят совсем по другим маршрутам. На фасаде администрации висит другой флаг, другой страны. В наших прежних квартирах живут чужие люди, которые никогда о нас не слышали.

Мы призраки, бездомные, случайная погрешность в чужом измерении.

***

Если вы сейчас листаете ленту в поисках недорогого посуточного жилья — внимательно присмотритесь к фотографиям. Если увидите что-то среднее между засохшей манной кашей и пылью, узкий коридор и цену, которая покажется вам подозрительно выгодной... Пролистайте его. Лучше переночуйте на вокзале.

Уверяю вас — эту квартиру только что выставил кто-то. Кто прямо сейчас сидит в темноте и отчаянно молится.

Чтобы вы пришли.

Эти слова, давным-давно, в 95-м году, сказал мне дядя Толя, мамин брат. Он тогда только вернулся с Севера — списанный по здоровью водолаз. Дядя Толя казался мне полубогом. Он ездил на раздолбанном, но крутом по тем временам японце, слушал Цоя и привозил из командировок такие деньги, какие моим родителям-инженерам и не снились.

Правда, тогда он не рассказал мне обратную сторону этой романтики. Он не говорил про, чёрную зависть коллег, про долги, в которые влезаешь между редкими заказами, и про то, как эти шальные деньги за три дня спускаются в привокзальных кабаках — просто чтобы заглушить дрожь в коленях. Просто потому, что каждый спуск под воду мог стать последним.

— На глубине соображать надо быстро, а чувствовать — медленно, — годы спустя говорил мне дядя Толя, когда я сам впервые натянул водолазный костюм. — Как только берег из виду скрылся, считай, что ты уже покойник. Тогда и работать легче.

Сейчас такой работы почти не осталось. Всё выполняют автоматические зонды, а живых людей зовут, только когда случается какая-нибудь мутная история. Где-нибудь кабель запутался, где корпус треснул так, что автоматика не подберётся, или когда надо достать то, о чем вслух говорить не принято.

И часто это «что-то» раньше было человеком.

Я работал на нигде не числившуюся контору. Созданную именно для таких деликатных поручений: поднять затонувшие секреты конкурентов, подчистить следы аварии, снять дорогие часы с утонувшего авторитета. Грязная работёнка для тех, кому нечего терять.

Команда у нас была под стать. Пашка — бывший морпех, огромный, неразговорчивый, плотно сидевший на каких-то таблетках, от вечно мучавшей его головной боли. Сенька — совсем пацан, худой, дёрганый, влезший в большие долги. И Марина, наш диспетчер связи. Хмурая девка с шрамом на верхней губе, которая ненавидела людей так сильно, что согласилась болтаться по Белому морю на ржавой посудине, лишь бы никого не видеть.

Заказ, из-за которого всё и началось, поначалу казался вполне стандартным. Нам дали координаты в Онежском заливе. Затонувший ещё в девяностые частный теплоход. Нужно было спуститься и забрать из капитанской каюты железный ящик. Что внутри — заказчик не уточнил. «Увидите — поймёте», — сказал его посредник.

Но было одно условие, которое нам очень не понравилось. К нам на борт подсел их представитель.

Мы не любили лишних пассажиров. Наш катер «Угрюмый» — старая куча ржавого железа, где буквально каждый сантиметр на счету. К тому же, если бы приличный человек увидел, в каких условиях мы работаем и на каком оборудовании спускаемся, он бы в ту же секунду разорвал контракт.

Пассажира звали Глеб Валерьевич. Мужчина лет пятидесяти, в дорогой, но неброской куртке, аккуратных очках и с короткой седой бородкой. Он был похож на преподавателя вуза, если бы не его манеры. Глеб Валерьевич не страдал морской болезнью, не пролил ни капли чая, когда нас швыряло на волнах и лучше Пашки умел вязать морские узлы. Он молчал, вежливо улыбался и никогда не выпускал из рук кожаный портфель.

На третий день пути, когда мы подошли к точке, Марина отозвала меня в рубку. У нее было бледное лицо.

— Я в его портфель заглянула, пока он в гальюне был, — прошептала она, кусая сухую губу. — Там кобура. И глушитель. Он с волыной приехал, Илья.

Я тут же всё рассказал Пашке. Он ничего не ответил, только сплюнул в серую, пенистую воду за бортом — у него самого в каюте лежал незарегистрированный ствол. А вот Сенька занервничал. Он долго смотрел на свинцовое небо, по которому ползли тяжелые тучи, и тихо сказал:

— Оружие — это ладно. Плохо, когда не знаешь, для кого оно приготовлено.

Эти его слова, застряли у меня в голове, как заноза.

Мы начали готовить снаряжение. Вдруг выяснилось, что эхолот выдает сплошные помехи, а кабель-сигнал перекручен. Нам пришлось отказаться от предварительной разведки. Пришлось идти вслепую. Было уже за полдень, небо темнело, поднимался ветер, но Глеб Валерьевич мягко, но настойчиво попросил не затягивать. В его глазах за стеклами очков появилось какое-то лихорадочное, голодное напряжение.

Мы с Пашкой и Сенькой начали погружение.

