Серия «Рифмованная проза»

На балкон залетает соловей, но не красивый, из клетки, а настоящий, от вида кошки слегка вспотел, но быстро все смекнул и улетел: для роскошного обеда еще не дозрел, скрылся среди солнечных стрел. Глав столько уже испорчено, столько еще не написано, но одна мысль заставляет стремглав обгонять и сюжет, и смысл, лишь бы она, такая мрачная и тесная, не довела до неизвестности.

Сны с четверга на пятницу в утро вещие и правдоподобно яркие. Возникает желание заснуть и вернуться в настоящее, где уже собраны вещи, дорога намечена, сказаны до следующей встречи благонадежные и важные речи.

И воды были совсем спокойны, а в железной посудине удивительно мягкие койки, точно заглянул сквозь дым попойки не в стыдливое прошлое, а в будущее, что счастливо обещает в скором времени совершенно новую лиру.

Грузовые краны, другой берег, такая же бухта, но не сказать, ночь поздняя, туманная, или утро раннее, ведь здесь часы врут реже, чем количество солнца, и слышен пророческий треск плечистого электричества, чьи замыслы праведны, хоть и не чисты.

Погода сменяет интерьер, нагоняет облаков экстерьер, напоминает, что скоро Персефона вернется из урожая в смерть, она ведь тоже человек, лишь машинам и вещам не принято менять контекст.

Но человек в логове ума, голове, полушария елового левого, наделяет вещь способностью к способностям, не спросив у нее разрешения, будто крест сам по себе доблестен, счастливая заколка убережет от робости, наличие стула будто требует гостя или даже несколько гостевых тел, словно мебель может хотеть, чтобы на нее кто-то сел.

Если долго что-то себе надумывать, можно ополоуметь или окосеть.

Истина в глазах наблюдателя делает всех неравноправными.

Истина в пространстве, испещренном провалами, с запертыми подвалами, с равными интервалами, имеющими собою над то провожающих со слезами вокзалы, то в костюмах засаленных и прокуренных карнавалы.

Что-то хорошее может быть рождено лишь из горя, подобно тому, как поэта и тунеядца делают изгоем.

Во всем есть трагедия, учит он, сигарета в пальцах, и, запираясь поочередно с каждым в комнате, продолжает тихонько смеяться.

Да есть нечего, все глупость да лесть, чужое желание выше залезть.

В слезных железах уже крупицы железа, в горло ничего не лезет, да и из горла не льется песни.

Так паршиво: что с собою в разлад, что вместе. Расклад никогда не укажет на пиратский клад, куда река мимо русла утекла, где те уста, мимо которых медовуха лилась по усам.

Исключительно грязна чистота, пыль и шерсть маршируют: парад. Дать сквозняку возможность порадовать, открыть пространства поры.

Создатель все свою чушь порет, видно его в детстве мало пороли. Такие вещи лишь лед скроет, но ничто не избавит от роли. Иди, поиграй во дворе в толпе ребят в салочки, помни: беги от других так, как постоянно избегаешь себя.

Излечить от скверны со звуком, с которым трещит огонь истинный и верный, когда в него сыплются небожителей перья, наблюдавших за нами, как за горстью перлов, ссыпанных в ступу. Страх пред важным дурманит, пред собою – вызывает ступор. Нагоняет тучи чье-то дыхание в медный рупор, солнце сквозь разбитое свода стекло жгуче проползает день за днем по обоям. Нет ни фанфар, ни труб, ни гобоя, ни криков чествующих, ни воплей, ведущих на убой.

Нет ничего.

Придание смысла и веса собственный важности пред неумолимым, как же иначе извергнуть фобию пред днем, который однажды померкнет пред наблюдателем?

Заготовки на блюде к дате ли, к предсказанию ли, что не сбудется, к обещанному, что не исполнится. Морщины – что волны лица, бескрайнее море ради одного утопающего.

Серьезно ли, с толком ли, с расстановкой или бестолково, на удачу – Судьба со всеми разделается играючи.

Необходим всплеск, необходим выплеск, но каждый день заново производит свой запуск бурлеск. У края губ осуществляет натяжение нечто, что похоже на леску.

Комедия строится на трагедии, которой не хватает блеска.

Запечатан резко, запечатлен во фреске, записан сотни раз по-разному в бестолковых никем нечитанных текстах.

Отдыхаем, сиеста. Допилим до риски спросонья, не увиливая от рисков.

Так было радостно раньше найти среди всех прочих конфет несколько свежих ирисок.

Человек не переживает, лишь пережевывает и глотает. Изредка – рвет. Человек почти всегда говорит правду, за исключением тех эпизодов, когда постоянно врет. Воздух принимает застенчиво позу, сквозняком намекает о грядущем, сбивает уставшие листья в кучи, вытряхивает нагаданную кофейную гущу, поднимает вихри пуще, не оставляя нетронутого места в пуще уникальных (читать: одинаковых) новостроек.

Каков вы настрой или эмоцию припишите пустому опусу, густо начиненному описаний?

Удивительный тип, совершенный образец, «зер гут»! Совершенство обращается не в янтарь, но в зельц, так и не увидев человечьего сердца.

А надежда теплится, еще теплится, но выращивать свободу и любовь в теплице подобно забытым возлюбленным лицам, увядшим, завязшим в трясине воспоминаний, хотя времени спицами вязавшими состраданье и успокоенье.

Слышатся то ли крики чаек, то ли пенье, то ли чьи-то ворчливые пренья вместо достойных речей, общий голос чей выражал бы ту самую переживаемую муку рыбы, пойманной за жабры, птицы, сломавшей клюв, потерявшей перья. Мука рождается первой, мукой все и закончится.

С гор содрана лесов кожица.

Повторы следуют один за другим. Повторы прослеживаются всюду. Рык соседской собаки, проходящие мимо умных мыслей дуры, люди, познавшие полмира и чуть больше, но не понимающие, как за собой не оставлять порчи, рост, что всегда через боль, боль, что отступает, лишь к ней привыкнешь, но обманчива внешность, лживо нутро. Чтобы описать всем известное, выделить в правило, так много слов и совершенно нет троп. Позади нет ничего важного, а впереди все не так да не то.

Солнечное затмение происходит при попадании луной в солнечное сплетение.

Шумы и сплетни образуют плетень, что огораживает летнее и пустотелое, но жизнь смешивает все в одно, сводя границу на нет, как черное и белое, образующее градиент.

Плющ даже со временем не превратится в плюш.

Оставляя за отведенной полосой «я», приходит мысль, что лассо, по сути, та же петля, так и нечего тогда петлять, упрашивать, за собою волочь. Идет следом – друг или беда, тащит за собою – сволочь.

Покута такова – горе реагирует с человеком как кислота и щелочь, важна пропорция, затем ротация.

Помнится, как дети ели ароматные стручки акации.

С земли прямо: в пыли, соре, сладкие.

Что стало с теми детьми? Теперь лишь – одни догадки.


Полный текст сборника уже на Литрес