user11003838

Павла в городе знали многие. Правда, старые знакомые до сих пор по привычке называли его просто — Кольщик.

Когда-то, еще в конце девяностых, он начинал в тесной каморке старого полуподвала. Его первыми инструментами были самодельная машинка из моторчика от кассетного плеера, гитарная струна и жженая каблучная резина вместо краски. В те времена к нему шли не за красотой. К нему шли за судьбой, застывшей на коже. Он колол купола, перстни, волчьи оскалы и строгие, как приговор, надписи. Каждый рисунок тогда был паспортом, который человек предъявлял миру, манифестом силе или раскаянию. Павел умел слушать. За долгие годы перед ним прошли десятки поломанных жизней, и каждую из них он молча пропускал через иглу.

Но времена изменились. Подвал сменился стильной студией с неоновым светом, стерильными одноразовыми картриджами и дорогими пигментами. Теперь его клиентами были молодые парни и девушки, заказывающие изящную акварель, геометрические узоры или героев японского аниме. Павел не ворчал — он профессионально ровно вел контуры, тушевал тени и зарабатывал хорошие деньги. Из «кольщика» он превратился в респектабельного тату-мастера.

Сегодняшний клиент, молодой парень лет двадцати пяти, попросил набить на плече летящего орла. Работа была несложной, коммерческой. Парень то и дело залипал в телефон, листая ленту новостей.

Вдруг дверь студии звякнула колокольчиком. На пороге появился мужчина. Высокий, худощавый, в старом сером пальто, с которого стекала вода. На вид ему было около шестидесяти. Седые волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу, а лицо было испещрено глубокими морщинами.

— Паша… Здорово, кольщик, — тихо, со специфической хрипотцой произнес вошедший.

Павел замер. Этот голос он не слышал лет пятнадцать. Он поднял глаза и под маской профессионального спокойствия промелькнуло удивление. Перед ним стоял Седой — человек из его «прошлой жизни», один из тех, чью спину Павел когда-то превратил в детальный холст с сюжетом из куполов и библейских мотивов.

— Седой? Ну, здорово. Какими судьбами? — Павел выключил машинку. Парень-клиент с любопытством оглянулся.
— Да вот… Освободился полгода назад. Осмотрелся. Решил старое смыть. Точнее — перекрыть, — Седой неловко улыбнулся, обнажив золотую коронку, и присел на диван у входа. — Возьмешься?

Павел посмотрел на свои дорогие флаконы с краской, на стерильный кабинет, затем на старого знакомого.
— Сейчас парня закончу, чаю попьем, посмотрим.

Через час студия опустела. Молодой клиент ушел, восхищенно разглядывая нового орла на руке. Павел запер дверь на замок, выключил яркий верхний свет, оставив только мягкую лампу, и поставил чайник.

Седой снял пальто и закатал рукав старого свитера. На его левом предплечье красовался поплывший, синеватый рисунок — грубое изображение восходящего солнца за колючей проволокой и аббревиатура, значение которой Павел знал наизусть. Символ вечной борьбы с системой, символ прожитой в неволе молодости.

— Хочу поверх этого что-то… простое. Цветы какие-нибудь. Или дерево, — Седой смотрел на свои руки. — Внучка у меня родилась, Паш. Сын разрешил нянчиться, но сказал: «Отец, спрячь ты это художество, не нужно ей это видеть». Прав он. Хватит с меня этого груза. Хочу, чтоб красиво было. По-человечески.

Павел молча смотрел на синеву. Он помнил, как колол это. Помнил, как за окном того подвала выли сирены, а в стране царил хаос. Каждый штрих тогда казался им обоим чем-то монументальным. А теперь эта синева выглядела просто шрамом из ушедшей, жестокой эпохи.

— Цветы — так цветы, — тихо сказал Павел. — Садись в кресло. Сделаем в лучшем виде. Сакуру сделаем. Она шрамы хорошо прячет.

Павел достал черный маркер и начал набрасывать контур прямо по старой татуировке. Из-под его руки выходили изящные ветви, крупные бутоны. Старая, тяжелая синева постепенно исчезала под легкими контурами будущей новой жизни.

