archecaesar76

- Ладно, поехали. – О. отпер водительскую дверь ключом, после открыл пассажирскую. Мы расположились в холодном салоне. Окна мгновенно запотели. Провернул ключ. Бензонасос поработал пару секунд. Еще поворот. Двигатель завелся, чертыхнувшись.

- Забыл что-то? – Шляпа – на колени.

- Двигатель прогреть надо.

Двигатель стучал, отбивая чечетку компенсаторами.

- Ладно, поехали. – Сцепление, первая, газ.

В течение пяти-десяти минут мы покинули частный сектор и уже приближались к городу. Других авто было мало, двигались они сонно и плавно.

- Кофе?

- Кофе.

По радио передавали новости и рекламировали новое средство, спасающее от преждевременного старения и повышенной тревожности на основе клинически протестированных экстрактов из несуществующих зверей.

За каждым перекрестком нас ждали сотрудники полиции. Добрались до кофейни всего с тремя остановками. Я играл жвачкой, О. – пристегнулся.

- Кофе.

- Какой?

- С кофе.

- С молоком?

- С кофе.

- А вам?

- Тоже самое.

В кофейне никого не было. Аккуратные пирожные в витрине. Шипение пара. Обои отошли у дверного проема. Это стиль.

- Куда отошли?

- На обед, наверно.

Мы получили свои стаканчики в подставке из мягкого картона, десять циклов переработки, и отправились обратно к автомобилю. Нет им веры, этим подставкам. Все время боишься, что вот-вот любое движение спровоцирует катапультирование горячей бумажной тары с пластиковыми крышечками прямо на пыльную плитку.

О. допил свой кофе спустя минут пять, даже к выезду не успели подобраться.

- А что? Смысл вот это вот, тянуть, потягивать…

Большегрузы заполонили светофоры, и мы добирались до перечеркнутого знака почти полчаса.

- Ну, наконец-то. – Пошли на обгон и стали быстро набирать скорость, чтобы преодолеть подъем. Метров двести ровной дороги. Спуск. Нейтральная. – Еще раз найду стаканчики из-под кофе под твоим сидением… Не надо, в общем.

Плотные как плюш в игрушках облака. В какой-то момент смешиваются с туманом. Где граница? Асфальт сделался влажным.

Так мы двигались еще некоторое время, пока О. не заметил широкого поля, усеянного крохотными зелеными травинками. Не проронив ни слова, он свернул на ближайшем повороте и остановился на обочине. Мы вышли из машины и потупили свои взгляды в простор, распространяющийся от наших легких до самого горизонта.

- А там дальше что?

- Поехали, посмотрим.

Деревня. Полуразвалившиеся теплицы. Тракторная стоянка. Одноэтажные дома. Церквушка чуть больше газетного ларька и чуть выше фонарного столба. Дворики, собранные из того, что было. Столовая. Бичи нестройной колонной направлялись внутрь, оставив свое барахло лежать у вымытой плитки трехступенчатой лестницы. Дешевый коньяк объемом на граненный стакан. Пруд, усеянный буйной растительностью, камышами, розоватыми цветами. Гнилая пристань, первая, и еще одна, покосившаяся, вход на которую прегражден калиткой высотой по колено – чуть в стороне. Единственное двухэтажное здание в городе. Школа. За ней – ясли и детский сад. Вновь дома. Автомобили в шмотках грязи. Дорога – сплошь колея.

- А мне нравится. Уютно так.

Мы сделали круг и вернулись обратно на трассу.

- Так куда мы едем?

- Завтракать.

- Чего? Мы уже проехали километров шестьдесят… Чтобы позавтракать?

- Ты не представляешь, что мы будем есть.

- И что же такое стоит полутора часов пути?

- Бургеры.

- Бургеры?

- Бургеры.

- Бургеры?

- Ну, да, знаешь, булка, котлета, овощи, соус. Бургер.

- А, бургер. Ну, теперь-то все понятно. – Пауза. – Придурок.

- Ты просто голоден. Поешь – потом поговорим. – И мы продолжили путь.

Дорога была полна точно таких же полей, спутавших времена года из-за оттепели, перекрестков, второстепенных дорог, которые вели к точно таким же одноэтажным домам, столовым, бичам. Тракторы спали. Была суббота. Прошел еще час.