Вода Белого моря — это не курорт. Она тёмная, густая, как жидкий мазут, и холодная настолько, что даже через загубник ломит зубы. Мы падали в эту бездну, и я, как всегда, посмотрел вверх, на чёрный силуэт нашего катера. Он казался крошечным гробом, качающимся на границе жизни и смерти.

Координаты врали. Теплоход находился на гораздо большей глубже, чем обещал заказчик. Нам едва хватало длины шланга.

Когда в свете фонариков показалось дно, мы замерли. Вокруг затонувшего судна, в мутной воде, что-то медленно колыхалось.

Это были тела. Четыре трупа. Вода сохранила их — на такой глубине, в ледяной воде, процессы разложения идут намного медленнее. Лица раздулись, став похожими на серое мыло, глаза давно выели бокоплавы. Но странно было другое: каждый из них был привязан обрывком троса к какому-то тяжёлому предмету — обломкам шпангоутов, колосникам. Словно они сами завязали эти узлы, а потом шагнули за борт.

Сейчас мы не пытались шутить, хотя обычно водолазы пытаются заглушить страшные моменты циничным юмором. Сейчас мы просто хотели сделать своё дело и поскорей убраться.

Теплоход лежал на борту, развороченный, с чёрными краями проломов. Похоже, на нем произошёл пожар или взрыв. Пашка остался у входа, страхуя шланги, а мы с Сенькой, через разбитое окно надстройки, протиснулись внутрь.

Внутри замкнутого пространства я схватил приступ клаустрофобии. От движения ласт поднялась взвесь ржавчины и ила, видимость упала до нуля. Фонарик то и дело выхватавал из темноты то обрывок сгнившего ковра, то всплывшую консервную банку. Казалось, стены сжимаются, готовые раздавить нас, как клопов.

Каюту капитана мы нашли быстро. Изнутри дверь была завалена сейфом и какими-то железными шкафами. Кто-то очень не хотел, чтобы сюда входили. Или чтобы отсюда выходили.

Нам пришлось повозиться. Сенька помогал ломиком, я тянул. Наконец, металл поддался.

Внутри каюты, в углу, мы нашли тот самый ящик. Тяжёлый, окованный железом сундук, больше похожий на старинный гроб. Рядом с ним, приковав себя наручниками к ручке сундука, лежала женщина. Капитан. Её лицо превратилось в кошмарную маску из грязи и обглоданной кожи, но на губах застыла безумная, какая-то торжествующая гримаса. Её волосы шевелились в токе воды, словно живые черви.

Я приблизился, и мне показалось, что её челюсть двинулась. Из открытого рта медленно, лениво выплыл склизкий налим.

Под её рукой, внутри приоткрытого сундука, лежал человек.

Он не был похож на утопленника. Никакого признака гнили, ни раздутого живота. Мужчина в тёмном, дореволюционном сюртуке выглядел так, словно его только что туда положили. Кожа была белой, как парафин, гладкой и чистой. В его груди торчала тяжелая, кованая железная игла — длинный, почерневший от времени штырь с рукоятью в виде перекошенного креста.

Внезапно в наушниках зашипело. Голос Марины сорвался на крик:

— Илья! Слышишь?! Он... он мне ногу прострелил! Этот сука... Глеб... Он говорит, если вы не выните штырь, он перережет шланги! Илья, помогите!

В трубке раздался глухой хлопок и истошный, захлебывающийся вой Марины. Глеб Валерьевич выстрелил ей в колено. Для убедительности.

Мы отсюда не выберемся, если не сделаем то, что он хочет.

Я схватился за рукоять железной иглы. Но она крепко вросла в тело. Я уперся ногами в край сундука, тянул изо всех сил, но она не поддавалась.

— Я иду к вам, — прохрипел в наушниках голос Пашки.

Он нарушил главное правило — никогда не входить в завал вдвоем. Но выбора не было. Пашка протиснулся в каюту, отпихнул меня своими огромными ручищами и взялся за крестовину. Его плечи напряглись, из клапана выдоха повалили пузыри. С жутким, скрежещущим звуком игла поддалась.

Пашка выдернул её.

И в этот момент парафиновые веки человека в сундуке распахнулись.

Я никогда не видел таких глаз. Они были ярко-желтыми, светились, как у бешеного волка в темноте.

Пальцы мертвеца — длинные, с серыми острыми ногтями — мгновенно вцепились в горло Пашки. Нижняя челюсть твари отвалилась чуть ли не до груди, обнажая частокол мелких, игловидных зубов. В воде расплылось густое, чёрное облако крови. Пашка даже не успел ничего сообразить.

— Валим! — заорал я Сеньке, но из-за загубника получился лишь невнятный хрип.

Мы рванули назад. Я шел первым, за мной в пролом протискивался. Я оглянулся. Тварь из сундука уже бросила обмякшее тело Пашки и плыла за нами. Она изгибалась всем телом и сквозь муть я видел её горящие жёлтым светом глаза.

Внезапно бедро Сеньки застряло в узком проходе. Он забился, поднимая тучи ила. Тварь настигла его. Я увидел, как ее пасть сомкнулась на его шее. Раздался хруст, Сенька дернулся, его маска наполнилась кровью, и он обмяк.