Когда зажужжала машинка, Седой даже не поморщился. Эта боль для него была привычной, почти очищающей.

Они работали в полной тишине три часа. Черная и ярко-розовая краска ложились плотно, миллиметр за миллиметром забирая у прошлого его территорию. Павел работал с особой тщательностью, какой не отдавал ни одному коммерческому заказу за последние годы. Он понимал: прямо сейчас он не просто делает татуировку. Он помогает человеку закрыть самую тяжелую главу в его жизни.

Ближе к полуночи все было кончено. Павел протер кожу, нанес заживляющую мазь и приклеил защитную пленку.

Седой подошел к большому зеркалу. Он долго всматривался в свое плечо. Колючая проволока исчезла. Мрачное солнце утонуло в густых тенях. Вместо них на руке старого арестанта цвела нежная, живая ветка японской вишни.

Мужчина провел здоровой рукой по стеклу зеркала, и Павел заметил, как блеснули его глаза. Седой глубоко вздохнул, будто с его груди сняли чугунный узел, который он носил сорок лет.

— Спасибо тебе, кольщик, — не оборачиваясь, тихо сказал он. — Ты мне будто паспорт новый выписал.

Он оделся, пожал Павелу руку и вышел в дождливую ночь.

Павел остался один. Он убирал рабочее место, выбрасывал использованные иглы и думал о том, что времена меняются, машинки становятся тише, а краски — ярче. Но суть его работы осталась прежней. Он по-прежнему оставался кольщиком — человеком, который помогает людям оставлять на коже то, что они не могут удержать внутри. Просто иногда это боль, а иногда — надежда на то, что всё еще можно начать сначала.

Взрослая жизнь часто напоминает затяжное плавание в штормовом океане. Вокруг постоянно шумят чужие города, разбиваются волны дедлайнов, а календарные листки летят с пугающей скоростью. В этом бесконечном беге за успехом легко потерять ориентиры. Но у каждого из нас в этом бушующем море есть тайное, неприкосновенное убежище — тихая гавань, которой нет ни на одной современной географической карте. Это Остров моего детства.

Чтобы причалить к его берегам, не нужно покупать билеты на самолет или поезд. Туда не проложены рельсы. Достаточно на секунду остановиться посреди суеты, закрыть глаза и просто прислушаться к собственной памяти.

Мой личный остров имеет свой неповторимый, осязаемый паспорт правок и запахов. Он пахнет разогретой на июльском солнце сосновой корой, пыльной проселочной дорогой после парного грозового ливня и, конечно, сладким ароматом бабушкиной выпечки, который разносился по всему дому с самого утра. Его звуковая дорожка соткана из простых, но забытых сегодня мелодий: оглушительного стрекота кузнечиков в некошеной траве, ритмичного скрипа старых качелей во дворе, железного стука колес велосипеда «Орленок» и далекого, невероятно родного маминого голоса с балкона: «Пора домой, обедать!».

На этом острове законы физики и времени работали совершенно иначе. Там один-единственный летний день не пролетал незаметно, а казался бесконечной, полной великих открытий эпохой. Пространство вокруг нас обладало магическими свойствами. Самая обычная раскидистая ива во дворе мгновенно превращалась в неприступную средневековую крепость. Обыкновенный ржавый гвоздь и гладкое зеленое стеклышко становились бесценными пиратскими сокровищами, которые мы с трепетом закапывали в землю — делали «секретики».

Мы обладали удивительным, утраченным ныне талантом: умели искренне, до замирания сердца радоваться мелочам. Счастьем была пойманная в стеклянную банку майская букашка, первый спелый арбуз, разрезанный прямо во дворе, или огромная лужа, которую обязательно нужно было измерить глубиной резиновых сапог. Там, на острове, жили самые верные, бескомпромиссные друзья. С ними можно было поссориться из-за пустяка десять раз за день, но в итоге все равно делить одну теплую конфету на троих и строить грандиозные планы по постройке шалаша на дереве.

