"НИ О ЧЕМ" - 4
Именно этими словами охарактеризовал один случайный читатель этот цикл рифмованной прозы. В последующем каждый из стихов был назван соответствующим ему комментарием.
-4- ЭТО УЖЕ ДРУГОЕ -4-
Ребенок взглядом водит с пристальностью агностика. Розовая кожа, пухлые ручки, в общем, совсем новый.
По дороге до промежуточной пристани, вновь дети. Та девочка была совсем спокойна, созерцательна, не то, что эти: кричат, поднимают сквозь вереска хворост пискливый воробьиный треск. Ком к горлу, одна из сестер выбегает из машины на перекресток. Беда минует, нерадивая мамаша строит удивленную мину, ту, которую нельзя подделать, без страха, такую не купишь, иначе говоря, совсем глупую.
На балкон залетает соловей, но не красивый, из клетки, а настоящий, от вида кошки слегка вспотел, но быстро все смекнул и улетел: для роскошного обеда еще не дозрел, скрылся среди солнечных стрел. Глав столько уже испорчено, столько еще не написано, но одна мысль заставляет стремглав обгонять и сюжет, и смысл, лишь бы она, такая мрачная и тесная, не довела до неизвестности.
Сны с четверга на пятницу в утро вещие и правдоподобно яркие. Возникает желание заснуть и вернуться в настоящее, где уже собраны вещи, дорога намечена, сказаны до следующей встречи благонадежные и важные речи.
И воды были совсем спокойны, а в железной посудине удивительно мягкие койки, точно заглянул сквозь дым попойки не в стыдливое прошлое, а в будущее, что счастливо обещает в скором времени совершенно новую лиру.
Грузовые краны, другой берег, такая же бухта, но не сказать, ночь поздняя, туманная, или утро раннее, ведь здесь часы врут реже, чем количество солнца, и слышен пророческий треск плечистого электричества, чьи замыслы праведны, хоть и не чисты.
Погода сменяет интерьер, нагоняет облаков экстерьер, напоминает, что скоро Персефона вернется из урожая в смерть, она ведь тоже человек, лишь машинам и вещам не принято менять контекст.
Но человек в логове ума, голове, полушария елового левого, наделяет вещь способностью к способностям, не спросив у нее разрешения, будто крест сам по себе доблестен, счастливая заколка убережет от робости, наличие стула будто требует гостя или даже несколько гостевых тел, словно мебель может хотеть, чтобы на нее кто-то сел.
Если долго что-то себе надумывать, можно ополоуметь или окосеть.
Истина в глазах наблюдателя делает всех неравноправными.
Истина в пространстве, испещренном провалами, с запертыми подвалами, с равными интервалами, имеющими собою над то провожающих со слезами вокзалы, то в костюмах засаленных и прокуренных карнавалы.
Что-то хорошее может быть рождено лишь из горя, подобно тому, как поэта и тунеядца делают изгоем.
Во всем есть трагедия, учит он, сигарета в пальцах, и, запираясь поочередно с каждым в комнате, продолжает тихонько смеяться.