Я выкатился из пролома наружу. Стук сердца отдавал в ушах так, что казалось, лопнут перепонки. Я рванул вверх по тросу, забыв обо всем на свете.

Подъем с шестидесяти пяти метров требует остановок для декомпрессии. Если выскочить из воды как пробка — кровь закипит, азотные пузыри разорвут суставы, легкие превратятся в кровавую пену. Дядя Юра учил: «Спеши медленно, иначе сдохнешь не добравшись до трапа».

Я завис на глубине тридцати метров, судорожно вцепившись в спусковой конец. Секундная стрелка на наручном приборе издевательски медленно ползла. Сердце колотилось в горле, разрывая виски.

Я посмотрел вниз.

В чёрной бездне под моими ластами зажглись две жёлтые точки.

Тварь поднималась за мной. Ей не нужны ни баллоны с кислородом, ни ласты, извиваясь словно гигантская белая пиявка. Она делала это не спеша, словно смакуя погоню, зная, что я привязан к этой чёртовой глубине, заперт собственной физиологией.

К чёрту кессонку. Лучше сдохнуть от пузырей в мозгу, чем угодить в эту пасть.

Я зажал клапан плавучести, надул жилет и рванул вверх, молясь только о том, чтобы не лопнули альвеолы.

Я вылетел на поверхность, как пробка из бутылки. Серое небо, хлещущий ледяной дождь, рёв дизеля. Волна тут же швырнула меня на покрытый ракушками борт «Угрюмого».

Колени уже жгло — кессонная болезнь выкручивала суставы. Я, воя от боли, вскарабкался по штормтрапу и рухнул на склизкую палубу.

У надстройки стоял Глеб Валерьевич. Пистолет в руке опущен дулом вниз. Рядом, привалившись к ящику со снастями, сидела Марина. Лицо белое как мел, штанина на правом бедре насквозь пропитана темной кровью. Она хрипела, сжимая рану скрюченными пальцами.

Глеб Валерьевич посмотрел на мои руки.

— Где игла? — крикнул сквозь шторм он.

— Внизу… у Павла остался, — вместе с пеной и рвотой, выплюнул я ответ.

Глеб Валерьевич скривил тонкие губы в подобии улыбки.

— Значит, вытащили. Хорошо. Очень хорошо.

Ему не нужен был сундук, ему нужно было освободить то, что лежало на дне. Сам он нырнуть не мог — глубина не прощает дилетантов. Ему нужны были козлы отпущения. Дураки с аквалангами.

— Спасибо за службу, ребята, — сказал Глеб Валерьевич и вскинул ствол, целясь мне в лицо. — Хозяин оценит.

В этот момент «Угрюмый» провалился между двух волн. Палуба ушла из-под ног, Глеб Валерьевич подпрыгнул, теряя равновесие. Марина, зарычав сквозь стиснутые зубы, метнулась по мокрому настилу вперёд и вцепилась рукой ему прямо в щиколотку.

Глеб Валерьевич выстрелил — пуля звякнула о железный фальшборт, сорвав сноп искр. Я, забыв про разрывающую боль в ногах, схватил тяжёлый багор, валявшийся у ног, и наотмашь, со всей дури, всадил острием ему прямо в шею.

Глеб Валерьевич попытался закричать, но захлебнулся кровью, выронил оружие и перевалился через низкий борт. Плеск воды утонул в грохоте шторма.

Марина, тяжело дыша, лежала на животе.

— Паша, Сенька?.. — прошептала она.

Я только мотнул головой, подползая к ней.

— Надо уходить. Заводи… заводи второй контур.

Я не успел договорить.

С кормы, из бурлящей пены за винтом, послышался звук. Мокрый, тяжелый шлепок. Потом лязг трапа.

Оно поднялось на палубу.

На воздухе существо выглядело ещё страшнее. Высокое, выше двух метров, тощее, с длинными руками, свисавшими почти до колен. Кожа под серым дождем отливала синевой мертвечины, а под ней — прямо у нас на глазах — вспухали, перекатывались и лопались чудовищные пузыри вызванные кессоной болезнью. Любого человека декомпрессия тут же убила — разорвала бы на куски, превратила бы в фарш, но эта тварь даже не морщилась.

Оно подошло к фальшборту, посмотрело вниз — туда, где только что был Глеб Валерьевич. В жёлтых глазах застыло ленивое, сытое равнодушие. Тварь открыла пасть — с подбородка на доски закапал густой чёрный кисель — и издала странный, гортанный звук, похожий на скрип сухого дерева на ветру.

Потом оно повернуло голову ко мне.

Я не мог двигаться. Ноги окончательно онемели, спину стянуло судорогой. Марина рядом тихо заскулила, зажмурившись и вжавшись лицом в доски.

Тварь сделала шаг. Запахло тухлой рыбой, тиной и холодом. Её пальцы, увенчанные серыми когтями, потянулись к моему горлу.

Я закричал, рванулся в сторону, перевалился через борт и полетел в ледяную темноту.

Удар о воду вышиб из груди остатки воздуха. Меня закрутило в водовороте, потащило под днище. Жилет-компенсатор вытолкнул меня наверх метрах в двадцати от сейнера. Я беспомощно качался на волнах, захлебываясь горько-солёной водой, глядя, как ржавый силуэт «Угрюмого» медленно уходит во тьму шторма.