Но главными архитекторами и хранителями этой безопасности были, конечно, взрослые. Рядом с ними мир казался абсолютно надежным. Папа казался великаном, способным починить любую сломанную вселенную — от игрушечной машинки до проколотого колеса. А мамины ласковые ладони и тихое «до свадьбы заживет» мгновенно исцеляли разбитые в кровь коленки лучше любых медицинских пластырей. На острове детства царило абсолютное, безусловное ощущение того, что ты любим просто так, и уверенность в том, что впереди нас ждет только самое прекрасное, светлое и грандиозное будущее.

Годы летят, и мы безвозвратно отдаляемся от тех благословенных берегов. Мы поменяли прически, одежду, обзавелись строгими костюмами и серьезными выражениями лиц. Но этот крошечный, залитый солнцем клочок земли в океане памяти навсегда остается внутри нас. Он служит самым точным внутренним компасом. И когда взрослый мир становится слишком холодным, серым или несправедливым, я мысленно возвращаюсь на свой остров детства. Чтобы снова побыть тем наивным, чистым и абсолютно счастливым ребенком, вдохнуть глоток того воздуха, набраться сил и, улыбнувшись, продолжить свой путь.

Всё изменилось буквально накануне. В приложении для знакомств Максим наткнулся на профиль Алены. С экрана смартфона на него смотрела хрупкая, невероятно живая шатенка с огромными карими глазами и открытой улыбкой. На заднем плане одного из ее фото угадывался вид на Золотой мост. Переписка завязалась на удивление легко. Алена не отвечала дежурными фразами, она искренне смеялась над его шутками про владивостокские пробки, расспрашивала про его увлечения и сама предложила встретиться субботним вечером у моря.

Максим приехал на полчаса раньше. Он ужасно волновался, как мальчишка перед первым свиданием. Когда вдали, у фонтана, мелькнул знакомый бежевый плащ, его сердце пропустило удар. Вживую Алена оказалась еще очаровательнее, чем на фотографиях. В ее манерах не было вычурности: она куталась в широкий шарф от морского ветра и улыбалась так тепло, что у Максима внутри мгновенно растаял весь накопленный годами лед.

Они гуляли по набережной больше двух часов. Максим покупал горячий кофе в прибрежных павильонах, они грели руки о бумажные стаканчики и говорили буквально обо всем на свете — от любимых мест на острове Русском до детских воспоминаний. Алена слушала его с неподдельным, как ему казалось, восхищением. Она заглядывала в глаза, ловила каждое слово и часто прикасалась к его плечу, когда смеялась. Максим ловил себя на мысли, что между ними вспыхнула та самая редкая, настоящая искра, которую люди ищут годами. Ему казалось, что эта ночь — начало чего-то огромного и прекрасного.

Туман сгущался, скрывая огни уличных фонарей. Алена вдруг остановилась, взглянула на экран своего телефона и испуганно охнула:
— Ой, Макс, надо же, как время пролетело! Мне срочно пора бежать. Мы с девчонками договаривались встретиться, я совсем позабыла про время! Но этот вечер... он был просто потрясающим.

Максим почувствовал укол разочарования, но постарался улыбнуться:
— Да, конечно, я понимаю. Давай я тебя подвезу? Моя машина тут рядом, на парковке.
— Нет-нет, что ты, тут пешком до Светланской пять минут, пробегусь, — замахала руками она, мягко отстраняясь. — Запиши лучше мой номер, созвонимся завтра? Только у меня телефон почти сел, давай я продиктую, а ты наберешь.

Максим поспешно достал смартфон, открыл создание нового контакта. Алена, не задумываясь ни на секунду, четко и уверенно продиктовала одиннадцать цифр.
— Записал? — спросила она.
— Да, сейчас наберу.
— Ой, не надо, он прямо в сумке отключится, я дома на зарядку поставлю и сама увижу твой пропущенный, — перебила она, коснувшись его щеки прохладными губами. От нее пахло сладкими духами с нотками ванили. — До завтра, Макс!

Она повернулась и быстрым, легким шагом скрылась в тумане, растворившись среди прохожих у кинотеатра «Океан».

Максим постоял на месте еще минут двадцать. Эмоции переполняли его, внутри все пело. Ему до безумия хотелось продлить это ощущение, зафиксировать его. Он решил не ждать до завтра и написать ей короткое, ни к чему не обязывающее текстовое сообщение в мессенджере — просто поблагодарить за волшебную прогулку.