- Ну и где эта твоя забегаловка?

- Не дождался, да? СТОЙ! Стой-стой-стой, вон она, сворачивай направо.

Бетонная парковка, два вечнозеленых растения в неподъемных горшках по бокам от входа. Панорамные стекла. Красная окантовка гофрированными металлическими листами. Выключенная днем неоновая вывеска. Чуть в стороне – автомойка. Пустующая, сухая.

- Давай поглядим, куда ты меня притащил. – О. шел тяжело, переваливаясь, на грани между сердитым смехом и обычным. Здесь было значительно холоднее. Отогрелись под автомобильной печкой. Клубы пара изо рта. Теплый капот. Холодный изгиб дверной ручки.

Внутри пахло горелым маслом. Было занято несколько столиков. Пара с ребенком, какая-то шпана, пригнавшая сюда с ближайших ферм на заезженных мопедах, чтобы как-то развлечься. Мало ели, много говорили, пили бесплатную воду. Официантка не спала, видимо, не получалось. Она особенно и не хотела спать: это ее и расстраивало. Лучше бы заснуть за прилавком и не заметить, как пройдет еще одна смена. Ничего такая. Чуть ниже витрины с микропорциями овощных салатов.

- Доброе утро.

- Доброго утра, - произнесла она спустя тяжелую драматическую паузу, ознаменовавшую собой ее подъем с пластикового стула. Камера отвернута. Не положено, наверно.

- Нам два фирменных бургера, две порции картошки и… Пить что будешь?

- Кофе.

- Какой?

- С кофе.

- Прекращай. Черный кофе, побольше сахара. Мне – молочный коктейль.

- Молоко кончилось.

- Тогда грушевый лимонад.

Кассовый аппарат, щелчок.

- Спасибо. – Отошли к столику.

- И зачем было спрашивать, какой мне кофе, если молоко кончилось?

- Ей-то какая разница?

- Реально.

Диваны – положенная на лопатки буква «Г», обитая красной искусственной кожей. Столики – прессованная древесина в белой краске, накрытая прозрачной замусоленной клеенкой. Перечница и солонка с отсыревшими черным перцем и белой солью. Потрясти – так и чувствуется, внутри один сплошной комок. Чуть в стороне – отдельный пластиковый столик с двумя клетками. Пара волнистых попугайчиков и жирная мохнатая морская свинка шоколадной расцветки. Шерсть скомкалась на хребте. Вся в опилках. Короб с прорезью: «На корм животным». Рядом рукописная табличка: «Руками не трогать».

- А вот возьму и потрогаю.

- Лучше пойдем посмотрим, как там их готовят.

- Откуда?

- Вон там, с того края зала видно кухню.

Повар стоял спиной. Взял пару мягких крупных булок, обклеенных кунжутными семенами, разрезал вдоль, на глаз. Взял масло в прозрачной банке, окунул кисточку и обильно смазал теппан. Положил на них булки. Потрескивает. Метнулся к холодильнику, вспомнил, что лежит не там. Пробежал к морозилке и достал две котлеты, распластанные на полупрозрачных квадратных листиках пергаментной бумаги. Отодрал их, положил заиндевелый округлый фарш рядом с булками. Вновь стрелой оказался у холодильника, достал пару яиц, разбил ножом. Сопливый белок вместе с желтком выскользнули из скорлупы на плиту. Мгновенно побелел. Прямо под рукой: мельница для перца и соли. Удобрил мясо и яйца. Достал из холодильника овощные заготовки и сыр, нарезанный тонкими одинаковыми правильными ломтиками. Лопатка. Снял низы и верха булочек, сразу на бумажную тарелку. Соусник-диспенсер. Фрактальный узор из смеси майонеза, кетчупа, горчицы и молотой паприки на золотистой поверхности хлеба, за которой скрывается мягкая и податливая сердцевина. Пируэт, оборот, полицейский разворот ног в белых носках и резиновых тапочках на чистой, но скользкой плитке. Достал корзину с картошкой из фритюра, закрепил, оставил стекать маслом. Лопатка. Перевернул котлеты и бросил на них по ломтику почти что оранжевого, насыщенно сливочного, чуть соленного и слегка копченного сыра. Таким же движением опрокинул на другую сторону яичницы. Замер. Примерно минуту или две стоял наготове, в напряжении. Мы не видели его лица, но чувствовали, ощущали напряжение в глазах и мышцах безымянного хлопчатобумажного и бело-мятого специалиста. Дальше все происходило со скоростью, с которой фуры проносятся мимо автостопщика, голосующего на шоссе: постелил простыню зеленого салата, снял  подушки котлет, первую вторую, взгромоздил одеяла яичниц сверху, набросил еще один порядочный сырный плед, укомплектовал тонкими слайсами хрустящих по краям корнишонов, прозрачными помидорами, кубиками сладкого перца, полукольцами сладко-уксусного фиолетового лука, хорошенько облил все уже знакомым соусом и силой примял это лежбище второй половинкой булочки. Не оборачиваясь, подцепил ручку корзины и щипцами раскидал вкруг бургеров желтую горячую подсоленную соломку. Аккуратно, но уверенно взял по бумажной тарелке в каждую из рук и оставил у окошка, соединяющего кухню со стойкой заказа. Официантка все же задремала. Удар по звонку. Повар мгновенно обмяк. В движениях его прорисовалась лень или усталость. Шаркая резиновыми тапочками, он поковылял через всю кухню так, словно был уже другим собой. Поковылял к креслу, запакованному в прозрачную пленку, упал в него и склонил голову на грудь.

