UnseenWorlds

Я до сих пор помню этот запах. Если вы хоть раз в жизни заливали водой догорающий костёр, вы его точно знаете. Запах мокрой золы, от которого першит в горле и почему-то сразу хочется оглянуться.

Мне было семь лет, когда я впервые его почувствовала. Мы жили с бабушкой Таисией в СНТ «Колосок», у самых болот. Места глухие и очень сырые. Баба Тая была сухонькой, жилистой старушкой, и я знаю, что она меня любила. Пусть и по-своему. Одевала чисто, кормила досыта, но никогда не сюсюкала.

Детей в посёлке было немного — шесть, может семь. И все они почему-то постоянно крутились возле нашего участка. Баба Тая часто угощала их ватрушками или малиной. Но была у неё одна странность, которую я долго не замечала.

Стоило ребятам собраться на нашей веранде, как бабушка тут же находила для меня дело. Да такое, чтоб подольше не возвращалась.

— Олюшка, — говорила она своим тихим, шуршащим голосом, — сходи-ка на дальний колодец, принеси водицы. Наша-то из скважины совсем для питья не годится, чай не заваришь. Только ведро бери маленькое, чтоб не надорвалась. И иди не спеша.

И я шла. Качалась на ржавых качелях у давно заброшенного правления, собирала подорожники, плелась обратно.

Но сколько верёвочке не виться...

В конце сентября ночи уже были холодные, заморозки прихватывали георгины у крыльца. Я пошла в сарай за дровами для печки, да на полдороге поняла, что забыла рукавицы. Пальцы сразу свело от ледяного ветра. Я повернула назад, тихонько поднялась на веранду и заглянула в окно, затянутое засохшим девичьим виноградом.

В комнате горела жёлтая лампа без абажура. Баба Тая сидела на низком табурете, а вокруг неё на полу, прямо на домотканом коврике, сидели соседские ребята — Серёжка с сестрой, близнецы из тридцатого дома и Алка. Они сидели странно — вытянув шеи, приоткрыв рты, словно завороженные гадюкой лягушки.

Бабушка что-то рассказывала. Лицо её в жёлтом свете казалось чужим и злым, губы шевелились быстро-быстро, а длинные пальцы с кривыми ногтями медленно выписывали в воздухе какие-то странные круги.

Мне стало обидно. Почему она им что-то так ретиво рассказывает, а меня всегда куда-нибудь отправляет? Я толкнула дверь. Она жалобно скрипнула.

Баба Тая осеклась на полуслове. Её руки мгновенно легли на колени, лицо подобрело, вернулись привычные черты.

— Ну вот и сказочке конец, — громко, как-то наигранно произнесла она. — Бегите по домам, детвора. Родители, поди, уже заждались.

Ребята медленно, словно спросонья, поднялись. Никто из них не посмотрел в мою сторону. Проходили мимо, пряча глаза, сонные и бледные. На следующий день я пыталась выпытать у Серёжки, о чем говорила баба Тая. Но он только пожал плечами и буркнул: «Да так... про старую женщину из леса. Не помню я».

Они все как один «не помнили».

А вскоре к нам в СНТ приехали новые жильцы — семья с четырьмя шумными, невоспитанными пацанами. Я помню, в тот день бабушка превзошла себя. Она испекла огромный пирог с брусникой, привела новых мальчишек на веранду, а меня отправила... драть хрен за баней. Земля уже почти промерзла, копать его было мукой, и я решила смухлевать. Выждала пару минут, тихонько пробралась обратно и залезла под дощатый настил веранды.

Сквозь щели в полу прямо надо мной я услышала голос бабушки. Он лился ровно, без остановки, словно отбивал дробь.

— ...И была та Мавра лицом бела, да душой черна, — тихо говорила баба Тая. — В селе её все сторонились, но ежели у кого корова хворала или девка брюхатая не ко времени оказывалась — шли к ней на край болота, в землянку. Кланялись. А она только зубы скалила.

Однажды ночью прискакал за ней батрак от богатого мужика Клима. Жена у Клима родами мучилась, кричала так, что на три версты слышно было. Мавра пошла. Ребеночка вынула, живого, крепенького, а мать к утру преставилась. Клим взбесился. Сказал, что Мавра порчу напустила, избил её до полусмерти плетью и со двора выгнал, ни копейки не дав.

Но Мавра не заплакала. Вернулась она ночью. Тихонько вошла, и спящему Климу перерезала серпом горло. Пом младенца из люльки вынула, а хату со всех четырёх углов подожгла. Да только с кричащим грудничком далеко уйти не успела. Мужики её у старой бани на отшибе перехватили. Младенца отобрали, а саму Мавру в этой бане заперли. Снаружи бревном дверь подперли, бересты подкинули и подожгли.

Баня горела жарко. Но Мавра ни разу не закричала. А как зарево утихло, мужики угли раскидали, глядь — а костей-то Мавриных нет. Только жир человеческий по горелым плахам стек да в землю ушёл.

С тех пор она и бродит по свету. Тела у неё нет, один дым да копоть. Сама чёрная, как головня, пальцы тонкие, как веточки горелые, но цепкие — если за горло схватит, уже не выпустит. И глаза у неё в темноте горят, как угольки красные. Ищет она того младенца. А как учует кровь его — так и приходит. Всегда ночью. И всегда перед её приходом гарью веет...

Я лежала под досками веранды, вжав голову в плечи. Мне казалось, что запах гари уже пробивается сквозь щели пола. Мне было так страшно, что я забыла, как дышать.

Наверху заскрипели половицы. Дети уходили. Шли молча, тяжело ступая, словно их вели на плаху. Когда всё стихло, я вылезла из-под веранды и наткнулась прямо на бабушку.

Она стояла у крыльца, держа в руках пустое блюдо из-под пирога с обречёнными, пустыми глазами. Она посмотрела на мои испачканные в земле колени, потом на щель под верандой. Блюдо выскользнуло из её рук и с тихим стуком раскололось о брусчатку.

— Олюшка... — прошептала она, и губы её затряслись. — Олюшка, девочка моя... Что ж ты наделала? Зачем ты слушала?

Она не стала меня ругать, лишь с силой схватила за руки и потащила в дом. Бабушка швыряла в старый чемодан всё подряд: дедовскую икону, теплые носки, кастрюлю, какие-то документы. Она задыхалась, хрипела, лицо у неё сделалось сизым.

Не прошло и часа, как мы уже отдалались от посёлка. Баба Тая крутила руль, вцепившись в него мёртвой хваткой.

— Бабушка, куда мы? — плакала на заднем сиденье я. — Бабушка, мне страшно!

Она не отвечала. Только крестилась одной рукой и шептала: «Господи, пронеси... Господи, не дай...»

Я тогда ничего не понимала. Думала, у неё рассудок помутился. Мало ли старух из ума выживают? К ночи мы доехали до какой-то халупы с сырыми матрасами. Бабушка заперла дверь, придвинула к ней тяжелую тумбочку и заставила меня лечь одетой.

Я провалилась в тревожную, тяжёлую дрёму. А посреди ночи проснулась от холода.

В комнате было темно. Окно покрылось изнутри густым слоем пара. И пахло... Господи, пахло мокрой золой. Так сильно, словно прямо в комнате жгли сырые ветки.

Бабушка стояла у двери. Она прижималась спиной к деревянному косяку, а дверь... дверь мелко дрожала. Ручка медленно, со скрежетом опускалась вниз. Кто-то пытался открыть её снаружи. А потом из-под дверной щели пополз тонкий серый дымок. И раздался тихий шорох, будто обгорелая кость скребёт по крашеной доске.

— Беги в машину! — грозно приказала бабушка, отталкивая тумбочку от входной двери. — Беги, Олька!

Мы выскочили в предрассветный туман. машина не сразу завелась, зачихала, но потом рванула вперёд, унося нас прочь от этого проклятого места.

Мы ехали в тишине, туман за окном казался бесконечным, деревья по обочинам были похожи на призраков. Наконец бабушка заговорила.

— Тот младенец, которого Мавра забрала... Это твой прапрадед, Олюшка. Теперь она приходит за каждым первенцем в нашем роду. Как учует — так и является. И нельзя её убить. Нельзя её душу отмолить. Но её можно... обмануть.

Она повернулась ко мне и я увидела в её глазах слёзы.