На корме, освещенная тусклым топовым огнём, стояла высокая худая фигура в чёрном костюме. Она смотрела не на меня, а на далекий, невидимый в тумане берег.

Утром меня подобрали браконьеры. Сказали, что приняли меня за бревно.

Затем я провёл четверо суток в барокамере. Врачи удивлялись, как я вообще выжил: суставы выкрутило так, что теперь я хожу только с тростью и хромаю на обе ноги, а левое ухо навсегда оглохло.

Полиции я наплёл про внезапный шквал, взрыв газового баллона на камбузе и смытую за борт команду. Мое вранье никого особо не интересовало: старый сейнер, три шабашника, штормовое предупреждение — обычное дело для здешних мест. Обычный несчастный случай.

Наш катер «Угрюмый» был вскоре обнаружен. Его нашли спустя три дня, на заброшенном причале под Кемью, в пятидесяти километрах от места погружения. Он, аккуратно пришвартовался к берегу, посреди ночи.

Когда пограничники поднялись на борт, на судне никого не оказалось. Но в рапорте дежурного была одна странная деталь, из-за которой у меня снова заложило уши, как будто я снова погрузился на глубину.

На пыльном полу в рубке остались чёткие, ещё не просохшие следы босых ног. И вели они с катера на берег, прямо в сторону проходящей не далеко федеральной трассы.

— Гена, — вдруг спросил Вадим. — А если это… если они не сразу по шахтам ударили? Если этот старый хрыч из ящика просто блефовал? Ну, решил прогнуть всех? А?

Геннадий Семёнович ничего не ответил. Он сидел напротив, выпрямив сухую спину, и чистил ногти перочинным ножиком. Ему было шестьдесят четыре года. Из них пол жизни серой, незаметной службы при чужих деньгах — сначала спецом на закрытом оборонном предприятии, потом управляющим делами в холдинге Вадима. Человек-тень, человек-ключник.

Самолёт — маленький частный борт, перекупленный у разорившегося металлурга, то и дело швыряло в воздушных ямах. Внизу, под брюхом, сквозь мутные разводы иллюминатора виднелась одна и та же бесконечная серая плесень: северные болота, ржавые плешины лиственниц, кривые извилины стылых рек. Полярный Урал.

Связь пропала ещё над Сыктывкаром. Сначала затрещал и зашипел спутниковый телефон, а потом бортовой приёмник поймал обрывок панического сообщения вологодского радиоузла — какой-то мужик захлебывался слюной, кричал про воздушную тревогу и про то, что «по всей территории, граждане, по всей…», пока сообщение не оборвалось, сменившись длинным гулом. С тех пор — тишина.

Из крошечного туалета в хвосте выползла Элина.

Без макияжа её лицо казалось вылепленным из сырого теста — нос заострился, под глазами набрякли синюшные мешки. Она куталась в длинную соболью шубу, надетую прямо на шёлковую пижаму. И мелко, всем телом, вздрагивала.

— Вадик, меня желчью рвёт, — прошептала она, падая в соседнее кресло и роняя голову мужу на плечо. — Сделай что-нибудь. Таблетку мне найди. У меня в животе всё горит.

Вадим дернул плечом, сбрасывая с него её голову:

— Отвяжись, Эля. Какая к чёрту таблетка? Ты вообще понимаешь, что там за хвостом самолёта творится? Москвы больше нет. Питера нет. Ни хрена нет!

— А ты на меня не ори! — взвизгнула она, своим привычным бабьим тоном, которыми она дрессировала на Рублевке прислугу. — Ты обещал, что мы уедем! Что мы в Дубай улетим! Зачем мы в эту дыру мчимся, в эту холодину?!

— Заткнись, — внезапно вклинился в перепалку Геннадий Семёнович.

Элина осеклась. Похлопала нарощенными ресницами, уставившись на управляющего так, словно заговорил коврик для ног.

— Что ты сказал? Вадик, ты слышал, что этот мужлан себе позволяет?

Геннадий Семёнович медленно закрыл ножик. Лезвие сухо щелкнуло.

— Я сказал: рот закрой. Нет больше у тебя положения, девочка. И банков ваших нет. И Москвы вашей вонючей нет — одна пыль от неё и осталась. А здесь — только воздух, солярка и железо. И всё это — моё.

Вадим замер с занесённой у рта бутылкой. Медленно опустил её.

— Гена… ты берега-то не путай. Бункер на мои деньги строился. Десять миллионов евро вбухано. Моих миллионов. Ты просто наёмник…

Геннадий Семёнович подался вперёд. Движение было неторопливым, тягучим, но Вадим всё равно не успел отшатнуться. Сухие пальцы старика вцепились в массивную золотую серёжку в ухе Элины — крупный уральский изумруд в окружении бриллиантовой крошки — и резко, без замаха, рванули вниз.

Раздался мокрый треск, похожий на звук лопнувшей сосиски.

Элина не смогла закричать. Вместо этого, она подавилась воздухом, захрипела, зажимая ладонью разорванную мочку, из-под пальцев хлынула тёмная кровь, пачкая соболий воротник.

