Рассказ "Тыквенный суп для злодея"
"Мы песочек под ногами собственных творений."
– Мне жутко нравится только то, что мне жутко нравится.
Я не знал, кому принадлежит этот голос, да и знать особо не хотел. Мы встретились всего на несколько мгновений в общем холле при выселении. Ночь я провел в крохотном коттеджем поселке, затерявшемся в горах и холмах, покрытых оленьим мхом и низенькой травой, густо усеянной крупными дождевыми каплями. Я плохо понимал, как оказался здесь, и как должен оказаться теперь где-то еще в этой системе сбитой навигации и разбросанных точно взрывом координат. Ночью я спал беспокойно, а, может быть, мне, как обычно, снилось, что я спал беспокойно, или же я об этом грезил. Я теряю, очень безвозвратно теряю грань между фантазиями, отчаянными выдумками, воспоминаниями и реальностью. Порой, когда оказывается, что очередной предмет моих переживаний соткан моими же собственными усилиями, я даже задумываюсь о том, действительно ли он изначально выдуман мной. Я запутался, и чем сильнее шевелюсь в этой паутине, тем скорее точно из нее не выберусь, и нервное напряжение окончательно высосет из меня все соки, смешав с ядом безразличия и апатии. Фикус в холле стоял в пыли. Пыль источалась старым паласом, простирающимся от входа до ресепшена. Ресепшен пустовал. Пустота ожидала всякого из нас в этом тихом и уютном, тревожном и настораживающем местечке.
Дождь не прекращался, лишь временами он переставал быть ливнем и становился легким, накрапывающим дождиком, от которого все равно хотелось съежиться. Я старался не думать ни о чем, и, пока я не ставил себе такой цели, у меня действительно получалось отдохнуть от окружающего пространства, от были и небылей, от самого себя. Дождь мог спокойно размыть холм, на котором стоял мой домик, и снести его прямо вниз по склону – в любой момент дня и ночи. Дождь был больно обильным, более обильным, затем более или менее обильным, после практически прекратился. Домик могло смыть с холма. Но этого не произошло. Зато произошло нечто иное. Что это было? Прямоугольное, под навесом, рядом сено или кошенная трава, красная краска, кровь ли, ржавчина ли, четыре колеса. Автомобиль. А что же… Что же случилось с моим автомобилем? Почему я этого не помню? Должен, должен ведь помнить. Автомобиль? Точнее. Большой. Точнее. Очень большой. Как что? Как три длины растопыренных рук, моих, дрожащих, озябших. Такой длинный? И почти такой же широкий. Автобус? Наверно, автобус. Да! Скорее автобус, чем не автобус. Вышел человек, которого я и знать не хотел, долго его осматривал, а после отсчитал наличными хорошую стопку и отправился на ресепшен. Вернулся без денег, но с ключами на пожирневшем брелоке.
– Могу подбросить до пешеходного моста. Там будет рукой подать, не то, что объезжать это все… Громадина, а? Люблю такое. Грандиозное, трепыхающееся, волнительное, большое. Я испытываю страсть и удовлетворение, когда вижу такие постройки, ведь знаю, что сотканы они из мельчайших частиц, которым именно мы придаем форму. Так целая история, целый мир, целое пространство соткано миллиметровыми движениями каждого из живших и живущих. Мы песочек под ногами собственных творений. Они прекрасно справляются без собственных творцов. А вот мы без них обходимся очень плохо. Это месть вещи. Мы бездушно относимся к тому, что лишено души, и платим за это покоем.
Очень здорово было сказано, но меня начало мутить, и я слова из себя выдавить не смог. Только кивнул, сел в автобус, пропахший теплым войлоком и мокрым пластиком, и мы выдвинулись прочь из коттеджного поселка, окруженного сосновым бором. Высокие стволы, низко лежащие сухие иглы: неверный шаг, и катишься вниз. Внутри меня быстро разморило. Мне казалось, что я спал всю ночь, сплю все еще, но, тем не менее, я снова погрузился в дрему, и очнулся, когда мы уже припарковались у знаменитого пешеходного моста, переброшенного через многочисленные скалы, мутные реки и широкий залив, в который они впадают.