Он открыл приложение, вбил сохраненный номер. Система выдала, что пользователь зарегистрирован. Максим выдохнул, набрал: «Алена, спасибо за этот вечер. Ты удивительная. Жду завтрашнего дня». И нажал кнопку «Отправить».

Сообщение мгновенно улетело, загорелись две галочки — доставлено и прочитано. Но в ту же секунду серая стандартная аватарка контакта обновилась. Вместо нежного лица Алены на экране появилось грубое, смазанное фото сурового мужчины лет пятидесяти в каске и грязной рабочей спецовке на фоне строительного объекта.

Максим нахмурился, решив, что это какой-то сбой в приложении. Но через полминуты экран мигнул, и пришел ответ:
«Слышь, мужик, ты адресом ошибся. Какая еще Алена? Ты че мне тут строчишь? Я бригадир дорожников из Артема, у меня смена через четыре часа начинается, дай поспать!»

Максим замер, чувствуя, как внутри все начинает медленно каменеть. Пальцы онемели. Он судорожно нажал на кнопку вызова. В трубке пошли гудки, а затем сонный, хриплый и крайне недовольный мужской бас гаркнул:
— Алё! Я же сказал, нет тут никаких Ален! Хватит наяривать на этот номер!

В трубке раздались короткие гудки. Максим медленно опустил руку с телефоном. Он открыл приложение для знакомств, чтобы зайти в профиль девушки и проверить, не перепутал ли он цифры при записи. Но его ждал новый удар: диалоговое окно с Аленой исчезло. Она заблокировала его и удалила совпадение аккаунтов. Профиль испарился, словно его никогда и не существовало.

В этот момент картинка в его голове сложилась с беспощадной ясностью. Не было никакой искры. Не было взаимного притяжения. Была просто красивая девушка, которой по какой-то причине льстило внимание, или которой было скучно, или которая просто не нашла в себе смелости сказать обычное человеческое «ты мне не подходишь». Она разыграла идеальный спектакль, профессионально удерживая его интерес, а в конце технично и безжалостно избавилась от него, назвав первые пришедшие в голову цифры. Она ушла с улыбкой, зная, что оставляет человека в дураках.

На душе стало невыносимо мерзко, пусто и холодно. Максим чувствовал себя оплеванным. Ему было стыдно за свою глупую, детскую доверчивость. Он развернулся и побрел к машине. Огни ночного Владивостока расплывались в сыром воздухе. Максим сел за руль, ударил ладонью по приборной панели, выплескивая злость, а затем глубоко, прерывисто вздохнул. Он завел мотор, включил печку на максимум и поехал в сторону маяка Токаревского — слушать, как в темноте бьются о камни тяжелые, настоящие и абсолютно честные морские волны.

Также у кого на видео канале я видел как какой то парень придумал стучалку которая также громыхает в потолок. Он взял мотрчик от дворника и как то к ниму подсоединил молоточек.Вся ситема регулярно совершала стуки в потолок по таймеру раз в 10 минут гдето,давно смотрел данное видео.в дневное время отдыха с 13 до 15 таймер не срабатывал.

Дома инопланетян представляли собой огромные плетёные гнёзда, подвешенные между сучьями. Каждое такое гнездо могло вместить целый город. Авианцы не знали голода и войн. На рассвете они пикировали к бескрайнему океану, чтобы поймать серебристых летающих рыб. Вечером они взмывали к верхним ярусам листвы, куда звёздный ветер заносил пыльцу космических цветов — светящихся туманностей, цветущих прямо на орбите планеты. Эта пыльца даровала им долгую жизнь и способность видеть в темноте космоса.

Молодой икар по имени Кир любил сидеть на самом краю родного гнезда, подставив лицо солнечному ветру. Его перья мерцали синевой, впитывая энергию далёких звёзд. В тот день небо над Элизией окрасилось в тревожный пурпурный цвет. Кир заметил, как с неба, оставляя чёрный дымный след, падает странная железная птица. Она не была похожа ни на одно живое существо: её крылья не двигались, а из хвоста вырывалось яростное пламя.