— Ты… ты сдурел?! — взвизгнул Вадим, вжимаясь в спинку кресла.

Геннадий Семёнович разжал ладонь. Окровавленный камень с куском мякоти упал на складной пластиковый столик.

— Камушек, — спокойно сказал старик. — Красивый. Был. Сейчас он даже ведра мёрзлой картошки не стоит. Понял теперь, Вадик? Ты мне живой нужен только потому, что на внешней гермодвери двойной замок стоит. Мой ключ и твой отпечаток пальца. Пальчик я твой, если надо будет, отрежу и в карман положу, мне тебя целиком кормить резона нет. Усек?

Вадим побелел. Губы его задрожали, на подбородке повисла капля слюны. Он посмотрел на жену, которая раскачивалась и скулила, пачкая шёлк пижамы красным цветом, и мелко, послушно закивал.

— Вот и ладно, — кивнул в ответ Геннадий Семёнович и полез во внутренний карман пиджака за платком, чтобы вытереть пальцы. — Сидите смирно. Садимся уже.

В иллюминаторе сквозь рваную серую мглу показалась земля. Бывшая ведомственная полоса заброшенного рудника — узкая серая кишка, окруженная чахлыми, перекрученными березами и чёрными болотами. Ни огней, ни диспетчерских вышек.

Самолёт жёстко ударился о полосу, с лязгом подпрыгнул, завизжал при торможении и замер на самом краю, уткнувшись носом в болотную топь.

Двое пилотов из бывших военных, которых Геннадий Семенович нанял за обещание места на нижнем ярусе, — молча вышли из кабины. У обоих под расстегнутыми форменными куртками топорщились кобуры. Они даже не посмотрели на Вадима с Элиной.

— Ветер с запада движется, — глухо, глядя в лобовое стекло, сказал старший. — Через пару часов накроет. Пепел доберётся и сюда.

— Успеем, — ответил Геннадий Семенович. — До входа полкилометра по насыпи. Машина в капонире должна быть.

Когда открыли люк, в салон ворвался холод — сырой, промозглый, пахнущий прошлогодней гнилой хвоей и почему-то серой. Словно где-то за горизонтом зажгли гигантский коробок спичек.

Они спустились на бетонную полосу. Элина шла босиком — туфли свалились в салоне, шуба волочилась по грязи, собирая репяхи и холодную жижу. Она прижимала к разорванному уху скомканную салфетку и смотрела перед собой остекленевшими, круглыми глазами.

На насыпи перед скальным срезом, где под слоем дёрна и гранита пряталась пятиметровая толща фортификационного бетона, стояли машины.

Геннадий Семёнович замер.

Здесь не должно было быть столько машин. Только замаскированный под брезентом гусеничный тягач.

Но на вытоптанном гравии стояли три старых «Уазика» и ржавый тракторный прицеп. А тяжелая стальная створка бункера — матовая, покрытая свинцовым грунтом — была на ширину ладони приоткрыта. Из чёрной щели тянуло теплом, запахом жареной тушенки и махоркой.

— Кто это?.. — пролепетал сзади Вадим. — Гена, ты же говорил, объект законсервирован… Коды только у нас…

Пилоты молча, почти синхронно, выдернули из кобуры пистолеты.

— Тихо, — сковзь зубы процедил Геннадий Семёнович. Сердце у него вдруг бухнуло куда-то вниз, в кишки, заколотилось сухо и часто. — Это строители. Бригада Данилыча. Они две недели назад заканчивали установку системы вентиляции. Должны были уже уехать.

Из щели бункера с грохотом выкатилась строительная тачка. Её толкал коренастый парень в грязном ватнике и кирзовых сапогах. Следом за ним, щурясь на серый дневной свет, вывалились ещё трое. В руках у них были совсем не лопаты. У одного через плечо висел старый охотничий карабин, двое других держали в руках короткие милицейские «Кедры».

Впереди шёл сам Данилыч — бригадир. Здоровый, кривоплечий мужик, заросшим седой щетиной, и тяжелым взглядом исподлобья.

— Стоять, бляди! — поднимая пистолет, крикнул правый пилот.

Данилыч даже не дернулся. Он коротко, по-хозяйски сплюнул под ноги и едва заметно шевельнул пальцем.

Грохнуло резко, коротко. Из-за прицепа ударили на опережение.

Правому пилоту пуля вошла точно в переносицу — его голова дёрнулась назад, фуражка слетела, и он мешком рухнул в кашу из гравия. Второй попытался выстрелить, задергал затвор, но с трактора в него ударила длинная, захлебывающаяся очередь. Мужчину закрутило, порвало куртку на груди, он захрипел, упал на колени и ткнулся лицом в собственную лужу крови.

Элина открыла рот, но звука не издала — только тонко, по-собачьи заскулила.

Вадим рухнул на четвереньки, закрывая голову руками:

— Не надо! Мужики, не стреляйте! Я всё отдам! Я инвестор, это мой объект!

Данилыч медленно подошел ближе. Сапоги его хлюпали по грязи. Он остановился в трех шагах от впавшего в ступор Геннадия Семёновича, опустил ствол карабина к земле и оглядел выживших. Взгляд у него был пустой, белёсый — так в деревнях смотрят на овцу перед тем, как перерезать ей горло.