— Смерть идёт на память. Понимаешь? Каждый кто знает что с ней произошло, становится для неё маячком. Она путается. Чует, что про неё помнят, и идёт к тем, другим. Думает, это мы. Пока они боятся, пока они вспоминают её имя — мы можем спать спокойно. Я эту сказку рассказывала дачным ребятишкам, чтобы отвести её от тебя. Чем больше людей знают про Мавру, тем больше она сил тратит. Тем меньше у неё шансов найти тебя. А теперь... теперь и ты знаешь о ней. Теперь ты тоже для неё, как свечка в кромешной тьме.

В этот момент сзади, в багажнике, что-то тяжело ухнуло.

Запах гари мгновенно заполнил салон. Из темноты багажника, раздвигая спинку заднего сиденья, медленно высунулись длинные, чёрные, как уголь, пальцы — обгорелые кости, обтянутые обуглившейся кожей.

Баба Тая охнула и схватилась за грудь. Её нога судорожно вдавила педаль газа в пол. Машину повело. Из багажника показалось лицо — бесформенное, покрытое лопнувшими от жара пузырями, с ярко-красными безумными глазами.

Машины вылетела с дороги, пронеслась сквозь кусты и со всего размаху врезалась в березу. Помню только скрежет металла, удар и темноту.

***

Я очнулась в районной больнице. Бабушка умерла — как сказал врач, инфаркт случился ещё до того, как мы врезались. Меня подлечили, а потом отправили в детский дом — родственников у нас не осталось.

Я продолжала жить лишь только потому, что быстро выучила правила игры.

В детдоме я была «странной девочкой, которая рассказывает страшные истории». Когда приходило время, я рассказывала другим девочкам про Мавру и чёрную баню. Они пугались, плакали, зарывались в одеяла, не спали по ночам. Спокойно спала только я.

Я знала, что новые «маячки» светят очень ярко, отводя от меня черную копоть.

Потом я выросла. Вышла замуж. Родилась дочка — Алина, моя маленькая копия. Шестнадцать лет я жила в относительном покое, лишь изредка, когда на душе становилось совсем скверно, заговаривала зубы попутчикам в метро или случайным знакомым. Пересказывая им всем бабушкину «сказку».

Но сегодня вечером Алинка зашла ко мне в комнату. Потёрла сонные глаза и спросила:

— Мам, а почему у нас в коридоре так сильно костром пахнет? Как будто баню топят...

Я ничего не ответила. Схватила её, даже не дав обуться, сунула в куртку и выскочила на улицу. Сейчас на вокзале, среди яркого света, шума и толпы. Но я знаю, что это нас не спасёт. Мавра уже вышла на наш след.

Я пишу этот историю сюда, на Пикабу. У меня нет другого выхода. Моя бабушка делала это ради меня, а я делаю это ради своей дочери.

Я знаю, что поступаю подло. Но теперь, когда вы дочитали эти строки до конца, вы уже знаете «сказку» о Мавре. В вашей памяти отпечатались образы чёрной бани, обгорелых костлявых пальцах... и красных, как угольки, глаз.

Вы вспомните о ней перед сном. Вы непременно подумаете о Мавре.

И ваш «маячок» засияет.

Простите меня. Теперь вас много. И у моей дочки появился шанс жить.

У выхода из метро «Савёловская» под козырьком, прямо на мокрой картонке, сидел старик в рваном бушлате. Рядом с ним дремал пёс — обычная дворняжка, но чистая, упитанная и на удивление спокойная для этого суматошного места.

Я шёл мимо, на ходу набивая в телефоне сообщение. Старик вдруг жалобно застонал, повалился на бок и прижал к себе собаку. Я остановился. Сердце царапнуло привычное для меня чувство вины.

— Отец, тебе плохо? Может скорую вызвать?

— Убери её, — прохрипел он, не поднимая головы. Из-под грязного капюшона блеснули злые, воспалённые глаза. — Убери, Христа ради.

— Кого убрать?

— Штуку эту свою. Она мне мозг расплавит. Когда ты близко стоишь, от неё треск такой, что кости ломит. Убей её, пока она тебя не убила.

Я попятился. Очередной псих, обычный привокзальный сумасшедший. Сунул трубку в карман куртки, достал из другого мятую сторублёвку и бросил её в пластиковый стаканчик из-под сметаны, стоявший на картонке рядом с бездомным.

— Она всех вас убёт, — полетело мне в спину, когда я уже сворачивал за угол стеклянного офиса. — Земля под ногами гореть будет, а вы в свои коробочки пялиться продолжите…

В кармане пискнуло уведомление. Я вынул телефон. Сообщение от Маши: «Мы на месте. Поднимайся, шевелись».

Маша ждала у огромных вертушек на входе в «Башню-Колонну» — уродливый, ста пятидесятиэтажный шпиль из тонированного стекла, который величественно возвышался посреди серых московских человейников. Рядом с ней с ноги на ногу переминался, наш звукач Пашка, бережно прижимая к груди кофр с микрофонами.

— Опаздываешь, Антон, — строго сказала она, поправляя петличку на воротнике своего пальто. Она была бледной, слишком ярко накрашеные губы, почти до синевы. Она явно нервничала.

— Да ладно тебе, ровно половина одиннадцатого, — я похлопал по своему рюкзаку с камерами. — Всё на месте. Мы в эфир когда выходим?

— В одиннадцать тридцать. Без задержек. И учти, это не просто очередное интервью. Это… в общем, Всеволод запускает обновление. «Спас». Слышал?

Я пожал плечами. О Всеволоде Рассудове, создателе цифровой экосистемы «Сфера», не слышал только ленивый. Его «Сферофоны» были у каждого второго гражданина нашей страны. Доступные, неубиваемые. Интернет на них работал даже на полярных станциях.

— Ну запускает и запускает. Нам-то что?

— То, Антон, что в одиннадцать тридцать на каждом устройстве «Сферы» начнётся принудительная трансляция, которую невозможно будет отключить. На каждом! Это миллионов восемьдесят зрителей разом. Понимаешь весь масштаб?

У меня внутри что-то неприятно ухнуло. Пашка тихонько присвистнул.

— Ладно, — Маша глубоко вздохнула. — Соберитесь. Пошли.

Внутри башня казалась пустой и гулкой, словно усыпальница египетского фараона. Никакой суеты, присущей крупным корпорациям. Только полированный мрамор, в котором дрожало отражение тусклого зимнего неба, и тишина. У скоростных лифтов нас ждала женщина.

Она была очень высокой, в строгом сером костюме. На её безупречно симметричном лице застыла неживая, как у покойника улыбка, обнажавшая ряд ровных белых зубов.

— Здравствуйте, — Маша сделала шаг вперёд. — Я Мария. Мы к Всеволоду Андреевичу.

— Всеволод ждёт вас в пентхаусе, — голос женщины был спокойным, без интонаций, словно она робот. — Пожалуйста, называйте его просто Сева. Ему так привычнее. Я Варвара, его личная помощница. Идите за мной.

Она повернулась к стальной стене, которая вдруг бесшумно разошлась, открывая зев лифта. Внутри кабина была отделана тёмным дубом и пахла церковным воском и дорогой кожей. Она была похожа на странную смесь средневекового монастыря и космического корабля. Лифт резко рванул вверх и у меня заложило уши. Варвара стояла неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Её веки даже не вздрагивали. Я попытался поймать взгляд Пашки, но тот уставился в пол. От этой бабы веяло холодом, как от открытой морозилки.

Двери открылись на последнем этаже.

Пентхаус Рассудова оказался огромным, но почти пустым. Никакой роскоши: белый наливной пол, голые бетонные колонны и панорамные окна во всю стену, за которыми раскинулась Москва — плоская, серая, затянутая морозным смогом. Нас повели к открытой террасе. Там, прямо на таком же, как город, сером ковролине, стояли два плетёных кресла.

— Сева просил провести беседу здесь, — деревянным голосом произнесла Варвара.

— Отлично, — Маша натужно улыбнулась. — Антон, ставь свет. Только осторожнее с бликами от стёкол.

Я начал распаковывать штатив, стараясь не смотреть вниз. С такой высоты машины казались крошечными насекомыми, застывшими в высохшей грязи.

Из глубины помещения послышались шаги. Мягкие, шлёпающие.

Всеволод Рассудов выглядел совсем не так, как на фотографиях из деловых журналов. На нём был растянутый серый свитер крупной вязки с дыркой на плече, свободные домашние штаны и… шерстяные носки. Но больше всего поражало его лицо. Кожа серая, почти пергаментная. И огромные, навыкате глаза, с желтоватыми белками, как у протухшей рыбы. Он казался истощённым, словно не спал последние полгода.