- Ваш заказ готов.

- Спасибо.

- А где же кофе и газировка?

- Минутку.

- Ха. – Что О. хотел сказать этим своим «Ха»? Наверно, что-то очень лаконичное, простое и едкое.

Мы забрали бургеры и вернулись спустя пару минут за напитками. Пара, у которых был маленький ребенок, уехала. Шпана пила бесплатную воду. Морская свинка – тоже. Попугаи – сидели на жердочке. Что с них взять?

Сложно берется в руки. Первый укус. Расплавленный сыр стекает и тянется, соус брызжет во все стороны, огурцы пытаются ускользнуть от зубов, котлета отдает жир, булка хрустит, кунжут сыпется мимо тарелки, на брюки и пол. Блаженство. Соленый, чуть острый, пряный, горячий, холодный, мягкий и податливый, твердый и хрустящий, насыщенный и преисполненный, натурально мясной, сочно выращенный, двулико обжаренный. Бургер.

- Как тебе? – Чавкая.

- Думал, ты и не спросишь уже. – Тоже чавкая.

- Думал не спрашивать.

- Класс. Здорово.

- И все?

- Очень вкусно.

- Как-то скромно.

- А что, что мне еще нужно сказать? Изумительно. Восхитительно. Очаровательно. Такой вкусный – сейчас сдохну. – Слайс огурца вывалился на бумажную тарелку. – Так лучше?

- На самом деле, ожидал большего.

- Да ну правда классный. Обычно то мясо резиновое, то булка черная, то еще что-то не так. А тут все…

- Все как надо?

- Да, просто и как надо.

- Славно.

- И все? Больше ничего не скажешь?

- Больше ничего не скажу.

Дальше мы ели молча. Я иногда ополаскивал рот газировкой, чтобы вновь окунуться в это нагромождение вкусов. Мы вытерли руки и рты салфетками, но, как бы не были прекрасны эти бургеры, все равно хотелось почувствовать какую-то завершенность. Мы вымыли руки с мылом в раковине, которая была так мала, что у О. даже одна кисть туда помещалась с трудом.

Мы прибрали за собой и направились к выходу.

- Спасибо большое.

- До свидания.

- До свидания.

В дверях этой классической придорожной забегаловки мы столкнулись с классической придорожной семьей из четырех человек, приехавшей на вместительном и начисто вымытом внедорожнике: придорожный отец, придорожная мать, а также старший и младший придорожные сыновья.

Мы разминулись, я направился к автомобилю, О. ненадолго задержался у выхода. В раскрытую дверь до меня донесся голос младшего из сыновей.

- Мама, ты видела, какая у дяди шляпа?

Ровно до этого момента я помнил, что мне нужно обязательно достать кофейный бумажный стаканчик с пластиковой крышкой, закатившийся под мое сиденье.

Ровно до этого момента я вновь забыл, что я в моем возрасте услышать в свою сторону обращение «дядя» - это не лесть и не ошибка. Это – факт.