— Здорово, Семеныч, — сиплым, прокуренным голосом сказал бригадир.

— Здравствуй, Данилыч, — язык у Геннадия Семёновича с трудом ворочался, во рту пересохло. — Ты… вы почему не на станции? Поезд же должен был вас давно увезти.

— Поезд отменили, — спокойно ответил мужик. — Ещё во вторник вся железка встала. Нам кум из района звякнул, сказал — труба дело, военные из городка семьи вывозят. Ну мы и смекнули. Чего нам по тайге мыкаться, коли под боком такая берлога вырыта? Мы тут и обжились трошки. Консервы перетаскали, фильтры проверили. Добротно сделано. На совесть.

— Мужики… — завыл снизу Вадим, поднимая на них своё бледное, перемазанное мокрой глиной лицо. — Мужики, я Вадим Локтев. Я заплачу. У меня золото в слитках в самолете, три чемодана! Пустите внутрь, там же места на сорок человек рассчитано! Все поместимся!

Данилыч перевел на него тяжелый взгляд. Словно смотрел на кусок собачьего говна.

— Золото твое себе в гузно запхай, мил человек, — тихо сказал он. — А сорок человек — это по вашей бумажке. А по уму — воздух беречь надо. Вода опять же. Нас тут тринадцать душ с жёнами да с детьми. Самим впритык на пять годков.

Он вскинул карабин — лениво, без злобы — и нажал на спуск.

Вадима отшвырнуло назад. Пуля пробила шею, разорвав сонную артерию. Кровь брызнула фонтаном, окрашивая серые камни в яркий клюквенный цвет. Он засучил ногами, захрипел, пуская кровавые пузыри, перевернулся на бок и затих.

Элина даже не шелохнулась. Она сидела на коленях рядом с телом мужа, глядя, как темная, густая кровь подбирается к её босым пальцам, и бессмысленно улыбалась.

— Патроны не трать, бать, — крикнул от тачки парень в ватнике. — Девка сама дойдёт, глянь на неё — снулая.

Данилыч опустил оружие и снова посмотрел на Геннадия Семёновича.

— Ты мужик толковый, Семёныч. Чертежи правильные дал, дизеля немецкие привёз. Мы тебя помянем добром.

Но Геннадий Семёнович его не слышал. В голове у него билась одна-единственная страшная мысль. Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на вскинутые стволы.

— Данилыч. Наташка… дочка моя. С пацанами. Я их неделю назад спецрейсом до Воркуты отправил, сюда на машине везли… Они здесь? Они внутри?

Бригадир помолчал. Почесал грязным ногтем небритый подбородок. В глазах его не промелькнуло ни жалости, ни стыда — только сложившаяся веками крестьянская практичность.

— Приезжали, ага. В четверг аккурат прикатили. Ну и визгливая девка. Шумела много, грозилась, что ты приедешь — всех нас под корень вырубишь. Пацаны её ревели без продыху.

— Где они? — прошептал старик. Земля под его ногами качнулась.

— Да в отстойнике они, Семеныч. За котельной, в яме дренажной. Хлоркой их присыпали, чтоб не смердели. Лишние рты. Ты не обессудь. Время такое настало — свои только те, кто с одной ложки щи хлебает. А вы городские. От вас один блуд, да шум.

Геннадий Семёнович открыл рот, но из горла вырвался только сухой хрип.

Данилыч повернулся к нему спиной и махнул рукой своим:

— Шабаш, мужики. Закатывай тачку. Задраивать пора, небо вон уже буреет.

Парни споро заскочили внутрь. Многотонная стальная плита бункера дрогнула, зашипела гидравлика. И она медленно, неумолимо поползла на своё положенное место. Раздался тяжёлый лязг — защёлкнулись боевые ригели. Запахло горелой резиной уплотнителей.

И наступила тишина.

Геннадий Семёнович стоял посреди грязи.

Ветер переменился. Он дул теперь с запада, принося с собой сухой, удушливый жар.

С неба посыпалось. Но это был не снег.

Белые, невесомые хлопья пепла мягко опускались на мокрые камни, на неподвижное лицо Вадима, на соболью шубу обезумевшей Элины, которая принялась ловить их ртом, мелко подергивая окровавленной головой. Пепел пах горелой костью и раскаленным железом.

Геннадий Семёнович посмотрел на свои руки. Кожа на них вдруг начала розоветь, потом покрылась мелкими, зудящими водянистыми пузырями. Во рту стало кисло и горячо — пломбы в зубах нагревались, выжигая нервы.

Он повернулся лицом к западу, туда, где за чёрной полосой леса всходило второе солнце — слепящее, белое, страшное солнце новой эры, в которой не осталось ничего, кроме обожжённой земли.

И запертых под ней, чужих ему людей.

Он знал, что по ночам над торфяниками пляшут синие огоньки — холодные, как ледяная водка. Знал: тени за старой ольхой не двигаются вслед за луной — они живут своей жизнью. И уж точно знал про ту тварь у Чёрного ручья, что поселилась в корнях поваленной берёзы. Местные звали её Сухорука. Одно воспоминание о ней заставляло Мишку покрываться гусиной кожей, несмотря на безумный, удушливый июльский зной.