– Ты думаешь, мы приехали? Да, мы приехали. Но мы приехали насовсем. Прокладку ГБЦ пробило. Масло в охлаждающей жидкости и охлаждающая жидкость в масле. Немного не дотянули. Я буду ждать эвакуатора. А ты? Тебе ведь не нужно никого ждать, верно? Можешь идти. Нет, правда можешь. Никаких проблем. Я здесь не заскучаю. Нужно оживить мотор в этом прокаженном бусике, так просто я не сдамся. У меня большие планы на его гниль и его усталость. А у тебя? Много еще планов на себя? Не отвечаешь? Ну, ладно. Бывает. Я тоже иногда не особо люблю говорить. Иногда приятно и помолчать. Когда хочется, например. Вот сидишь – и молчишь. Медитация, называется. Или не называется. Разве может отсутствие слов называться каким-то словом, как ноль обозначать ничего? Даже ты что-то значишь, дружок. Особенно – ты. Увидимся, но не узнаемся. – Я ушел прочь с небольшим рюкзаком, но не запомнил ни его имени, ни его лица. Он был образом, идеей, мыслью, но не был кем-то. Я видел его, как можно видеть героя книги, злодея – в тени от мусорного бака, рокочущее чудовище – в скрипах старой древесины.
Я отправился к мосту. Он действительно впечатлял: широкий и тонкий, как ленточный червь, как сама по себе лента, запаянная сама на себя, как язык, как ожидание. Все, что от меня требовалось – ожидание. Это было несложно, пока время летело стремительно, шаг за шагом. Было нетрудно терять время, пока потребности в нем не было никакой. Я презирал время, забираясь все выше и выше по мосту, ведь мне в нем и от него ничего не было нужно. Время же – презирало меня, ускоряясь и замедляясь в противофазу моих решений и мыслей. Человек рожден человеком бороться против всего, что не есть он сам. Против другого человека, против целого мира, против всех понятий и явлений, которые открыты, и что еще никому неизвестны. Шаг за шагом, угнетение за недоумением – называется прогулка.
В темноте случились грохот и возня. Я перешел целый мост так быстро, что даже не успел насладиться его громадой и величиной. Все кончилось быстро и незначительно, самое величественное архитектурное сооружение последних лет есть всего лишь один абзац моих мыслей о самом себе и собственном несчастье. Не так уж много, не так уж много. В темноте – шорохи и возня. На другом конце моста – мусорные баки. А, может быть, злодеи, что притворяются тенями мусорных баков. А в них – глаза. Не очень большие и не очень много, желтые, злые, парами. Еноты. Я злобно в ответ зыркнул, топнул так, словно проверял землю под ногами на крепость, и ворчливые голодные взгляды разбежались кто куда с кряхтением и царапанием когтями по прибрежным скалам. Я их напугал. Напугал!… И тут же столкнулся с ней. Откуда она здесь? Как тут оказалась? Я ее не слышал, не видел, не ощущал, пока мы чуть ли не стукнулись лбами.
– О. Вот и ты. – Она протягивает руку к моей руке, и наши часы знакомятся, одинаковые, точно братья-близнецы. – Пойдем.
– Куда? – Хватает у меня сил сказать.
– К твоему другу. Он ведь живет здесь. Здесь, не так ли?
Я вспомнил, мне могло причудиться или показаться, что я вспомнил, я мог придумать, что я вспомнил, но уже произошедшее вряд ли определяется прошлым, оно становится настоящим или не становится настоящим, и, если все-таки стало, то уже непоправимо, необоримо, необратимо, без сомнений. Раз и навсегда. Она сказала, что у меня здесь есть друг. И он появился – даже, если до этого у меня никогда не было ни одного. Не было – ни здесь, ни там.
Дорога от тут к здесь заняла недолго. Здесь оказались высокие потолки, здесь оказалось очень просторно. Мой друг был на месте и занимался тем же, чем и обычно, всякий раз, когда я его видел. Он готовил. Он готовил первое, второе, гарниры, закуски, коктейли, десерты, но ничего из приготовленного не ел. На мебельной фабрике директор спит не на каждом из произведенных диванов и не в каждом кресле читает книгу.
– О. Они все еще здесь.
– Кто?
– Билеты.
– Ты опять ездила на поезде без билетов?
– Нет.
– Значит, на автобусе.
– Нет.
– А что это за билеты?
– Лотерейные билеты.
– Ты до сих пор не проверила лотерейные билеты, которые он тебе подарил еще в прошлую встречу?
– Как бы я их проверила? Я здесь не была с его предыдущего…
– Неважно. Лотерейные билеты могут испортиться?
– Что?
– Испортиться. Ну, просрочиться, оказаться просроченными. Вот так, да. Так правильно. Не могут же они сами. Их всегда кто-то.
– О. Интересная мысль. Я их проверю, обязательно проверю.