Ровно до этого момента я был свободен и расслаблен, но вдруг что-то во мне съежилось, сделалось черствым как обветренный хлеб. Может быть – просто прохладный порыв ветра, донесшийся откуда-то с ржавых опавшими листьями холмов. Может быть, я вспомнил, что уже взрослый. Вспомнил – но про стаканчик забыл.

- И что теперь? Обратно?

- Как хочешь.

- А ты как хочешь?

- Куда-нибудь еще?

- Да поехали.

Мы сели в авто, вновь металлически остывшее, и направились в неизвестном для себя направлении будучи для кого-то, как и они для нас, классическими и странными придорожными незнакомцами.

На балкон залетает соловей, но не красивый, из клетки, а настоящий, от вида кошки слегка вспотел, но быстро все смекнул и улетел: для роскошного обеда еще не дозрел, скрылся среди солнечных стрел. Глав столько уже испорчено, столько еще не написано, но одна мысль заставляет стремглав обгонять и сюжет, и смысл, лишь бы она, такая мрачная и тесная, не довела до неизвестности.

Сны с четверга на пятницу в утро вещие и правдоподобно яркие. Возникает желание заснуть и вернуться в настоящее, где уже собраны вещи, дорога намечена, сказаны до следующей встречи благонадежные и важные речи.

И воды были совсем спокойны, а в железной посудине удивительно мягкие койки, точно заглянул сквозь дым попойки не в стыдливое прошлое, а в будущее, что счастливо обещает в скором времени совершенно новую лиру.

Грузовые краны, другой берег, такая же бухта, но не сказать, ночь поздняя, туманная, или утро раннее, ведь здесь часы врут реже, чем количество солнца, и слышен пророческий треск плечистого электричества, чьи замыслы праведны, хоть и не чисты.

Погода сменяет интерьер, нагоняет облаков экстерьер, напоминает, что скоро Персефона вернется из урожая в смерть, она ведь тоже человек, лишь машинам и вещам не принято менять контекст.

Но человек в логове ума, голове, полушария елового левого, наделяет вещь способностью к способностям, не спросив у нее разрешения, будто крест сам по себе доблестен, счастливая заколка убережет от робости, наличие стула будто требует гостя или даже несколько гостевых тел, словно мебель может хотеть, чтобы на нее кто-то сел.

Если долго что-то себе надумывать, можно ополоуметь или окосеть.

Истина в глазах наблюдателя делает всех неравноправными.

Истина в пространстве, испещренном провалами, с запертыми подвалами, с равными интервалами, имеющими собою над то провожающих со слезами вокзалы, то в костюмах засаленных и прокуренных карнавалы.

Что-то хорошее может быть рождено лишь из горя, подобно тому, как поэта и тунеядца делают изгоем.

Во всем есть трагедия, учит он, сигарета в пальцах, и, запираясь поочередно с каждым в комнате, продолжает тихонько смеяться.

Во сне тишина не клокочет, мысль не врет и не рвется в клочья. Анализ позволяет понять, где безумие (читать: страсть) показное, где – сочное.

Абсолютно точно: прошел месяц как гуси-лебеди отправились в полет. О таком не принято вспоминать или говорить. Порою настигает озарение: «жизнь – что шахматы», но истина проще: «жизнь – что лото».

Не говорить об ином ни громко, ни шепотом, не открывать ни дверей, ни пробок - штопором, не пугать птиц ни свистом, ни топотом, не прогонять счастья ни надеждами, ни опытом.

Вынести отрицание из уравнения сплошного самостоятельного порицания, попыток имитации жалкого прорицателя, сохранить энергию в системе. Но та, что извечно мешает, темнота и отсутствие тепла, вновь могут стать проблемой, несыгранной вовремя нотой, таким важным в композиции пробелом.

Между делом, не всякая константа подобна числу Авогадро, совершенно случайно мелькают кадры, не прорастает авокадо, остаешься собой (как бы).

Человек новый, человек старый, человеку пожары на завтрак, человеку на ужин кошмары.

Все крутится ль вокруг человека? У мира нет своих дел, наблюдать за человечьей суетой, решать: кто - мученик, кто каторжник, кто - святой да набожный, кто пьет валериану, кто - боярышник, кто планирует за полчаса, кто – за день послезавтрашний?