Такого лета в посёлке не помнили давно. Тайга была сухая, словно порох. По радио — простенькому, в треснувшем пластиковом корпусе, которое Мишка выменял у соседа на ведро сушёной черники, — хриплый диктор то и дело вздыхал и объявлял, что побит очередной температурный рекорд.

Вдруг приёмник пискнул, сердито зашипел, словно масло на сковородке, и замолк. Мишка изо всей силы огорошил его ладонью. Без толку. Только руку отсушил. Он перевернул аппарат, сдвинул крышку батареек и поморщился: старый плоский питающий элемент потек. Контакты густо облепила влажная белая соль.

— Зараза, — негромко выругался Мишка.

Он сунул бесполезную пластмасску в задний карман штанов. Без чужого хриплого голоса в лесу сразу стало слишком тихо. Вернее, звуки-то остались — ленивый стук дятла, зуд гнуса, шорох сухой хвои под ногами. Но сквозь привычный лесной шум пробивалось что-то ещё. Чужое. Опасное.

Мишка замер и вытянул шею. Он умел слушать. Так он прислушивался дома, когда отец возвращался с лесопилки «готовый», и надо по звуку шагов у крыльца понять: успеет ли он юркнуть под кровать или прямо с порога прилетит тяжелым кулаком в затылок.

— По-мо-ги-те…

Шум доносился со стороны «Дыры» — так в округе называли старый железнодорожный туннель

В голове сразу всплыли отцовские наказы. Трезвым отец бывал редко, но когда бывал, говорил страшно: «Услышишь, что в лесу девка плачет — не ходи. Увидишь грибы ровным кругом выросли — обойди за версту. За криком, что на человечий похож, не тянись. Не твоя это забота».

Но Дыра была особенным местом. Её пробили в гранитном отроге ещё до революции, хотели возить руду с дальнего прииска. Да только жила быстро иссякла, рельсы растащили, а туннель остался. Сначала через него срезали дорогу до дальнего покоса. А потом там начали пропадать люди. Идут парами, болтают о жизни своей крестьянской, один обернулся — а соседа нет. Будто сквозь землю провалился. Отец говорил, что так пропала его младшая сестра Лидка. Ушла в туннель за земляникой и не вернулась.

Собрались после этого мужики, притащили из поселка тяжелые лиственничные плахи и наглухо заколотили вход. Спаслись, называется.

Но сейчас из-за этих серых, потрескавшихся от старости досок отчетливо доносился детский плач.

— Эй! — крикнул Мишка, остановившись шагах в двадцати. Ближе подходить побоялся. — Есть кто живой?

— Помоги… — отозвался сиплый, сорванный голос. — Я застрял. Тут темно.

Мишка прищурился. В груди шевельнулось нехорошее подозрение. Жара будто разом отступила, сменившись ледяным сквозняком.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — крикнул в темноту, между щелей, Мишка. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул голос за досками. — Я Миша. Миша я! Помоги, у меня нога в камнях застряла.

Мишка хмыкнул. Было бы ему сейчас повеселее, он бы посмеялся.

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу. Отец сказал, к Дыре не соваться. Так что давай, вылезай, а то отцу скажу — он тебе быстро ремня всыплет.

— Не уходи! Кто ты? Откуда ты меня знаешь? — раздался из-за досок испуганный, даже жалобный голос.

— Я-то? Я Мишка с Кордона. Единственный и неповторимый. А ты — дурак набитый, — Мишка повернулся спиной к туннелю и зашагал прочь.

Голос сзади ещё что-то кричал, умолял, но Мишка только прибавил шагу.

У дома на крыльце сидел старший брат Пашка — угрюмый, шестнадцатилетний подросток, уже перенявший отцовскую привычку смотреть на мир волком. Он пил из горлышка мутную тёплую газировку.

— Где шлялся, заморыш? — Пашка плюнул под ноги.

— В лесу был, — Мишка попытался обойти его, но брат резко выставил ногу.

Мишка не удержался, полетел лицом в пыль, больно ободрав локоть. Из кармана вывалился мокрый приемник.

— Опа, — Пашка перехватил радио. — А чё оно сырое?

— Я в ручей уронил… отдай! — Мишка рванулся было, но брат наступил ему тяжелым сапогом на ладонь. Медленно, с наслаждением надавил. Мишка закусил губу, чтобы не завыть.

— Игрушки у него, — раздался из темноты сеней тяжелый хрип.

На порог вышел отец. Лицо у него было багровое, опухшее, под глазом желтел старый синяк.

— Ишь, радио у него. А у отца родного на опохмел денег нет. Дай сюда.

Мишка сжался. Он знал, что сейчас будет. В такие минуты отец не разговаривал. Он просто вымещал на младшем всё: и неурожай, и ушедшую три года назад мать, и собственную никчемную, пропитую жизнь.

Первый удар приемником пришёлся в скулу. Радио треснуло. Второй — в ухо. В голове у Мишки что-то звеняще лопнуло, мир покатился набок, окрашиваясь в рубиновый цвет. Отец бил методично, тяжело, наотмашь. Пашка безучастно смотрел со ступеньки, лениво потягивая из бутылки сладкий тёплый напиток.