Корабль чужаков рухнул на толстую ветвь в нескольких километрах от города-гнезда. Старейшины запретили приближаться к месту падения, опасаясь космической заразы. Но любопытство Кира оказалость сильнее страха. Расправив мощные крылья, он скользнул в прохладный поток воздуха и устремился к дымящимся обломкам.

Среди искореженного металла Кир обнаружил существо. У него не было перьев, лишь странная гладкая кожа, защищённая плотным комбинезоном. Пришелец тяжело дышал. Воздух Элизии, перенасыщенный кислородом и сладкой пыльцой, обжигал его непривычные лёгкие.

Рискуя собой, икар опустился рядом. Он сорвал росший неподалёку бутон космического цветка, который запутался в ветвях дерева, и аккуратно выжал светящийся нектар на губы незнакомца. Звёздная пыльца, растворённая в соке, обладала мощной исцеляющей силой. Через мгновение дыхание человека выровнялось, а его глаза открылись. Они были полны удивления и страха при виде крылатого спасителя.

Так началась дружба, изменившая историю двух миров. Земной астронавт рассказал Киру о технологиях и далёких галактиках, а люди-птицы научили его жить в гармонии с бесконечным зелёным океаном Элизии. Позже, когда люди построили новые корабли, они вернулись не как завоеватели, а как исследователи, заключив союз со звёздными птицами.

Ровно в 19:45 двери заведения распахивались, впуская внутрь прохладный воздух и Алису. Она всегда торопилась, стряхивала капюшон куртки, забавно морщила нос и заказывала мятный раф с собой. Марк знал о ней всё и одновременно не знал ничего.

Он знал, что она учится на архитектора — из её рюкзака вечно торчали тубусы и рулоны ватмана. Знал, что она обожает серебряные кольца геометрической формы и всегда слушает музыку в массивных беспроводных наушниках. Но он никогда не слышал её голоса, обращенного к нему.

Марк любил её уже полгода. Это была тихая, изнуряющая любовь-наблюдение. Он ловил её случайные взгляды, которые скользили по залу и никогда на нём не задерживались. Для Алисы он был лишь частью интерьера — постоянным посетителем в сером пальто.

Однажды пошёл сильный ливень. Алиса зашла в кофейню, забрала свой раф и с досадой посмотрела на стену воды за стеклом. У неё не было зонта. Сердце Марка бешено забилось. Он понял: это его шанс.

Он поднялся, взял свой большой черный зонт и подошел к ней.
— Возьмите, — тихо сказал Марк, протягивая вещь. — Мне тут близко, а вам нужнее.

Алиса удивленно подняла глаза. На секунду Марку показалось, что мир остановился. Она улыбнулась — вежливо, тепло, но совершенно равнодушно.
— Ой, спасибо вам огромное! Вы меня очень выручили, — ответила она, забирая зонт. — А как мне его вернуть?

— Я бываю здесь каждый четверг в это же время, — Марк постарался, чтобы его голос не дрожал.
— Отлично, тогда до следующего четверга!

Всю неделю Марк жил этим коротким диалогом. Он прокручивал в голове её «до следующего четверга», сочинял сценарии их будущего разговора. Ему казалось, что этот зонт станет мостом между ними.

Наступил четверг. Марк пришел пораньше. Сердце колотилось в такт настенным часам. 19:45. Дверь открылась.

Алиса вошла внутрь, но не одна. Её держал за руку высокий парень в кожаной куртке. Они о чем-то весело спорили, и Алиса смеялась тем самым звонким смехом, который Марк столько раз представлял в своих мыслях. В руках парень держал тот самый черный зонт.

Алиса завертела головой, увидела Марка и её лицо просияло. Она быстро подошла к его столику вместе со спутником.
— Привет! Еще раз спасибо за зонт, он нас просто спас в тот ливень, — сказала она и повернулась к парню. — Денис, смотри, это тот самый добрый человек.

Денис протянул зонт и крепко пожал Марку руку:
— Спасибо, друг. Выручил мою невесту. Мы как раз бежали из ЗАГСа, заявление подавали, и тут этот потоп.

Слово «невеста» отозвалось в голове Марка глухим ударом. Мир вокруг словно потерял краски, а звук кофейных машин стал далеким и нереальным. Марк посмотрел на Алису — на её безымянном пальце правой руки, рядом с привычной серебряной геометрией, блестело новенькое кольцо с тонким бриллиантом. Она светилась от счастья. И это счастье никак не было связано с Марком.