— Привет, ребята, — сказал негромко он, проходя мимо нас и даже не взглянув на протянутую руку Маши. — Ну что, готовы заглянуть в бездну? Это шутка, если что. Моя бывшая жена говорила, что у меня здесь всё похоже на филиал чистилища. Сама она высоты боялась до дрожи. Слабый был человек. Слабость — это вообще лишнее в нашей жизни.

Он сел в кресло, поджав под себя одну ногу. Варвара подошла сзади и застыла у него за плечом, всё так же скаля свои идеальные зубы.

Пашка быстро прикрепил микрофон-петличку к его свитеру. Сева даже не шелохнулся, пристально глядя своими рыбьими глазами прямо в объектив моей камеры. От этого взгляда у меня невольно по спине побежали мурашки.

— До эфира три минуты, — шепнула Маша, усаживаясь напротив. — Всеволод… Сева. Наша аудитория очень ждёт. В сети только и разговоров, что о вашем «Спасе». Что это всё-таки? Новый мессенджер? Нейросеть?

Сева ощерился. Теперь я заметил, что его сухие губы сильно потрескались.

— Это не мессенджер, Машенька. И не сеть. Это… лекарство. Ладно, запускай свою шарманку. Время пришло.

Я включил запись. Пашка показал большой палец — звук в норме. Маша мгновенно преобразилась, и включила свой профессиональный, доверительный тон:

— В эфире «Правда прямо». И сегодня у нас в гостях человек, круто изменивший всю цифровую карту страны — Всеволод Рассудов. Сева, здравствуйте. Сегодня вы обещали сделать заявление, которое изменит всё. Это связано с обновлением «Спас»?

Сева поскрёб пальцами небритую щёку. Под его нестриженными ногтями скопилась грязь.

— Да, Маша. Именно. Знаешь, почему я назвал компанию «Сфера»? Люди почему-то думают, что это как-то связано с глобальностью. Но всё это глупости. Сфера — это идеальная фигура. Замкнутая. Сама в себе. Мы все живём в таких сферах — в коконах своих заблуждений, своей эволюционной ограниченности. На самом деле наш мозг — очень плохой приёмник. Он ограничивает девяносто девять процентов восприятия реальности, чтобы мы не рехнулись от вселенского хаоса, не сошли с ума от ужаса и продолжали спокойно размножаться.

Маша на секунду замешкалась, но быстро вернула контроль над своим лицом:

— Звучит довольно мрачно. Вы хотите сказать, что технологии должны расширить наше восприятие?

— Мой отец был церковным батюшкой, — вдруг сказал Сева, уставившись куда-то поверх моей головы. — Далеко отсюда, в одной сибирской деревне. Когда мне было двенадцать лет, он начал слышать… вещи. Он говорил, что слышит, как растёт трава, как ворочаются черви в кладбищенских могилах, как плачет земля под ногами. Врачи поставили ему диагноз — шизофрения. Он позже повесился. А я вырос и понял: отец вовсе не был сумасшедшим. Он просто случайно уловил сигнал, не доступный остальным. Чистый, не отфильтрованный поток реальности. Но его приёмник — его слабый мозг, он не выдержал этого и сгорел.

— И вы… создали искусственный приёмник? — тихо спросила Маша.

— Я создал транслятор, — Сева подался вперёд, его глаза казались теперь просто огромными, они едва помещались на его лице. — В каждом «Сферофоне», выпущенном за последние три года, стоит крошечный чип. Все думают, что это сопроцессор для улучшения связи. На самом деле это биорезонансный ключ. Он работает на частотах, которые напрямую синхронизируются с корой головного мозга. Минуя глаза, уши, нервную систему. Напрямую в сознание.

Я почувствовал, как у меня вспотели ладони. Захотелось выключить камеру, забрать рюкзак и молча уйти. Всё казалось бредом сумасшедшего, но этот сумасшедший владел половиной цифровой инфраструктуры страны.

— Но что именно вы собираетесь транслировать? — Маша уже не улыбалась. Её голос задрожал.

— Истину, — ответил Сева. Он достал из кармана телефон — гладкий матово-чёрный брусок. — Мой суперкомпьютер «Ижица» три года собирал и анализировал фундаментальные шумы вселенной. Он сумел расшифровать код. Убрал фильтры. Через минуту «Ижица» отправит сигнал на все устройства. И каждый — слышишь, Маша? — каждый человек в этой стране увидит мир таким, какой он есть на самом деле. Без иллюзий. Без лжи.

— Но это же… это же незаконно! Это эксперимент над людьми! — Маша вскочила с кресла. — Антон, выключай!

— Не надо, — услышал я за спиной негромкий голос Варвары. Я обернулся.

Помощница всё так же улыбалась. Но из её глаз катились крупные, прозрачные слёзы.

— Сева, остановитесь, — Маша попятилась к выходу с террасы. — Вы не можете…

— Уже двенадцать, — сказал Сева, глядя на экран своей адской машины. — Смотри. Я покажу тебе, что это безопасно. Ты увидишь всё первой.

Он нажал пальцем на экран.

Мы замерли. Время словно остановилось. Воздух в пентхаусе стал холодным и осязаемым.

Лицо Севы Рассудова вдруг обмякло. Глаза потеряли всякое выражение, превратившись в два серых стеклянных шарика. Он медленно опустил руки. Телефон выпал и мягко стукнулся о ковролин.

— Сева? — позвала его Маша.

Рассудов ничего не ответил. Он поднялся — как-то странно, словно не он сам управлял своим телом, будто кто-то невидимый отдавал ему приказы. Он не смотрел на нас. Его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, но там он явно что-то видел. Что-то грандиозное.

— А-а, — громко выдохнул он. И это не был крик страха. Скорее глубокое, окончательное разочарование. — Так вот оно как…

Он повернулся, подошёл к стеклянному ограждению террасы, легко перемахнул через него и шагнул вниз.

Маша закричала. Я бросился к краю, краем глаза заметив, что Пашка продолжает снимать — его руки дрожали, но рефлекс оператора оказался сильнее страха.

Я заглянул за край. Там, далеко внизу, на сером асфальте у входа в бизнес-центр, лежало маленькое серое пятнышко. Вокруг него уже расплывался тёмный круг.

— О господи, о господи… — Маша закрыла лицо руками. — Паша, выключай! Прекращай эфир!

— Не могу, — жалобно прошептал Пашка. — Связь заблокирована. Трансляцию не остановить.

— Антон, сделай что-нибудь! — Маша схватила меня за куртку.

В тот же миг за спиной раздался зловещий, ни на что не похожий хруст.

Мы резко обернулись. У панорамного окна стояла Варвара. Она медленно, методично билась лбом о толстое закалённое стекло. Раз. Два. Три.

На четвёртый раз на стекле проступила мелкая паутина трещин. Варвара молчала. Несмотря на то что её лоб рассекла глубокая рана и лицо заливало густой тёмной кровью, она всё так же улыбалась.

Она запустила пальцы в трещину, вырвала острый осколок стекла и с тем же блаженным, отсутствующим выражением лица вонзила его себе прямо в глаз.

— А-а-а-а! — Пашка бросил камеру и та с грохотом покатилась по полу.

Варвара повалилась на бок, судорожно дергая длиннющими ногами, пока её рука продолжала водить осколком по лицу, превращая его в кровавую кашу. В левой руке она зажала светящийся телефон.

— Уходим! — заорал я, хватая Машу за руку. — Пашка, бежим!

Мы неслись по белому коридору к лифту.

— Телефоны! Выбросьте телефоны! — на ходу закричал Пашка. Он выхватил свой аппарат и швырнул его в угол.

Я полез в карман. И резко выдернул мобильник, экран которого слабо светился бледно-сиреневым светом с надписью «СПАС». От телефона шло странное, едва ощутимое тепло, от которого зубы заныли зубы, как от холодной родниковой воды. Я швырнул его на пол.

Маша же наоборот, бежала плотно прижав свой к груди.

— Машка, брось! — крикнул я.

— Нет… мне надо… надо маму предупредить… — задыхаясь, лепетала она. — У неё тоже «Сфера»…

Мы влетели в лифт. Двери сразу же закрылись за нами. Спуск казался бесконечным. Пашка сидел на полу, обхватив голову руками, и тихо скуля, плакал.

— Что он там увидел? — шептал он. — Что ОНО показало ему?

— Не знаю, — мне казалось, что стены лифта сжимаются. — Не знаю. Главное — выбраться. На улице люди. Там безопаснее.

