Выключенный телефон лежал на тумбочке у кровати, но голос все равно сказал:
Он проснулся сразу, без мутного провала между сном и утром. Сел на кровати, задел коленом учебник по обществознанию, и тот глухо упал на пол.
Экран телефона был черным. В нем отражалось его лицо: бледное, с примятой щекой и волосами, будто он всю ночь дрался с подушкой.
– Илья, – повторил голос.
Теперь он шел не из телефона.
Там стояла стойка с гитарой, коробка из-под кроссовок и пакет с конспектами, которые Илья обещал выбросить еще после пробника. Ничего такого, что могло говорить человеческим голосом.
Он протянул руку к телефону, нажал кнопку включения.
Телефон был мертв. Но голос все равно остался в комнате, будто прилип к воздуху.
Илья поднял руку и увидел тонкую красную полоску вокруг кожи. Будто кто-то во сне обвязал его ниткой. Только нитки не было. Полоска светилась изнутри, совсем слабо, как уголь под пеплом.
Из кухни донесся звон чашки.
– Встал? – крикнула мама. – Илюш, ты опоздаешь на линейку.
Он хотел ответить, но горло сжалось.
В углу стало темнее, чем должно было быть утром. И там, в этой темноте, на секунду вспыхнул маленький прозрачный огонек.
Не пламя. Скорее капля света, круглая и дрожащая.
Огонек качнулся, будто прислушался к нему, и исчез.
Илья долго смотрел в угол.
Потом сказал себе, что восемнадцать лет не каждый день исполняется. Нервы. Экзамены, выпускной, мать с утра начнет носиться с тортом, одноклассники притащат дурацкие поздравления, а вечером придет тетя Лена и обязательно скажет:
"Ну все, взрослый мужчина".
От этой мысли стало только хуже.
На кухне мама поставила перед ним тарелку с сырниками. Сырники были немного подгоревшие по краям, как всегда, когда она торопилась и одновременно пыталась сделать вид, что все под контролем.
– Ты чего такой? – спросила она.
Ложка звякнула о блюдце слишком резко. Мама сразу сделала вид, что ничего не было, и пододвинула к нему сметану.
Илья посмотрел на нее внимательнее.
– Ну ты сам говорил. Что тебе что-то светится. Что тебя кто-то зовет. Я думала, прошло.
Илья медленно положил вилку.
Мама посмотрела в окно так, будто там было что-то важнее сына.
– Значит, я неправильно запомнила.
Там, за стеклом, висело обычное серое утро. Девятый этаж, двор, мусорные баки, мужик в спортивных штанах курит возле подъезда. Все нормальное, скучное, живое.
Только на запястье у него под рукавом тихо пульсировала красная полоска.
В школе пахло пылью, мокрыми куртками и цветами из ближайшего ларька. Одиннадцатые классы сгоняли в актовый зал, девчонки фотографировались у окна, парни делали вид, что им все равно.
Илья держался рядом с Пашкой, потому что рядом с ним проще было молчать. Пашка умел говорить за двоих.
– Сегодня гуляем? – спросил он. – В девять у Сашки. Пицца, колонка, девчонки из "А" обещали зайти. И, между прочим, тебе уже можно не прятать банку в пакет.
– Позже – это когда все нормальные люди уже будут спорить, кто кого любит?
– Мама попросила дома свечи задуть. Только первый час. Потом отпустит.
Пашка посмотрел на него так, будто Илья сказал что-то жалкое.
– Тебе восемнадцать, Кравцов. Не сорок пять.
– Тогда приходи. А то у тебя день рождения, а ты опять как будто извиняешься, что родился.
Илья хотел ответить, но увидел огонек в конце коридора.
Он висел возле двери в подсобку. Прозрачный, светлый, без формы, если не считать круглого дрожащего тела. Вокруг него воздух чуть плыл, как над асфальтом летом.
Мимо прошла учительница химии и ничего не заметила.
Огонек качнулся в сторону Ильи.
Чем ближе он подходил, тем сильнее зудело запястье. Красная полоска под рукавом стала горячей.
Огонек поплыл назад и просочился сквозь щель под дверью.
Изнутри что-то тихо постучало.
Он наклонился к щели и услышал шепот:
– Не отвечай, если имя произнесли как крючок. Полное имя хуже всего.
За спиной хлопнула дверь класса.
Коридор был пуст, хотя секунду назад гудела толпа. На стенде с расписанием шевелились листки, но сквозняка не было.
Потом где-то далеко, будто из подвала, голос мамы сказал:
– Илья Андреевич Кравцов.
Так она называла его только в шутку. Когда хотела сделать вид, что сердится.
Ручка подсобки дернулась изнутри.