Ничто не бывает окончательно нравственно, украшения и те на перекладине…

Отдохновенье уходит, его исправили, отутюжили, отгладили, переладили вовсе и, наконец,… загадили.

Загадывал ли наперед? Закаты в архивы законспектировал и оставил на своих местах без права на вмешательство.

Вновь решение: прятаться и простаивать или принять, страдать и отстаивать собственную нелепость, неуверенную незрелость, спелость, что роднит с гнилью, ведь уже совсем спаялась сама с собою да спелась со спесью, погашенной как известь, превращаясь в невесть что, хоть искусственный идеал, хоть порок естественный.

Ожог не сходит с кож.

Подытожь, затем соври себе и все, что дорого, уничтожь.

Не нравится так? И хорошо. Что ж.

Заканчивается полнолуние, хотя еще не зажил на небе шов.

Она так прекрасна в нем, белая и нагишом.

За тоской наступает радость, такая резкая, что аж смешно.

Да есть нечего, все глупость да лесть, чужое желание выше залезть.

В слезных железах уже крупицы железа, в горло ничего не лезет, да и из горла не льется песни.

Так паршиво: что с собою в разлад, что вместе. Расклад никогда не укажет на пиратский клад, куда река мимо русла утекла, где те уста, мимо которых медовуха лилась по усам.

Исключительно грязна чистота, пыль и шерсть маршируют: парад. Дать сквозняку возможность порадовать, открыть пространства поры.

Создатель все свою чушь порет, видно его в детстве мало пороли. Такие вещи лишь лед скроет, но ничто не избавит от роли. Иди, поиграй во дворе в толпе ребят в салочки, помни: беги от других так, как постоянно избегаешь себя.

Излечить от скверны со звуком, с которым трещит огонь истинный и верный, когда в него сыплются небожителей перья, наблюдавших за нами, как за горстью перлов, ссыпанных в ступу. Страх пред важным дурманит, пред собою – вызывает ступор. Нагоняет тучи чье-то дыхание в медный рупор, солнце сквозь разбитое свода стекло жгуче проползает день за днем по обоям. Нет ни фанфар, ни труб, ни гобоя, ни криков чествующих, ни воплей, ведущих на убой.

Нет ничего.

Придание смысла и веса собственный важности пред неумолимым, как же иначе извергнуть фобию пред днем, который однажды померкнет пред наблюдателем?

Заготовки на блюде к дате ли, к предсказанию ли, что не сбудется, к обещанному, что не исполнится. Морщины – что волны лица, бескрайнее море ради одного утопающего.

Серьезно ли, с толком ли, с расстановкой или бестолково, на удачу – Судьба со всеми разделается играючи.

Необходим всплеск, необходим выплеск, но каждый день заново производит свой запуск бурлеск. У края губ осуществляет натяжение нечто, что похоже на леску.

Комедия строится на трагедии, которой не хватает блеска.

Запечатан резко, запечатлен во фреске, записан сотни раз по-разному в бестолковых никем нечитанных текстах.

Отдыхаем, сиеста. Допилим до риски спросонья, не увиливая от рисков.