Лифт звякнул. Двери разошлись в стороны.

Мы выбежали в вестибюль. Здесь по прежнему было тихо. Вылетели через вертушку на улицу, в холодный московский полдень.

В этот момент, я впервые в жизни узнал, что такое настоящая тишина.

Не было привычного шума ТТК, машины не сигналили, не голосила музыка из ларьков. Теперь город молчал.

На тротуарах стояли люди. Десятки, сотни людей. Доставщики на велосипедах, спешащие в офисы клерки, женщины с колясками, дворники с мётлами. Все они застыли, как манекены. И у каждого в руке светился телефон. Экранчики отливали бледно-сиреневым, мертвенным светом.

— Маша… — тихо позвал я.

Она мне не ответила. Стояла чуть впереди. Её пальцы медленно разжались, и смартфон упал в грязную кашицу под ногами.

Маша медленно повернула ко мне голову. Её глаза… господи, это были уже не её глаза. Радужка почти исчезла, поглощенная огромными зрачками. На меня смотрели две чёрные, бездонные пропасти.

— Маша? — я сделал шаг назад.

— Антон, — сказала она тихим, испуганным голосом. — Небеса сошли с ума. Звёзды… они всё время плачут. Плачут от боли.

— Что?

— Они кричат, Антон. Им больно. Всем им там… очень больно. И нам придётся разделить с ними эту боль.

Она вдруг резко, с дикой силой толкнула меня в грудь. Я отлетел на асфальт, больно ударившись локтем.

А Маша резко повернулась и побежала. Не разбирая дороги, прямо на проезжую часть, где уже царил хаос.

Машины со спятившими или уже мёртвыми водителями врезались друг в друга. Огромный мусоровоз на полной скорости вылетел на перекрёсток, подмяв под себя легковушку. Маша бежала прямо под его огромные колеса.

Я закрыл глаза. И с силой сжал веки, после того, как услышал глухой, мокрый удар.

Мир вокруг превратился в ад.

Мужчина в дорогом пальто методично, с размаху бился головой о железный столб остановки. Из его носа и ушей ручейками лилась кровь. Остановился он лишь после того, как его череп хрустнул и лопнул, и он мешком повалился на асфальт. Чуть дальше, у забора, молодая девушка с изящным маникюром, пыталась один за другим вырвать себе зубы.

Никто из них не кричали от боли. Они убивали себя с каким-то жутким облегчением. Словно выполняли единственную, наконец-то понятную и главную цель.

Я полз по грязному снегу, захлёбываясь рвотой и слезами. Вокруг падали тела. Люди прыгали из окон квартир — молча, плотными серыми каплями, как перезрелые плоды с дерева. Шлёп. Шлёп. Шлёп. Мокрые звуки ударов об асфальт сливались в один жуткий ритм.

Я дополз до угла, где утром встретил старика.

Он всё ещё был там. Сидел на своей картонке, обняв собаку. Пёс тихо поскуливал, уткнувшись носом в его грязный бушлат. У старика не было телефона. У него вообще ничего не было, кроме этой собаки и грязного пластикового стаканчика, в котором лежала моя, промокшая в крови, сторублёвка.

Старик посмотрел на меня. В его безумных глазах я не увидел ни капли страха. Лишь тоску. Древнюю, как сами звёзды.

Он достал из кармана кусок чёрствого хлеба, разломил его пополам. Одну половину сунул в рот себе, вторую протянул псу. Пёс аккуратно взял хлеб зубами и начал жевать.

— Я же говорил тебе, сынок, — тихо произнёс старик, пережёвывая сухую корку. — Говорил. А вы всё «прогресс, прогресс»… Теперь посмотрите на реальность. Глазки-то вам открыли. Ну как? Приятно смотреть?

Я уткнулся лицом в его грязный бушлат, пахнущий псиной и сыростью.

А вокруг нас, под серым московским небом, молча и послушно умирал огромный город, наконец-то познавший всю истину мироздания.

Сон для меня теперь непозволительная роскошь. А всё из-за проклятой простаты. Каждые три часа даёт о себе знать, сволочь: то давит, то ноет. В молодости, да даже десять лет назад, я знать не знал, что такое просыпаться среди ночи ради этого дела. А сейчас, если за всю ночь поднялся всего раз — считай, повезло, день прожит не зря.

Вот и в ту тёмную декабрьскую ночь, я стоял в уборной окружённый кромешной тьмой. Направлял струю чисто по старой памяти, в попытке не промахнуться мимо фаянса. И чёрт же меня дёрнул заглянуть в оконце, выходящее на задний двор.

Там, в синей морозной темноте, копошился мой внук.

То, что мне опять приспичило, удивления не вызывало. В моем возрасте это целый процесс. Не то что у молодых: открыл краник, слил, тряхнул и пошёл дальше спать. Нет, у меня всё по капельке. Кап-кап — пауза. Снова кап-кап. Тягомотина. Так что у меня было вдоволь времени понаблюдать за его ночными маневрами.

— Колька, ты чего там затеял? — пробубнил я себе под нос.

Внук так и сновал: из сарая в лесок, что сразу за нашим забором начинается, потом обратно в сарай, и снова в чащу. И ладно бы взял тачку. Нет, так ходит, дурень.

В первый заход он тащил лопату. Назад вернулся уже без неё. Потом поволок моток толстой бечевки и ещё что-то в кулаке, из-за темноты не разглядел. В третий раз понёс топор и охапку чёрных мусорных мешков. Когда он наконец соизволил взять садовую тачку, моё терпение лопнуло.

Я приоткрыл створку окна, выставил голову наружу. Мороз тут же укусил за уши.

— Колька! Ты какого лешего там творишь?

Внук замер. Он стоял спиной ко мне, вцепившись в ручки тачки. Медленно, будто нехотя, повернул через плечо голову. Потом поднял взгляд на окно, где я стоял в одних семейниках и уже начинал покрываться гусиной кожей.

— Ложись спать, дед, — тихо, но отчетливо долетело снизу. — Не твоя это забота.

— Моя, паршивец ты эдакий, — гаркнул я, умышленно приглушая голос, чтобы ненароком не разбудить соседей. — Моя это забота. Больше ничья.

И ведь я не врал.

Из родни у Кольки остался только я. Бабка его, покойница, десять лет назад неудачно упала в погреб. Долго лежала — мучилась, но таки и не выкарабкалась. Дочь моя — Колькина мать — вместе со своим мужем-пропойцей сгинула. Упали по пьяни с обрыва в реку, их только на десятый день водолазы нашли. Состояние тел было такое, что в закрытом гробу хоронить пришлось. Так парень и остался на моих руках. Шестнадцать лет я его один поднимал. И скажу честно: это был сущий ад.

Когда он ещё в начальную школу ходил, местная психологиня, Татьяна Борисовна, вызвала меня на ковёр. Мол, у мальчика серьезные отклонения.

— Какие ещё отклонения? — спросил я тогда. Из школы его грозились выгнать, так что пришлось идти, слушать эту дуру. — Мальчик тихий, учится хорошо. Дома вон мне помогает по хозяйству.

Насчет помощи я, конечно, приврал. Колька рос упрямым, как баран, и на мои крики вообще никак не реагировал. Смотрел только своими бессмысленными глазищами и молчал.

— Это всё так, Семён Семёнович, — завела волынку психологиня. — Но его поведение в социальной среде пугает. Он ни с кем не общается. А вчера за школой мы нашли…

Я разглядывал её и думал, какого чёрта она суёт нос в чужую семью. Баба она была грузная, вся какая-то бесформенная, в нелепом колючем свитере цвета грязной овсянки и таких же брюках. Настоящая куча теста, завернутая в мешковину.

— Вы меня слышите, Семён Семёнович? — строго спросила она.

— Нам тяжело вдвоём-то, — я специально сказал эту фразу с легкой дрожью в голосе, ещё и сгорбился. С порога было видно, что она принимает меня за дряхлого, раздавленного горем старика. Грех этим не воспользоваться. — С тех пор как дочка моя единственная с зятем преставились… Я ведь стараюсь. Из последних сил.

— Да, да, я понимаю, — она тут же сбавила тон, на её лице появилось приторное, фальшивое сочувствие. — И супруга ваша…

— Да, — я вздохнул, уставившись в пол. — Спасибо, что напомнили. Я ведь о ней каждую минуту вспоминаю. Каждую ночь плачу в подушку.