Коридор снова наполнился людьми. Кто-то засмеялся, кто-то пронес букет, завуч крикнула, что одиннадцатые "Б" опять потерялись.
Илья посмотрел на дверь подсобки.
Обычная серая дверь. Облезлая табличка "Хоз. инвентарь".
На полу возле порога лежала тонкая красная нитка.
Он поднял ее, и она рассыпалась в пальцах холодной пылью.
Вечером мама включила в квартире все лампы.
Люстру на кухне. Торшер у окна. Старый настенный светильник над диваном, которым никто не пользовался, потому что он мигал и тихо потрескивал. Даже лампу в прихожей, где давно надо было поменять плафон.
Она делала это не для праздника.
Скорее так, будто боялась оставить хоть один темный угол.
На столе стоял торт с кривой надписью "18", тарелка с бутербродами, салат, графин с компотом. Не настоящий праздник – домашняя передышка перед тем, как Илья уйдет к своим.
Мама сама так сказала утром:
"Только свечи дома задуй. Потом иди, куда хочешь".
Тетя Лена зашла ненадолго, принесла пакет мандаринов, хотя был май, и сказала:
– Ну все, мужчина в доме.
Мама слишком быстро ответила:
Илья сделал вид, что не услышал.
Телефон в кармане уже дважды коротко жужжал. Наверняка Пашка писал, что все собрались. Наверняка уже включили музыку, открыли пиццу и кто-то достал то, что взрослые называли "глупостями", а сами в их возрасте делали первыми.
Через сорок минут тетя Лена ушла, забрав с собой пустой контейнер и обещание "на днях позвонить". Дверь за ней закрылась, и в квартире стало слишком тихо.
С запястья полоска не исчезала, только становилась то ярче, то бледнее. Он несколько раз пытался смыть ее в ванной, тер мочалкой, пока кожа не покраснела.
Мама убирала со стола. Ее движения были короткими, нервными. Тарелку в раковину, нож в ящик, пакет завязать, крошки смахнуть ладонью.
– Мам, – сказал Илья. – Ты мне что-то не рассказываешь?
Она замерла с чашкой в руке.
– Не знаю. Про папу. Про меня. Про то, что было, когда я родился.
Чашка выскользнула бы, если бы она не прижала ее к груди.
– В день рождения такие вопросы не задают.
Мама поставила чашку на стол.
– Твой отец ушел, когда ты был маленький. Ничего нового я тебе не скажу.
Она посмотрела на него слишком быстро.
Она отвернулась к раковине, но чашку так и не поставила. Держала ее обеими руками, будто боялась, что пальцы не выдержат.
– Я не про это, – сказал Илья.
Он хотел показать запястье. Уже поднял руку.
Но в прихожей погас свет.
Лампочка мигнула раз. Второй. Третий. Из темноты донесся тихий звон, будто по стеклу провели ногтем.
И от этого стало страшнее, чем от голоса утром. Странности можно было списать на усталость. Мамино лицо – нет.
– Не ходи, – сказала она.
Из прихожей послышался голос:
– Илья Андреевич Кравцов.
Мама схватила его за рукав так резко, что ногтями царапнула кожу.
– Ни слова. Особенно полное имя.
Голос повторил, теперь ближе:
– Илья Андреевич Кравцов, ответь.
В комнате стало холодно. Не зимним холодом, а подвальным, мокрым.
Красная полоска на запястье Ильи побелела.
– Я думала, нас пропустит.
В прихожей кто-то сделал шаг.
Пола там уже не было видно. Только темнота. Она разливалась от двери, как вода, подбиралась к ковру, к ножкам стула, к коврику у порога.
Илья дернулся к матери, но пальцы прошли сквозь ее руку.
Он видел, как она кричит, как открывается рот, как падает со стола чашка, но звука уже не было. Вместо него пришел низкий гул, будто город сдвинули с места.
И все равно успел подумать глупое: мама специально не оставила дома ни одного темного угла.
А темнота все равно нашла дверь.
Он ударился боком о что-то твердое и мокрое.
Воздух вышибло из груди. Несколько секунд Илья только хватал ртом пустоту. Потом поднялся на локти.
Под ладонями был не пол. Черная гладкая дорога, похожая на застывшую воду. В ней отражалась серая глубина, но самого неба не было.
Над головой медленно плыли светлые точки.
Они плыли над дорогой, между высокими темными домами без окон. Каждый огонек был прозрачным шаром, светлым внутри, будто в нем держали последнюю искру лампы.
Они не говорили, но от них шел шепот. Не словами. Памятью.
Скрип качелей. Стук ложки о стакан. Чье-то "подожди". Поезд за стеной. Детский смех в подъезде.