Так было радостно раньше найти среди всех прочих конфет несколько свежих ирисок.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Уже в третий раз я собираюсь описать погоню за облаками, но эта картина, этот сюжет, эта история куда более метафорична и метафизична, более мифична и мифологически наполнена, чем мне казалось изначально. История об увлекательном приключении в мире конца света, наступление которого никто не способен осознать, бесконечно преследуя бесконечно плывущие по бесконечному небу облака – разве это не мечта? Мечта человека о недостижимом им и потому бесценном или же достижимом и все обесценивающем бессмертии? Бессмертие – которое делает позволительным такое мечтательное и наплевательское отношение к жизни.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Некоторые вещи в мире, созданные человеком, являются замкнутыми в себе. Они рождены мыслью, идеей, превращены в конкретный объект, благодаря чему становятся категорией, создавая некоторое множество подобных объектов, чтобы после обратить категорию в набор действительно существующих объектов. Идея становится объектом. Объект теряет свою идейность. Однако, взаимодействие с последним все равно нас отсылает к первому. Мост. Что он на самом деле соединяет? Совершение перехода по мосту еще никогда не было для меня наполнено такой глубиной. Я оказался в совершенно другом пространстве, которое просит меня познакомиться с другим мною.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Настоящее же осознание происходящего, как и близости к краю суши настигли неожиданно и в самый тривиальный момент. Я услышал шум прибоя в раскрытое окно, когда писал в платном общественном туалете, в который меня пустили за просто так.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. В этот день я был настолько счастлив, что готов был валяться на мокром темном холодном песке, омываемом теплой водой: прямо как все местные собаки. Для этих собак, плотных, пушисто-шерстяных, лохматых, неравномерно толстых, упитанно-теплых мною был придуман эпитет: пляжные.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Прежде чем мимо меня пробежала девочками, собирающая опаздывающие к своему часу одуванчики, как птенчики желтые, как желтки круглые, я услышал запах водорослей, увидел скат для старых лодок и катамаранов, оказался свидетелем фестиваля рыбной ловли рыбаками с длинными удочками, прогулок на катерах, водоворотов до зеленого морской воды, которые нельзя было увидеть ниоткуда, только лишь с висящей над скалами тропы с точно вытесанными шагами широкими и низкими ступенями.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Раздался одинокий крик птицы, который сменился воспоминаниями о стаях ворон, обитающих здесь повсеместно в старых замках, капищах, кладбищах. Одна птица или их стая – разницы-то как таковой нет. Есть ли разница заключить мысль в сотню слов или одно? Есть ли разница между тем, чтобы превратить одно событие в историю, которую можно будет писать одному, а после читать другому целую жизнь, или превратить целую жизнь в пару страниц, предложений, слов? Возвеличивание мига и узурпация целых десятилетий с целью их предания самозабвению. Разницы нет. Так мы и поступаем, ежеминутно, ежечасно, каждодневно. Мы превращаем грандиозное и величественное в пыль, превращаем их пару строк, чтобы у нас осталось больше времени на то, о чем, по сути, нельзя сказать и пары фраз. Нельзя сказать и пары фраз! Но обсуждаем мы то часами, годами, жизнями.

Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей. Было двадцать пятое октября, а уже двадцать шестое.

Рассказ из цикла малой прозы "Было двадцать пятое октября, а казалось, что минуло уже двадцать пять октябрей."

Другие короткие истории доступны в соответствующем разделе на профиле и на профиле автора ЛИТРЕС

Становилось жарче. Сегодня мы сдаем норматив. Челночный бег. Окна не открываются, потолки высоченные, пространства огромные, но воздух душный. Воздух тяжелый и, как бы все не двигалось внутри спортзала, он остается недвижим. Сила постоянства, неотвратимость неизменности, духота внутри помещения, чьи окна ограждены сетками. Учитель стоит перед нами, выстроенных перед ним рядом в ряд. Позади него солнце, что затемняет его, освещает нас, ослепляет взгляды. Нужно не щуриться, не кривляться, не отвлекаться, но ничего не видишь, дышать нечем, стоять неудобно, да еще и пот уже стекает по вискам и щекочет, раздражает. Отчего у нас что-то чешется? Вот иногда целыми днями не чешется нечего, а иногда начинает что-то чесаться и потом хоть целый день чеши, хоть через куртку, хоть через ткань рубашки, хоть прямо по коже. Чешешься и чешешься, как блохастый. Наверно, неверные нервы. Снова рука зачесалась. Ну, вот. Опять все прослушали. Опять отвлекаемся. Еще раз – и никаких игр после, сплошные отжимания. Вот, блин.

Становилось жарче. Мы рассчитались на первый-второй, разделились по тому же принципу. Свернутая волейбольная сетка. Порванное баскетбольное кольцо. Пустующие футбольные ворота. Разинутая широкая спина козла. Разошелся дермантин. Уложенные, как игральные карты, маты. Разметка мелом под специальную рулетку. Ну-ка, остаемся здесь. Вот так, да. Десять метров. Да, это точно челночный бег. Значит, учитель не забыл своего обещания. Рассчитанные, разделенные, рассортированные, мы вновь оказываемся по разные стороны: тех, кто уверен в себе, готов сдать самым первым, показать как надо остальным и с довольной миной удалиться наблюдать за всем со стороны, точно на представлении, шоу; и тех, кто в отличии от первых не ходит по спортивным секциям, не играет на улице с ребятами, да и вообще на улице бывает редко. Зубрилы, тихони, очкарики всех сортов. Я имею право называть их так… Будучи среди них. Всякий задохлик мечтает стать спортсменом. Некоторым даже удается стать шахматистами. Шахматисты поддерживают хрупкое разграничение между спортсменами и не-спортсменами. Мне не хватает сил, чтобы быть сильным, рядом с сильными. Мне не хватает ума, чтобы быть умным, рядом с умными. Обида.