Мы располагаемся кто где и никого не ждем. Кругом – огромные в высоченный потолок гардеробы и шкафы, завешенные одеждой. Эту одежду, всю ее он пошил сам. Он в этом правда хорош. Правда же еще и в том, что я ничего в этом не понимаю, ведь не могу разобрать взглядом ни стежка, ни строчки. Вся его одежда – честные идеи о грязных мыслях – бархат и джинса. Очень хорошо, очень стильно. Он числится, но не учится. Совсем не учится. И зачем тогда? Он готовит, но не ест сам и другим не дает. Он шьет одежду, но оставляет ее пылиться, не надевает сам и никому не позволяет надеть ее или хотя бы вынести из дома. Стук в дверь. Мой друг тяжело вздыхает, раскачивается в кресле, встает из него и идет к двери по ворсистому ковру босыми ногами. За дверью – знакомый ему преподаватель, модельер.
Он не произносит ни слова, все, что он говорит, выражается его глазами, мимикой, жестами, походкой, одеждой, которую он выбрал для визита, подарками, которые прихватил с собой, чтобы утешить, убедить, уговорить.
Остроносые туфли:
– Так вот, как ты живешь. А я думал, что это будет маленькая коморка прямо под крышей. Тут совсем иначе, совсем не так, как я себе представлял.
Черный лак туфлей, перетекающий в ярко-зеленые носки цвета шпината:
– Извини, не хотел сказать ничего дурного. Мне здесь нравится, правда нравится! Впрочем, пришел я совсем не за этим, и понимаю тот факт, что прибыл на чужую территорию доказывать легитимность своего авторитета, который ты, без сомнения, но вполне заслуженно, отрицаешь все то время, что мы знакомы.
Зауженные к низу штанин брюки с вышитым змеиным принтом, переливающимся как майский жук на майском солнце или как июльский скворец на июльском солнце:
– Я не волен тебе сказать, какие цели преследую на самом деле, но все, ради чего я прибыл, обусловлено самыми благими целями. Да, я заинтересован в твоем успехе и лично, но все же я не смогу простить себе твоего затворничества, твоего не-успеха, твоего на-плевательства на собственный по-тенциал, спо-собности и воз-можности. Впрочем, хватило бы и одного слова. У тебя та-лант. Кому-то нужно много корпеть, много работать, без устали трудиться. Кто-то способен сделать то же самое просто потому, что способен от рождения. Ты способен от рождения, тебе нужно учиться работать не над навыком, а над отношением к нему. Тебе нужно работать над собой. Зачем? Это нужно мне. Зачем? Это нужно тебе.
Приталенная черная рубашка с выточками:
– Мне печально, мне очень печально от того, что я наблюдаю.
Вельветовый пиджак с медным отливом:
– Прошу тебя, прошу тебя лично, придя сюда, смотря на предметы твоего искусства, да, искусства, я не побоюсь использовать этого слова с высоты своего положения, прошу тебя, займись учебой, стань профессионалом, чтобы у тебя было признанное среди людей право диктовать свои правила там, где на это тебе дал право сам Господь Бог, дал, вложил в твои руки, в твои глаза, во всего тебя.
Узкий галстук:
– Я знал, я чувствовал, что… Постой, а где ты?
Модельер встрепыхнулся, его галстук закрутился спиралью. Мой друг встретил своего преподавателя, и, пока тот осматривался и языком материалов и цветов выражал мысли свои и делал необходимые заявления, вышел в открытую им собственноручно дверь. Буквально: он впустил своего преподавателя и вышел сам. Вышел – оставив меня, мою подругу, модельера, оставив нас наедине с центнерами проклятой одежды. Именно поэтому ее никто не носит, именно поэтому его еду никто не ест. Все, что создано им, прекрасно, но обречено. Он рождает смерть, он дает смерти жизнь.
Модельер смотрит на нас, оценивает, но тут же теряет интерес. Весь он выражает хладнокровие, весь он не замечает и игнорирует нас.
Воздух становится тяжелым, а пол – мягким. Свет все с большим трудом доходит до наших глаз в сужающемся пространстве. Приходит Он. До этого момента о Нем никто не помнил, не говорил, не знал. Но теперь, теперь! Сейчас, здесь, все становится на свои места.
Моему другу не нужно учиться, он уже нашел подходящий для него рынок сбыта всех товаров и услуг, которые способен производить. Жареный лук, стручковый лук, бекон, тыквенный суп. К нам пришел Он, Злодей. Все это мой друг приготовил для Него, каждое блюдо и каждый наряд. Сегодня пятница. Даже у таких, как он, случается отдых и выходные, случается пятничный вечер.
– Вы поговорите со своим приятелем? – Впервые модельер сказал что-то вслух.
– Если мне хватит желания.
– А у Вас хватит?
– Не желаю знать.
– Когда именно? Сегодня или в понедельник?
– Сегодня. Или в понедельник. – Ложка заносится выше. – Не хотите присоединиться? – Злодей очень аппетитно уминает тыквенный суп с добавками.
– Очень хочу. Очень.
Официальная обложка
Другие рассказы:
Литрес Author.TodayLitnetЯ.Дзен
ВК