Один огонек подплыл ближе. Покачался возле его лица. Внутри мелькнуло что-то похожее на ладонь, но сразу исчезло.
Шарик дрогнул и отлетел в сторону, словно испугался.
Голос был девичий. Резкий, почти злой.
На ступенях дома без двери стояла девушка. В темной толстовке, с рюкзаком на одном плече и разбитой коленкой. Волосы спутались, на щеке ссадина.
В пальцах она держала мутный осколок зеркала, весь в мелких царапинах по краям.
Она смотрела на него так, будто он был не человеком, а проблемой, которая наконец пришла.
– Ты живая? – спросил он.
– Нет, встречаю новеньких с табличкой. Вставай.
Она помолчала. Будто сначала выбрала имя, а потом уже сказала:
Она зажала ему рот ладонью.
В ту же секунду дорога за его спиной посветлела. Не от огоньков.
Из темного переулка вытекло что-то черное, бесформенное. Оно двигалось низко, почти касаясь дороги, и там, где проходило, светлые шарики разлетались в стороны.
Потом оно заговорило маминым голосом:
Алиса не убрала ладонь. Только сильнее прижала его к стене и прошептала:
– Имя не говори. Ни свое, ни мое. Понял?
Черное поднялось выше. На его поверхности появились очертания лица. Сначала просто пятно. Потом глаза. Потом мамины губы.
– Илюш, мне холодно. Ответь мне.
Алиса ударила его кулаком в плечо. Больно, точно в кость.
У нее были серые глаза, и злость в них была не холодная, а испуганная. Она тоже боялась. Просто умела злиться быстрее.
– Это не она, – сказала Алиса. – Твоя мама осталась там. А это Пустой. Он говорит тем голосом, на который ты точно ответишь.
Алиса бросила зеркальный осколок на дорогу. Осколок зазвенел, хотя упал почти без звука. В нем вспыхнул белый свет.
Черное существо отпрянуло, и на миг в нем мелькнули десятки чужих лиц: старик, мальчишка, женщина с распущенными волосами, мужчина с пустыми глазами.
Осколок остался на дороге, дрожа в белом свете.
Алиса даже не попыталась его подобрать.
Они мчались по узкой улице между домами без окон. Огоньки шарахались от них, как рыбы в мутной воде.
Под ногами оставались следы.
У Алисы – тонкие серебристые. У Ильи – красные, яркие, свежие. Следы не исчезали.
Бок болел после падения, дыхание рвалось. Илья спотыкался, но Алиса не давала ему остановиться. Сама она тоже бежала неровно: на поворотах берегла разбитую коленку, но ни разу не попросила сбавить шаг.
– Они нас по следам найдут? - спросил Илья, спотыкаясь на повороте.
– Я не для этого здесь. Беги.
Они свернули под арку. Алиса толкнула его в нишу между двумя стенами, сама прижалась рядом. Места было мало. Илья чувствовал ее дыхание у своей щеки и старался не двигаться.
Любое движение казалось слишком громким.
Черное проползло мимо арки.
– Илья Андреевич... Я же ждала тебя... Я же свечи зажгла...
Алиса осторожно коснулась его запястья. Там, где светилась полоска.
Она выдохнула так, будто заранее знала ответ и все равно надеялась ошибиться.
– Шесть дней. Здесь дни странные.
Она посмотрела на его следы на дороге.
– Потому что нас позвали.
Черное существо удалилось. Голос мамы растаял, оставив после себя мокрый холод.
Алиса вышла первой, прислушалась. Потом махнула ему.
– Пойдем. До Пристани Тихих надо успеть, пока твой след свежий.
– До места, где такие, как они, еще держатся за себя.
Алиса кивнула в сторону огоньков.
– Я тоже сначала думала, что это город. Потом поняла: городам нужны дома, улицы, двери. А там нет дверей. Там только те, кто еще помнит, кем был.
– Откуда ты знаешь, куда идти?
– В первую ночь я бегала кругами. Там все улицы одинаковые. Дома без окон, повороты без конца. Я уже думала, что сейчас сяду и отвечу первому голосу, лишь бы все закончилось.
Она потерла грязной ладонью разбитую коленку.
– А потом появился маленький огонек. Сердитый такой. Все время бился о стены, будто ругался. Я решила, что он приманка. А он вел меня. Останавливался, когда впереди были Пустые. Стучал три раза, когда надо было свернуть.
Илья вспомнил школьную подсобку.
– Тот огонек в школе тоже стучал три раза.
Алиса посмотрела на него внимательнее.
– Значит, он и к тебе успел.
– Потом увидишь. Если сам захочет.
Автор: Артем Дикий TG - @artemdikiy