Становилось жарче. Испарились всякие остатки ночной прохлады из всего объема спортзала. Может быть, чуть выше и есть немного прохлады. Может быть, чуть ниже. Но именно на уровне моего носа весь воздух приторно теплый, сдавленный и… пахнет. Скоро весь зал начнет пахнуть. Острый подростковый пот. Кто-то зовет меня по имени. Я оборачиваюсь. Никто не реагирует, никто не ищет своими глазами мои глаза. Я наклоняюсь, и вдруг… толчок. Меня выбивают из строя. Ладони мгновенно становятся влажными, пот на лбу превращается в испарину, как же неловко, как же страшно, Боже. Я пытаюсь вернуться в строй, но он мощным движением, точно есть я и есть весь остальной мир, выдавливает меня. Выдавливает – четко, слажено, синхронно. Моего места больше нет, а другого я не вижу. Убежать в конец строя, ряда или спокойно пройти? Может быть, попросить, чтобы меня пустили обратно? Я прошу, но никто не реагирует, никто не отвечает мне, а те, кто все же замечают мои настойчивые попытки снова стать частью целого – цокают и отворачиваются. Белый – верх. Черный – низ. Бледное – лицо. Красные – глаза. Вот-вот польются слезы. Не надо, пожалуйста.

Становилось жарче. Учитель все же замечает меня, но против моего желания, Вселенского желания встать на мою защиту, он упрекает меня в баловстве, непослушании, отвратительном поведении. Что за дети такие? Я чем-то не заслуживаю быть одноклассником своих одноклассников, но вместе с тем не заслуживаю и понимания со стороны учителя. Я горячая картошка. Я – собачка, а мяч – неприкосновенность, о которой остается лишь мечтать. У меня нет сил ее отстаивать. У меня нет ума понять, что делать, если нет сил отстоять ее. В конец строя. И вновь все невовремя. И конец одной беды – начало новой, и конец строя вдруг оказывается его началом. Челночный бег начнется с меня. Я вижу линию, за которую пока что нельзя заступать, линию старта. Я вижу линию, до которой нужно добежать, которой нужно коснуться, после чего – вновь бежать назад. И снова, и снова, и снова. Нас пятеро. К каждому – по беспринципному и бескомпромиссному напарнику, контролирующему правильность выполнения упражнения. Мы в начале, они – в конце. Затем повернуться к ним спинами и вновь оказаться в начале. Нас пятеро – трое футболистов и девочка, которая тоже футболист… не знаю, как ее назвать. Футболка? Неважно. Это самое тяжелое. Одно дело быть худшим среди всех, там всякое бывает и всякое случается. Другое – быть худшим среди равных. Мой вариант второй. Скоро все начнется.

Становилось жарче. Наизготовку. Свисток. Вот, что значит, время реакции. Рефлексы. Моим мышцам требуется время, чтобы понять, мне требуется время, чтобы понять, что от меня требуется. А они… сплошь машинные механизмы. Один свисток – и меня уже опережают. Я бегу вперед. Но сохранять ровный корпус, подбегать, наклоняться, чтобы выпрямиться вновь и продолжить путь, развернувшись – точно номер из цирка. На арену выходит клоун. По арене клоун ковыляет. Нужно делать как они, как все. Бежать, скользить, полуприсев, и с визгом подошвы кед продолжить путь. Второе повторение. Мальчик посередине. Тот, который тоже футболист. Что-то происходит с его уверенным лицом, когда нога, занесенная для разворота, соскальзывает с покрытия, и он плашмя падает на затертый до шелковистости деревянный крашенный настил спортзала. Одно мгновение – и его нет. Нет ни на полу, ни рядом, ни где бы то ни было еще среди детей, в этом спертом воздухе, в этом разгоряченном аквариуме, который вот-вот насквозь пропалит солнечная радиация. Он исчез. Споткнулся – и исчез. Пустая дорожка, будто там его и не было никогда. Остались лишь две белые полоски мела. Где-то внутри колет. Дышать тяжело, точно всю грудину промазали клеем на уроке ИЗО и придавили полным портфелем. Полные легкие тягучего ПВА. И ноги не слушаются, и голове не думается. Нельзя останавливаться, нельзя все испортить, нельзя… Я подбегаю к напарнику-контроллеру и, прямо перед тем, как начать маневр прикосновения к линии и разворота, обнаруживаю на его лице нечто…