Мишка очнулся только ночью, лёжа на полу в чулане. Всё тело ныло, словно его пропустили через мясорубку. Во рту стоял солоноватый вкус запекшейся крови. Одно ухо распухло и не слышало совсем.

Три дня он не мог подняться. На четвертый — тихо выполз через окно, пока отец спал в тяжелом пьяном угаре, а Пашка ушёл на озеро.

Мишка знал — больше сюда он не вернется. С него хватит.

Он зашёл в сарай, вытащил из ящика железную фомку и отцовский фонарик — увесистый, в обрезиненном металлическом корпусе. Бросил в брезентовый мешок старый ватный спальник, горбушку чёрствого хлеба и флягу с колодезной водой.

Он отправился к Дыре. Мишка решил: переждёт ночь в туннеле, там прохладно, а утром уйдёт через перевал к железной дороге. Уедет в город. Да куда угодно, лишь бы дальше от этого ада.

У входа в туннель было тихо.

— Эй! — шёпотом позвал Мишка, подходя к доскам. — Живой там?

Никто не отозвался.

Он примерился, загнал плоский конец фомки в щель между плахами и навалился всем своим нехитрым весом. Гнилое дерево затрещало. Мишка тяжёло дышал, стирая разбитой рукой со лба пот. Пальцы быстро покрылись мозолями, но через час тяжёлой работы ему удалось выломать три доски. Образовалась узкая, тёмная щель — как раз, чтобы протиснуться подростку.

Мишка включил фонарик. Жёлтый луч выхватил из темноты влажные каменные стены, покрытые склизким зелёным мхом. Пахло сыростью, плесенью и едва уловимой сладостью — так пахнет залежалая падаль.

Он протиснул вперёд мешок со спальником, фомку, а потом, затаив дыхание, полез сам.

Оказавшись внутри, Мишка поднял фонарик и обомлел.

У самой стены, чуть припорошенные каменной пылью, лежали вещи. Брезентовый мешок со знакомой оторванной лямкой. Рядом — синий ватный спальник с характерным бурым пятном на боку, от черничного варенья.

Мишка медленно подошёл ближе. Дрожащей рукой он поднял с земли сломанный, заржавевший фонарик. Точно такой же, как тот, что он сейчас держал в руке. Только этот был раздавлен, стекло раскрошилось.

— Как это?.. — прошептал он.

В страхе Мишка резко обернулся назад, к проходу. Но движение вышло слишком резким — рука с размаху ударилась об острый выступ скалы. Фонарик выскользнул из пальцев, грохнулся о камни, стекло жалобно звякнуло, и всё вокруг погрузилось в кромешную темноту. Словно туннель залили дёгтем.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Мишка упал на колени, шаря руками по холодному, влажному полу. Фонарика нигде не было.

Он пополз назад, туда, где должен был быть свет из проёма. Но пальцы наткнулись на стену. Он шарил выше, ниже, вбок — везде были только холодные, шершавые лиственничные плахи. Никакой щели. Ни единого зазора.

— Эй! Помогите! — закричал Мишка, колотя кулаками по дереву. Кожа на костяшках мгновенно лопнула, оставляя на досках липкие следы. — Пашка! Отец! Снимите доски!

Он кричал до тех пор, пока голос не превратился в сухой шёпот.

В глубине туннеля что-то зашевелилось. Послышался тихий, шаркающий шорох, будто по камням волочились задубевшие ноги.

— Не кричи, — совсем рядом прошептал тонкий, как комариный писк, голосок. — Всё равно никто не придёт. Ты здесь уже был. И снова сюда придёшь.

Мишка отпрянул, вжавшись спиной в холодные доски. Что-то ледяное, склизкое едва ощутимо скользнуло по его лодыжке и снова уползло вглубь туннеля, тихонько подвывая от удовольствия.

Сколько прошло времени — день, неделя, год? В этой тьме время потеряло всякую форму. Мишка спал, свернувшись калачиком на холодном камне, пил теплую, затхлую воду из фляги и плакал, пока слёзы совсем не кончились. Иногда ему казалось, что в глубине туннеля плачет кто-то ещё — тихо, жалобно, по-детски.

И однажды снаружи раздались шаги. Лёгкие, быстрые. У самого входа зашуршала сухая трава.

Мишка вскинулся, подполз к доскам и изо всех оставшихся сил, закричал:

— По-мо-ги-те!..

— Эй! — донесся из-за досок звонкий, удивленный голос. — Есть кто живой?

Этот голос… Мишка замер. Сердце от волнения заколотилось. Он знал этот голос.

— Помоги… — прохрипел Мишка, прижимаясь губами к щели между досками. — Я застрял. Тут темно.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — отозвался снаружи мальчишеский голос. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул Мишка, чувствуя, как по щекам снова текут горячие, солёные капли. — Я Миша. Миша я! Помоги…

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу…

Мишка закрыл глаза. Ужас сковал всё его тело. Теперь он понял всё.

Это был круг. Замкнутый круг его собственной, маленькой никому не нужной жизни.

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Мальчик уходил, весело насвистывая какой-то простой мотивчик.

Мишка медленно опустился на колени, обнял себя за плечи.

И стал ждать.