Это её сбило с толку. Она не поняла, серьёзно я или издеваюсь. На самом деле мне тогда и шестидесяти не было, мужик я был крепкий, но для этой «овсяной бабы» любой дед казался «готовым к земле».

— Вы пережили страшную трагедию, — она попыталась положить свою пухлую, покрытую мелкими веснушками ладонь на мою руку. Я посмотрел на её пальцы так, словно на стол выползли два жирных слизняка. Она тут же убрала руку. — Но поведение Николая неприемлемо. Я обязана направить его к районному специалисту. К психиатру.

— К кому? — я резко выпрямился. — К какому-то пройдохе, который и сам таблетки жрёт горстями, чтобы с ума не сойти, после своих пациентов? Нет уж, обойдёмся.

Она поджала губы, шумно выдохнула через нос.

— Это обязательная процедура. Иначе он не сможет учиться в обычной школе. Нам придётся перевести его в спецкласс. В интернат.

— Вот как? — я прищурился. — Может и в личном деле напишете, какой он у меня урод?

— Извините, но мы обязаны задокументировать все особенности его развития. Это профессиональная этика и юридическая ответственность.

— Понятно. Короче, хотите парню жизнь сломать ещё до того, как у него усы проклёвываться начнут.

Она открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду, но тут закашлялась. Сначала несильно, вежливо прикрыв рот ладошкой. Потом глубже, с хрипом. Сделала глоток из своей кружки — там, небось, чай на травах стоял или цикорий паршивый. Но кашель всё не проходил. Она согнулась пополам, лицо её пошло красными пятнами.

И тут на календарь, лежавший перед ней на столе, полетели мелкие красные брызги.

— Ой, — просипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони. На коже руки размазалась густая, тёмная кровь. Она уставилась на свои пальцы с глупым удивлением, будто впервые в жизни кровь увидела. Будто не знала, что внутри неё есть что-то красное.

— Вам бы самой к врачу, милочка, — сказал я, поднимаясь со стула. — Может, ваш знакомый психиатр и от туберкулёза лечит?

— Семён… кха… Семёнович, мы не… кха-кха… закончили! — выдавила она сквозь новые приступы. Изо рта у неё уже брызгало вовсю. Я аккуратно сделал шаг назад, чтобы не запачкать куртку.

— Закончили, милая. Счастливо оставаться. А за Кольку не переживай, я сам его воспитаю. Как надо воспитаю.

Я вышел из кабинета. В коридоре на деревянной банкетке сидел Колька. Маленький, худой, острые коленки.

— Пошли домой, малец, — я по-отечески хлопнул его по плечу.

— Ладно, — послушно кивнул он.

Сзади что-то кричала секретарша, мол, надо документы забрать, расписаться где-то. Да пошла она! В эту школу мы больше не возвращались. Я перевел внука на домашнее обучение. Благо, у нас в районе всем на всё наплевать: привёз инспектору раз в полгода четверть кабана да трёхлитровую банку мёда — он тебе любые справки подмахнёт.

Так что учил я его сам. Читать, писать, считать научил быстро — парень оказался вовсе не дураком, соображал дай бог каждому. А когда с обязательной программой закончили, я взялся за главное.

Показал ему, как ставить силки на зайцев. Как по обломанным веткам и примятой траве выслеживать косулю. Как дышать ровно и спокойно, чтобы зверь тебя раньше времени не почуял. Как бесшумно, словно рысь, ступать по рыхлому снегу.

— Запомни, Колька, — говорил я ему, когда мы в лесу свежевали его первого кабанчика. — Всё, что по нашей земле бегает — всё наше. Главное — делать всё чисто. Режь от горла до паха, аккуратно, чтобы кишки не задеть, а то мясо испоганишь. Ямку выкопай и кровь спускай туда. Потом засыпь землёй и лапником прикрой. Лес лишнего сора не любит, он чистоту уважает.

Я учил его, как быстро и порционно разделывать тушу. Чтобы в банки закатать — и сразу в погреб. Мясо на зиму — милое дело. Колька впитывал мой опыт внимательно. Глаза у него в такие моменты блестели совсем как у матери, когда та ещё окончательно не спилась.

И вот теперь этот матёрый, взрослый, двадцатиоднолетний лоб ходит по двору как неприкаянный, совершая одну глупейшую ошибку за другой. Тьфу, смотреть тошно!

Я натянул ватные штаны, набросил прямо на голое тело старую фуфайку, сунул ноги в калоши и вышел на крыльцо. От мороза изо рта густыми клубами валил пар.

В сарае горел свет. Я заглянул внутрь. Колька копался в моем старом ящике с инструментами.

— Ты чего тут забыл в три часа ночи? — негромко спросил я. — Думаешь, самый умный?

Я шагнул внутрь и щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком тут же осветила всё помещение бледным оранжевым светом.

— Выключи, дед, — буркнул Колька. — Увидят же с дороги.

— Кто увидит-то, дубина? — я отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Дорога деревьями скрыта, оттуда наш сарай не просматривается. Я тебя чему учил? Угол обзора, прямая видимость! Всё из башки выветрилось что ли?

Колька замер, потом вздохнул. В слабом свете я увидел, что он держит в руке мой любимый нож-живодёр с широким лезвием.

— Нашёл, — тихо сказал он и улыбнулся.

— Рад за тебя. И зачем он тебе?

— Надо.

Я потёр затекшие веки.

— Где ты был сегодня?

Колька пожал плечами, попытался обойти меня, чтобы выйти из сарая. Я выставил руку и упёрся ему в грудь. Он у нас парень высокий, сухой, но против моей хватки больно не попрёшь.

— На вопрос ответь.

— Да нигде. Гулял.

— Не ври мне. На сапоги свои посмотри. Откуда на них серая глина? У нас в округе такая только на карьере за пивнухой «У камыша». Больше нигде на двадцать вёрст вокруг.

Колька посмотрел вниз на свои грязные чуни. Лицо его на секунду потемнело от злости, но он быстро справился с собой.

— Об этом я не подумал, — совсем тихо прошептал он.

Я размахнулся и влепил ему короткую, но увесистую пощёчину. Колька отшатнулся, прижал ладонь к горящей щеке. В другой руке он всё ещё сжимал нож.

— И что ты сделаешь этим пером? — прищурился я. — На деда попрёшь?

Он медленно опустил руку с ножом. Снова невинно и по-дурацки улыбнулся.

— Нет, дед. Ты прав. Мне надо быть внимательнее.

— Вот именно! — я ткнул в него пальцем. — Внимательнее! Я тебе это твержу с тех пор, как ты под стол пешком ходил. Посмотри на себя. На воротнике куртки — два бурых пятнышка. На кармане штанов — затяжка, нитка торчит. Где зацепился?

Колька покрутился, осматривая себя.

— Не знаю. Наверное, в кустах у дороги.

— Выверни карман.

Он послушно вывернул подкладку. На серой ткани темнело засохшее пятно размером с пятикопеечную монету.

— Тоже пропустил, — вздохнул он.

— Пропустил он… — я раздраженно сплюнул под ноги. — Ты зачем столько ходок делал? Лопату унёс, потом за верёвкой побежал. Почему сразу всё в тачку не погрузил и за один раз не отвёз? Зачем следы множить?

— Прости, дед. Я занервничал. Хотел быстрее.

— «Прости» тебя на зоне греть не будет, — отрезал я, но голос смягчил. Сердце все-таки не каменное, внук же, плоть от плоти. — Ладно. Рассказывай. Кто она?

— Девка из «Камыша». Которая на розливе стоит. Новая, светленькая.

— Лариска, что ли? — вспомнил я. — Которая из райцентра приезжает?

— Ага.

— Кто тебя с ней видел?

— Да никто особо. Местные алкаши у стойки терлись, Михалыч с трактористом. Но они уже лыка не вязали. А она на меня даже не смотрела. Я ей не нравлюсь.

— Ещё бы ты ей нравился, — хмыкнул я. — Ты же вечно как сыч сидишь, одну стопку три часа цедишь и на чай никогда не оставляешь. Запомни, Колька: хочешь оставаться незамеченным — будь щедрым. Оставь бабе сотку сверху, улыбнись, спроси, как дела. Она к тебе привыкнет, примелькаешься, а потом, если что, и слова плохого про тебя не вспомнит. Скажет: «Ой, да это Колька, тихий такой, вежливый парень». Понял?

— Понял.

— Как ты её подловил?

— На дорогу перед её машиной шиферных гвоздей набросал. Она километра три отъехала и встала. Запаски у неё не оказалось. Тут я и подошёл. Вроде как помочь.