Становилось жарче. Жарче – от этой улыбки. Он смотрит на меня и еле удерживается от того, чтобы засмеяться. Неужто со мной все настолько не так, как надо? Что такого было или наоборот не было мною сделано, чтобы заслужить смех, заслужить всех, кто будет высмеивать и порицать меня? И хочется спросить: что не так? Что случилось? Над чем смеешься? И ответ последует: да нет, все так. Да ничего не случилось. Да над тобой, конечно. Разве есть тут еще кто, над кем можно было бы посмеяться? И одноклассники начинают вращаться вместе с учителем, вместе с настилом, вместе с солнечными окнами, занавешенными сетями, вместе со спортзалом, школой, стадионом, площадкой, улицей, кварталом, районом, городом, родным краем, литосферной плитой, материком, планетой Земля – и земля уходит из-под ног. Я падаю плашмя. Скользкая подошва. Соскользнула нога, дыхание, жизнь. Бессилие, в котором все остановилось, все замерло, но продолжает вращаться, как часы в фойе, на которые никто не смотрит от самого конца группы продленного дня и до снятия замка с решетки гардероба. Падение. Удар. Взрыв. Волна выбрасывает меня, разрывает в требуху, в пыль и ошметки лакированное покрытие, выбивает окна, разгрызает асфальт, разрывает землю, потрошит небо, оставляет в полной тишине космического вакуума, разрывающего слух и оставляющего наедине с самим собою. Мир гибнет, мир заканчивается, не остается ничего на своих местах, все обращается в крах, в упадок, в уныние смерти. Без торжества, без траура, без смысла. Все сравняется со всем. Все равно всему. Все равно всему: и нет теперь никаких различий между каждой и отдельной частью мира.

Становилось жарче, звезды становились карликами, сверхновыми, умирали. И так было до тех пор, пока в отдаленном уголке Вселенной, до которого сотни сотен тысяч километров долетает солнечный свет, не появилась, занесенная с других Вселенных, жизнь. Жизнь развивалась и множилась, пока не стала человеческим сообществом. Оно тоже развивалось многие и многие годы, пока не появились страны, в них – города, в городах – школы, а в школах спортзалы. В одном из таких спортзалов – я. Он был пуст, никого кроме меня. Белый – верх. Черный – низ. Горячий воздух, заполнивший все от пола до белого потолка с отпечатками мячей. Целый мир погиб. Целый мир родился. Целый я пялился непонятно куда и думал непонятно о чем. В этом спортзале были я, стертые меловые линии, разгоряченное пространство, несданный норматив по челночному бегу. Туда-сюда, туда-сюда. И так десять раз. У меня ничего не вышло. Все пропало, все упущено, ничего не осталось. И все же, наверно, нет. Все осталось таким, каким было. Целый мир не погиб. Целый мир не рождался. Целый я придал слишком большое значение тому, что еще может быть поправимо. Пока мы хотим, пока мы верим, пока мы стараемся, все можно исправить. Ничего не кончено. Все будет хорошо. Я справлюсь. А, если не справлюсь, попробую еще раз. Настойчивость – не грех. Вера в лучшее – непредосудительна. Стремление справиться с испытанием – не гордыня. Впереди еще много челночных бегов. Не этот – первый, не этот – последний. Не стоит переживать: либо справишься, либо попробуешь еще раз. И ничего в этом нет страшного. Незачем себя не любить. Это – нормально. Жить и хотеть жить. Любить и верить, а еще – любить и верить в себя. Солнце зашло за стену. К утру здесь снова будет прохладно. Следующий урок на следующей неделе. Следующий урок на улице. А там еще немного – и лето.

Стало прохладно. Лучше бы накинуть кофту. Совсем ведь распаренный.

Другие короткие истории доступны в соответствующем разделе на профиле и на профиле автора ЛИТРЕС