— Не за что, — Марк заставил себя улыбнуться и взять зонт. — Рад был помочь. Поздравляю вас.

— Ладно, мы побежали, у нас еще куча дел! Удачи вам! — весело крикнула Алиса, и они с Денисом направились к выходу.

Марк смотрел, как они уходят. Они шли в обнимку, укрываясь от вечерней прохлады, и растворялись в сумерках большого города.

Марк опустил взгляд на свой черный зонт, сиротливо лежащий на соседнем стуле. На нем еще остались мелкие высохшие капли от прошлого дождя. Ему было больно, но внутри, сквозь эту боль, прорастало странное чувство облегчения. Его иллюзия разбилась, освободив место настоящей, пустой и трезвой реальности.

Он сделал последний глоток остывшего эспрессо, оставил чаевые и вышел на улицу. Небо снова затягивало тучами, но зонт Марк открывать не стал.

— Значит так, Петька, — молвил комдив, подкручивая ус. — Французский пролетариат в опасности. Бастилия стоит, буржуи жируют, а мушкетеры ихние совсем распоясались — ходят в кружевах, коней не кормят, пьют только белое полусладкое. Не по-нашенски это.

— Дык, Василий Иванович, — Петька вытер лоб папахой. — Там же фортеция! Стены — во! Рвы — во! И эти… в плащах… со шпагами. Говорят, один за всех, и всё такое.

— А у нас Анка за всех! — отрезал Чапаев. — Анка, выкатывай «Максим»!

Штурм начался на рассвете. Бастилия встретила красную конницу гробовым молчанием. На стене лениво позевывал Атос, прихлебывая вино из хрустального кубка.

— Сдавайтесь, ваше сиятельство! — крикнул Петька, подскакав на лихом коне. — Именем революционного комитета и лично товарища Чапаева!

— О, мерси, — меланхолично ответил Атос. — Но у нас сегодня по расписанию дуэль, потом обед, потом осада Ла-Рошели. Зайдите во вторник.

Тут из кустов выскочила Анка. Она не стала разводить политесы, а просто дала длинную очередь по флюгерам. Грохот «Максима» произвел на мушкетеров неизгладимое впечатление.

— Это что, новые фейерверки от кардинала? — высунулся из окна Портос, поправляя перевязь.

— Это пролетарский гнев! — рявкнул Чапаев, выбивая ворота прикладом.

Ворвавшись во внутренний двор, Петька увидел четырех джентльменов в голубых плащах. Д’Артаньян как раз пытался изящно вынуть шпагу, но Петька, не долго думая, приставил ему к груди наган.

— Бросай зубочистку, паря! У нас самообслуживание: руки за голову, перья в кучу.

— Тысяча чертей! — воскликнул гасконец. — Это не по правилам! Где ваш секундант? Где кодекс чести?

— Кодекс у нас один — Уголовный, — сурово сказал Чапаев, входя во двор и осматриваясь. — Так, Петька, пиши протокол. Взято в плен: четверо в перьях, один хитрый (вишь, как глазами вращает), один толстый (этого в продком, пусть мешки грузит) и один меланхоличный.

— Василий Иванович, а с Бастилией что делать? — спросила Анка, перезаряжая ленту.

— Как что? Разбирай на кирпичи, Петька. Построим из нее сельский клуб имени Парижской коммуны. А мушкетеров — в штаб. Будут у нас в разведке служить. Плащи перекрасить в кумач, коней подковать, вино конфисковать для дезинфекции сабель.

Вечером в штабе было шумно. Д’Артаньян учил Петьку крутить усы «по-парижски», а Чапаев пытался объяснить Арамису, почему теологические споры мешают мировой революции.

— Эх, Арамис, — вздыхал Василий Иванович, разливая чай по кружкам. — Хороший ты мужик, хоть и в кружевах. Вот возьмем Версаль — я тебе лично буденовку с золотой кисточкой справлю!

А над Бастилией, вернее, над тем, что от нее осталось, гордо развевался красный флаг, привязанный к забытой шпаге Д’Артаньяна.