— Машина где?

— В торфянике. Я её в старую колею столкнул, там трясина, к весне совсем засосёт. Телефон её выключил сразу, симку вытащил и разломал.

Я удовлетворенно кивнул.

— Ну, это ладно. Тут сообразил. Ладно, иди заканчивай. А мне приспичило опять. Пойду в дом.

— Спасибо, дед.

Я развернулся и пошагал к дому. Спиной чувствовали на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный. Колька рос хорошим учеником, но до мастера ему было ещё далеко.

Я зашёл в дом, поднялся на второй этаж, демонстративно зажёг в туалете свет. А сам тихонько, без обуви, спустился по чёрной лестнице, накинул старые чуни и выскользнул через веранду в сад.

Лес встретил меня холодным молчанием. Глаза мои уже давно не те, что в молодости — раньше я ночью замечал мышь под снегом, а теперь пришлось идти почти на ощупь, ориентируясь на тихий шорох впереди.

Колька так и не научился ходить бесшумно. К тому же он тихонько напевал себе под нос какую-то глупую песенку из телевизора. Надо будет завтра за завтраком сказать ему, чтобы заткнулся. В лесу петь — это верная смерть.

Я затаился в густом ельнике.

Внук был под старой раскидистой сосной. Он уже перекинул веревку через толстый сук и вздернул девку за ноги. Хороший выбор дерева — сосна выдержит любой вес, и кора у неё грубая, верёвка не скользит.

Но тут Колька опять сглупил. Он достал мой любимый нож и принялся прямо по живому срезать с неё куртку.

«Дурень, — мысленно обругал я его. — Лезвие же о молнию затупишь. И ткань волокнами нож забьёт. Надо было сначала раздеть, а потом уже…»

Я не стал досматривать. Столько раз сам это делал, что зрелище давно потеряло для меня всякую новизну. Обычная, рутинная работа.

Я тихо, стараясь не хрустеть настом, пошёл обратно к дому.

Маньяк ли мой внук, как сейчас модно говорить? Да какой там маньяк. Так, начинающий. Первый раз у парня, руки трясутся, ошибок куча. Но ничего, под моим присмотром он быстро наберётся опыта. Это как в школе: главное — хорошая программа и правильный учитель.

А то говорят, домашнее обучение до добра не доводит. Врут всё. Колька мой далеко пойдёт.

Дедовский метод ещё ни разу осечки не давал.

Спал я плохо. В первую ночь на новом месте всегда так: ворочаешься на скрипучей армейской раскладушке с бока на бок, ловишь ухом каждый шорох. И стоило мне только забыться тяжёлым сном, как кто-то бесцеремонно ткнул меня пальцем прямо в босую пятку.

— Да твою ж ты мать-перемать, ты чего творишь?! — я подскочил, едва не ударившись головой об оконный откос.

— Подъём, пехота! Хорош харю давить, — скаля желтоватые зубы, надо мной стоял Комар. — Давай, натягивай поршни и дуй на выход. Наше ведомство само себя охранять не станет. И развалины эти шманать больше некому. Шевелись.

Я неохотно поднялся, весь мокрый от пота. Голова гудела так, словно по ней били чугунной сковородой. Кое-как натянул камуфляж, зашнуровал берцы, повесил на плечо автомат. Бывшая сельская школа, в которой наш отряд устроил временный штаб, изнутри напоминала раскалённую русскую печь. Но едва я шагнул за порог, на крыльцо, как тут же захотел вернуться обратно в душную темноту.

На улице было ещё хуже. Солнце висело над горизонтом белым палящим диском. Глаза тут же заслезились, заболели, будто в них швырнули жменю песка. Я зажмурился, зевнул во весь рот и осмотрелся. Скука смертная.

Мы находились в самом центре заброшенного посёлка. Когда-то тут, наверное, был колхоз-миллионер, а теперь — только серые развалины из облупившегося кирпича и потрескавшегося фундамента. Сначала здесь всё перепахали снарядами, а потом за дело взялись пыльные бури. Они занесли дворы по самые окна, стёрли все живые краски, превратив посёлок в однообразное кладбище цвета высохшей глины. Даже небо над нами казалось блёклым, иссохшим от жажды.

— Ну что, пополнение, унываешь? — раздался густой бас.

Ко мне подошёл рослый мужик с весёлыми, цепкими глазами и роскошными усами похожими на подкову. Настоящий фельдфебель, только в современном камуфляже. Капитан Савельев, наш старший. В отряде его звали просто — Батя.

Я вытянулся и приложил руку к козырьку:

— Здравия желаю, товарищ капитан. Рядовой Беклемишев к несению службы готов.

Батя усмехнулся, махнул рукой:

— Вольно, служивый. Уставной лоск оставь для плаца. Здесь у нас свои порядки, попроще. Ты мне лучше скажи, Беклемишев, у тебя что, лом в одном месте застрял? Спину расслабь. Мы тут не на параде. Понял меня?

— Так точно, товарищ капитан. Лом вытащил.

— Вот и ладно. А теперь давай с мужиками знакомиться. Вон тот хмурый тип с жвачкой за щекой — Молчун. Он у нас всегда идёт первым. У него вюх, как у собаки.

Молчун мазнул по мне равнодушным взглядом и сплюнул под ноги шелуху от семечек.

— А этот очкарик — Кирюха, наш медик. Студен-недоучка. Но раны латает, как швейная машинка.

Кирилл, ниже на голову всех остальных, поправил пальцем дужку очков и приветливо махнул рукой:

— Добро пожаловать в наш санаторий, Александр.

— Ну а Комара ты уже знаешь, — Батя кивнул в сторону бойца, разбудившего меня. Тот оглушительно рыгнул, прикрыв рот ладонью.

— Здорово, земеля! — ухмыльнулся Комар.

— Так, а где этот... Кабан? Каба-а-ан! — крикнул капитан, куда-то в глубь руин.

— Да здесь я, Батя! — из-за угла полуразрушенного амбара показалась туша.

Кабан целиком и полностью оправдывал свою кличку. Огромный, под два метра ростом, шире любой двери. Рукава куртки закатаны по локоть, открывая волосатые руки толщиной с приличную берёзу.

— Опять в кустах шуровал? — прищурился Батя.

— Да я там гадюку душил в развалинах. Жирная, зараза, — пробасил великан.

— Какую гадюку? У тебя в штанах которая? — сострил Комар, и все дружно заржали. Я тоже выдавил улыбку.

— Ладно, шуты, кончай балаган, — скомандовал Батя. — Шагом марш. Осматриваем западный сектор, доходим до сухой протоки и обратно.

Мы двинулись по разбитой дороге. Шли не спеша, растянувшись цепью. Парни вели себя на удивление расслабленно, хоть и поглядывали по сторонам. Оружие держали наготове, но без лишнего напряжения. Меня это дёргало. Я то и дело вытирал со лба пот, прислушиваясь к каждому шороху сухого бурьяна.

— Что, Санёк, не верится, что тут всё тихо? — пристраиваясь рядом, негромко спросил Комар.

— Да как-то... слишком тут всё спокойно. Даже как-то мёртво.

— Так посёлок ещё до войны опустел, — подал голос док-Кирюха, шагавший чуть позади. — Тут же совхоз был. Потом вода исчезла, колодцы высохли, люди и побросали дома. А когда заваруха началась, боевики пытались тут укрепиться. Ну наши артиллеристы по ним и отработали. Теперь тут только ящерицы живут. Да полынь растёт.

— Ага, и Кабан со своими гадюками, — вставил Комар.

Мы спустились к руслу высохшей реки. Воды здесь не было уже лет десять — только серые, обточенные ветром камни да ржавые листы железа. Мост через протоку давно рухнул, остались лишь бетонные опоры, торчавшие из земли. Мы повернули направо, вдоль бывшей набережной.

— А ведь здесь когда-то сады цвели, — вздохнул Кирилл, глядя на торчащие из серой глины омертвевшие, скрюченные стволы. — Абрикосы, яблони... Красиво, наверное, было.

— Слышь, ботаник, — отозвался, шедший замыкающим, Кабан. — Хватит сопли развозить. Ты мне лучше скажи: арбуз — это ягода или овощ? А то Комар вчера мне всю плешь проел, что это ягода. Какая, на хрен, ягода, если он с мою голову размером?

— Вообще-то, с точки зрения ботаники, арбуз — это тыквина, — охотно отозвался Кирилл, снимая очки, чтобы протереть их краем футболки. — Но по строению он ближе к ягоде, это правда. У него сочная мякоть и много семян внутри.

— Тьфу ты, — сплюнул Кабан. — Всё у вас, умников, через одно место. Если он ягода, то почему его с солью едят?

— Кто с солью, а кто и с...

Договорить Комар не успел.

Раздался странный, хлёсткий хлопок. Будто кто-то с силой лопнул надутый бумажный пакет.

Голова Комара как-то неестественно дёрнулась. В обе стороны от его шеи брызнули тёмные, густые струи. Тело парня обмякло и мешком рухнуло в серую пыль. Секунду я ничего не соображая смотрел на пустое место рядом с собой, где в воздухе ещё висело влажное красное облако.

— Снайпер! Ложись! — выйдя из ступора заорал я и плашмя упал на дорогу, больно приложившись локтем о камень.

Кирюха упал рядом, сразу пополз к Комару.

— Назад! Назад, дурак! — закричал я медику.

Батя на мгновение застыл, пытаясь определить, откуда стреляли. В этот момент Молчун, который пытался укрыться за бетонным блоком, схватился за грудь. Пуля прошла навылет, подняв фонтанчик пыли за его спиной. Кабан в один прыжок настиг капитана, сбил его с ног и уволок в придорожную канаву.

— Лежи, Батя, лежи! — хрипел великан.

Я подполз к Кирюхе. Тот судорожно пытался зажать Комару шею, но кровь хлестала сквозь его пальцы, мгновенно превращая серую пыль в грязную кашу. Глаза Комара уже остекленели, уставившись в блёклое небо. Он был мёртв.

Батя во всю глотку орал в рацию:

— Ромашка-1, я Берёза! Мы нарвались на засаду! Снайпер с запада! Нас прижали у старого моста! Приём!

Из динамика доносилось только злобное шипение, сквозь которое прорывался какой-то глухой гул. А потом со стороны нашей школы, далеко за полуразрушенными домами, вверх поднялся столб тяжёлого чёрного дыма.

— Сука... — прошептал Кабан. — Базу накрыли.

— Ромашка-1, ответьте! — надрывался капитан. — Ромашка! Всё, хана рации. Ребята, смотрите туда!

Я глянул в сторону рухнувшего моста. Из-за обломков, пригибаясь, выбегали люди. Человек десять. С оружием, в грязном, выцветшем камуфляже без опознавательных знаков. Они двигались быстро, от дома к дому, зажимая нас в клещи.

— Окружают! Надо уходить! — крикнул я.

Мы вскочили и бросились в узкий переулок между глиняными стенами. Кабан бежал последним, отстреливаясь короткими очередями.

— Да откуда они взялись?! — тяжело дыша, на бегу спросил Кирилл. — Тут же никого не было!

Мы выскочили на какую-то незнакомую улочку. Кругом — сплошные руины, засыпанные сухой землёй. Сзади послышался рёв мотора. Наперерез нам, поднимая тучи пыли, выкатился старый бортовой грузовик. Из кузова по нам полоснули автоматные очереди. Пули защелкали по кирпичам, выбивая красную крошку.

— Сюда! Быстрее! — Батя указал на узкий проход между плотными каменными стенами.

Мы нырнули туда, задыхаясь от бега и пыли. Проход петлял, поднимаясь в гору. Стены вокруг становились всё выше — метра под три, сложенные из грубого дикого камня. Назад дороги не было. И тут мы упёрлись в тупик.

Перед нами высилось массивное четырёхэтажное здание из грязно-жёлтого кирпича. Настоящая крепость. Ни одного треснувшего окна, ни следа от снарядов. Тяжёлые железные двери были стянуты ржавой цепью толщиной в руку, на которой висел амбарный замок.

— Это ещё что за богадельня? — прохрипел Кабан.

— Неважно! Ломай замок! — крикнул Батя. Его лицо стало серым от страха.

Кабан вскинул автомат и почти в упор дал очередь по замку. Металл брызнул искрами. Великан рванул цепь, та с грохотом упала. В этот момент на углу переулка показались преследователи.

Я налёг на левую створку двери — она даже не кочнулась. Прикипела. Кабан упёрся плечом в правую, та со страшным скрипом поддалась, приоткрывшись на ладонь.

— Быстро вовнутрь! — скомандовал Батя.

Кирюха протиснулся первым. Нападавшие открыли шквальный огонь. Пули запели у нас над головами. Я дал ответную очередь в сторону угла, а потом буквально вклинился в узкую щель, обдирая бронежилет о ржавое железо. Едкий спёртый воздух в помещении моментально ударил в нос, вызвав рвотный позыв.

— Давай, Кабан, заходи! — крикнул я в щель двери.

— Сначала Батя... — донёсся хрип великана.

Я высунулся наружу и тут же замер. Капитан Савельев пытался протиснуться в проём, но его тело вдруг обмякло. Пуля попала ему точно в затылок. Батя тяжело повалился вперёд, перегородив собой единственный вход.

— Батя! Нет! — закричал Кирилл.

Мы попытались затащить тело внутрь, но Кабан грубо оттолкнул нас, рванул труп капитана на себя, освобождая проход, и сам буквально вломился в щель. Он тяжело дышал, лицо было искажено от боли — левое плечо камуфляжа быстро темнело от крови.

Великан матерным рыком захлопнул тяжёлую створку и навалился на неё всем телом.

— Ты ранен! — Кирилл полез за аптечкой.

— Отставить, Кирюха... — прохрипел Кабан. — Ерунда, зацепило. Осмотритесь лучше. Куда мы попали?

Внутри царил полумрак. Единственный луч света пробивался сквозь щель в приоткрытой двери. Под ногами хрустел мелкий мусор. Плиточный пол был покрыт слоем серой пыли и паутины. Изломанные канцелярские столы, какие-то бланки на полу. Похоже на вестибюль старой больницы. И только один выход — тёмный коридор справа.

Вот только коридор был наглухо завален. Кто-то стащил туда железные кровати, шкафы, тумбочки, соорудив баррикаду до самого потолка.

— Надо разбирать, — тихо сказал Кирилл. — У нас совсем мало времени. До того, как они прорвуться сюда.

— Не успеем, — отрезал Кабан. Он уже сменил магазин в автомате и тяжело опустился на одно колено за поваленным столом. — Здесь и ляжем, мужики. Сделаем всё по красоте. За Батю. За пацанов.

Кирилл шмыгнул носом, сел рядом с ним, положив оружие на край стола. Его руки сильно дрожали.

Я застыл посреди вестибюля. Ноги сделались ватными. Всё происходящее казалось каким-то дурацким сном. Я ведь только вчера приехал. Я просто хочу спать. Закрыть глаза и проснуться дома, в своей хрущёвке. Втянуть носом запах мамиными пирожков, а не мертвечины.

Снаружи, прямо у дверей, послышались шаги. Кто-то заговорил на чужом, гортанном наречии. Они явно спорили. Потом раздался скрежет металла.

Они не пытались выбить дверь. Они... наматывали цепь обратно. Запирали нас изнутри.

Через пару минут всё стихло. Шаги удалились, заглох вдали мотор грузовика.

Кабан осторожно поднялся, подошёл к двери и заглянул в щель.

— Ушли, — удивлённо протянул он. — Заперли нас и стоят у машин на углу. Ждут чего-то.

— Чего ждут? — прошептал Кирилл.

— Не знаю. Но мне это всё не нравится. Разбираем завал, живо! Тут должен быть черный ход.

Мы набросились на баррикаду. Я тащил скользкие от грязи доски, стараясь не дышать носом. Воздух в здании действительно был тяжёлым, застоявшимся. Пахло так, словно в подвале сдохло стадо коров.

— Что это вообще за место? — спросил я, вытирая со лба пот.

— Спецлечебница какая-то, — ответил Кирилл, вытягивая из кучи ржавую спинку кровати. — При Советском Союзе тут, походу, закрытая спецбольница была, для особо буйных. Или карантинный блок.

— Кабан, давай помогай! Ты как там? — позвал я.

— Нормально... — Кабан подошёл к нам, слега покачиваясь. Он закинул автомат за спину и ухватился за тяжёлый шкаф. С диким скрежетом стена завала рухнула прямо внутрь коридора, открывая проход в непроглядную тьму.

— Свет на стволы, — скомандовал Кабан.

Мы щелкнули тактическими фонариками. Три тонких луча выхватили из темноты серые стены с облупившейся масляной краской. Мы пошли вперёд, держа оружие наготове.

По бокам тянулись палаты. Двери со смотровыми окошками были выбиты. Внутри — только ржавые койки с кожаными ремнями. Кое-где ремни были порваны, свисали до полу, покрытые бурыми, давно высохшими пятнами. Запах гнили становился всё сильнее, он буквально душил.

Вдруг Кабан, шедший первым, резко остановился.

— Тихо... — прошептал он.

Впереди, прямо посреди коридора, кто-то стоял.

В в свете от фонариков показалась маленькая фигурка. Ребёнок. Мальчик или девочка — не разобрать. На нём была серая, грязная смирительная рубашка, разорванные рукава которой были туго завязаны за спиной. Но страшнее всего было его лицо.

Кожа обтянула череп так сильно, что проступала кость. Она была землистого, серого цвета, покрытая сухой паршой. Губы высохли и потрескались, обнажая мелкие, черные, обломанные зубы. Глаза... у него не было зрачков. Две мутно-белые, как прокисшее молоко, сферы уставились на нас. Из приоткрытого рта вырывался сухой, сипящий свист.

— Господи... — прошептал Кирмлл. — Малыш, ты как тут?

Медик медленно опустил автомат и сделал шаг вперёд.

— Стой, дурак! — крикнул я. — Это не человек!

— Наш организм удивительно живучий, — тихо, словно в бреду, заговорил Кирилл, протягивая к ребёнку руку. — В условиях крайней деградации, при поражении нервной системы...

Существо не дало ему договорить. С похожим на птичий клёкот визгом оно прыгнуло вперёд. Его челюсти клацнули в сантиметре от пальцев Кирилла. Кабан среагировал мгновенно — выставил здоровую руку, отпихивая медика назад.

И тут же завил от боли.

Тварь мертвой хваткой вцепилась зубами в его предплечье. Кабан затряс рукой, пытаясь сбросить это сухое, невесомое тельце, но существо впилось в него, суча в воздухе худыми, похожими на ветки ножками. Одну ногу твари обтягивал серый, истлевший до состояния паутины носок.

Кабан с размаху ударил тварь кулаком свободной руки. Раздался хруст. Существо отлетело в темноту коридора, оставив на рукаве Кабана ошмётки черных зубов и грязную, почти черную кровь.

— Тварь! Сука малая! — Кабан тяжело дышал, зажимая рану на руке. Из прокушенного предплечья тёк густой, тёмный кисель.

Из темноты снова послышался клёкот. Серая фигурка поднялась, аномально выгнув спину, и с невероятной скоростью, на четвереньках, бросилась назад к лестнице.

Я вскинул автомат, но опоздал — тварь уже скрылась на втором этаже. Оттуда, сверху, донеслись быстрые, отбивающие дробь шаги, десятков маленьких ног. И не только маленьких. Хруст и шуршание заполняли всё здание.

— Уходим! Живо! — крикнул я.

Мы бросились в левое ответвление коридора. Кабан бежал тяжело, спотыкаясь на каждом шагу. Вдруг он резко затормозил, уперся рукой в стену и согнулся пополам. Его вырвало — густой, чёрной массой, похожей на болотную грязь.

— Кабан! — Кирилл подбежал к нему, посветил фонариком в лицо.

И вдруг медик отшатнулся.

Кожа Кабана на глазах серела и обтягивала скулы. Вены на шее вздулись, став почти чёрными. Но самое страшное — его глаза. Радужка стремительно растворялась, превращаясь в мутно-белую пелену.

— Бегите... — прохрипел он. Голос великана изменился, стал сухим, шуршащим, словно друг о друга терлись сухие осенние листья. — Беги... те...

Он вдруг дернулся и вскинул автомат. Не осозновая, что делает, он просто нажал на спусковой крючок.

Оглушительный грохот заполнил коридор. Пули веером прошили стены, выбивая штукатурку. Мы с Кириллом бросились в разные стороны. Я покатился по полу, влетел в какую-то палату, сильно ударившись спиной о железный шкаф.

Кабан продолжал стрелять в пустоту, пока в магазине не кончились патроны. Потом автомат сухо защелкал. Великан выронил оружие и, утробно мыча, побрёл в мою сторону. Его руки плетьми висели вдоль туловища.

Я вскинул свой автомат. Нажал на спуск. Осечка! Патрон перекосило.

— Да чтоб тебя! — я судорожно рванул затвор.

Кабан уже стоял в дверях палаты. Его белые глаза сфокусировались на мне. Он сделал шаг. В этот момент я нажал на спуск.

Одиночный выстрел разорвал темноту. Пуля вошла Кабану точно между глаз. Великан рухнул навзничь, как подкошенное дерево.

А сверху уже неслось. Дикий хор, топот сотен ног, хруст костей. Они мчались по лестнице.

Я выскочил в коридор, перешагнув через тело Кабана. Навстречу мне из темноты неслась толпа. Мужчины, женщины, дети. Все в истлевших смирительных рубашках, серые, высохшие, с пустыми белыми глазами. Настоящий сухостой, оживший под действием какого-то древнего, злого кошмара.

Я стрелял, пока не опустел магазин. Они падали, спотыкались о трупы друг друга, но лезли и лезли.

— Саня! Сюда! — из соседней палаты раздался крик Кирилла.

Я бросился туда, захлопнул тяжелую деревянную дверь и навалился плечом. В ту же секунду в неё с той стороны с силой ударили. Дверь затрещала.

— Помогай! — крикнул я медику.

Мы вдвоем подтащили к двери тяжелый медицинский шкаф с остатками каких-то склянок. Дверь содрогалась от ударов, в образовавшиеся щели просовывались серые пальцы с обломанными чёрными ногтями. Нам едва удалось прижать шкаф к косяку.

Я без сил опустился на пол. Автомат был пуст, патронов больше не осталось. Я достал из кобуры пистолет, проверил обойму. Семь патронов. Смешно.

Кирилл стоял у окна. Окно было заколочено слоем толстых досок, сквозь щели пробивались тонкие лучи уходяшего в закат солнца.

— Саня... — тихо позвал медик. — Посмотри.

Я подошёл. Мы вцепились в доски и начали рвать их на себя. Дерево с трудом, но поддалось. В лицо ударил поток горячего, пыльного воздуха. Снаружи простиралась степь. Наша свобода.

Кирилл замер. Он медленно поднял правую руку и повернул ладонь к свету.

На большом пальце темнел крошечный, почти незаметный след от зубов ребёнка. Кожа вокруг укуса уже сморщилась, почернела и высохла, напоминая кору засохшего дерева.

— Ох ты ж... — прошептал Кирилл. — Саня. Достань нож. Быстро.

— Ты чего? Нет.

— Режь! Если отсечь кисть... или по локоть... заразу можно остановить. Может, она ещё не успела подняться выше. Саня, пожалуйста!

Я посмотрел на его дрожащие губы, на очки, за которыми блестели слёзы. А потом перевел взгляд на свои руки.

Мои пальцы почему-то плохо слушались. Кожа на тыльной стороне ладони казалась очень сухой, шершавой, покрытой сероватым налетом. Я медленно поднял руку, коснулся затылка.

Там, под волосами, нащупал влажную, липкую корку. И глубокие, рваные борозды. Наверное, когда Кабан затаскивал Батю, или когда мы падали в коридоре... Кто-то успел меня зацепить. Или это была пыль? Эта проклятая, сухая пыль, которой мы всю дорогу дышали.

Дверь за нашими спинами снова затрещала. Шкаф покачнулся, с полки с грохотом скатилась и разбилась стеклянная банка.

— Саня? — Кирилл посмотрел на меня, и по его взгляду я сразу всё понял. Мои глаза... они ведь тоже уже начали менять цвет, верно?

Я медленно засунул пистолет обратно в кобуру. Нужды в нём больше не было.

Я подошёл к окну, ухватился за раму, пытаясь подтянуться. Но картинка перед глазами вдруг качнулась, смазалась и перевернулся вверх тормашками. Ноги отказали. Я тяжело рухнул на бок, прямо в серую пыль на полу.

Стук в дверь казался теперь каким-то далеким. Будто кто-то бил колотушкой по подушке. Звуки растягивались, превращаясь в монотонный гул.

Мне больше не было страшно. И жара куда-то ушла. Наоборот, по телу разлилась приятная, прохладная пустота. Словно я сам становился частью сухой, соленой земли.

Я закрыл глаза. Надо просто немного полежать. Отдохнуть. А потом я встану. Мы все встанем. И двинемся в эту бескрайнюю, мёртвую степь.

Нас там уже заждались.