Серия «Авторский роман ужасов. Александровск - закрытый.»

В душной комнате ещё горела печка. Мать суетливо перемещалась из одного угла в другой, подкидывая в огонь разбросанные по комнате щепки и ветки.

- В прошлый раз убралась, все было в углу, сложено, свёрнуто, а теперь… и вот что это такое… - бурчала она под нос, не обращаясь ни к кому конкретному.

- Может из леса приходили? – предположил Вовчик располагаясь на старой кровати. Металлические пружины застонали.

- Кто приходил? – встрепенулась мать. – Думаешь, алкашня ходит? Нет, наверное, животные. Кошка или собака…

- Так нет, ни кошек, ни собак, одни птицы летают, - протянул Вовчик. – Это, наверное, то из-за чего нам в лес нельзя.

- Вовчик, ну ты скажешь иногда, - махнула рукой мать и наконец-то разогнувшись, присела на низкую лавочку перед печкой. – В лес нельзя ходить из-за голодных животных и разлива рек. При чем тут кошки и собаки? А то, что их нет… так просто уничтожают. Они там болезни разносят. Вот бешенство то же. Раньше их столько ходило! О! Мы жалобы писали, ругались! Вот, сейчас никого и не осталось. И правильно. А поле-то мы опять не перекопали! – мать подскочила с лавочки и посмотрела в маленькое оконце. - Ваш отец совсем с ума сошёл с этой работой! А картошку где будем брать? Придётся к бабе Люде ехать, у неё просить, но так неудобно, она женщина старая, это мы должны помогать…

Баба Люда была их двоюродной бабушкой, жила в деревушке недалеко от районного центра, работала она в местном доме культуры и частенько брала с собой мальчишек на местечковые представления. Вовчик не верил матери, у бабы Люды в последний раз они были очень и очень давно. И хотя мать всегда грозилась, что придётся ехать к родственнице и умолять её дать им картошку, в итоге всегда сама брала лопату и перекапывала поле, а потом втроём они сажали в серую, тощую землю мелкую картошку.

- Сколько время? – спросила мать.

Вовчик глянул на свои часики.

- Ещё два часа до автобуса.

Они приехали на дачу вчера вечером на попутке, а уедут уже сегодня на забитом, крошечном рейсовом автобусе.

- Значит, я сейчас буду печку тушить и постель заправлять.

- А кушать? – протянул Вовчик.

- А кушать будем уже дома, - шикнула на него мать. – Ишь чего, за завтраком сидел, размазывал, а теперь ему кушать подавай. Иди на улицу. И Кирилла с собой возьми. Только в лес ни-ни! – крикнула мать вслед удаляющемуся сыну.

Немного посидев на крыльце и вдохнув полной грудью сырого воздуха, Вовчик вышел за калитку, на просёлочную дорогу. Их маленький, наскоро построенный дачный домик находился в самом конце садового товарищества «Восход», дальше начинался лес. Если выйти с участка и идти минут пятнадцать по дороге налево, то можно выйти к трассе, а если идти направо, то, в конце концов, выйдешь на дорожку к лесу, по ней можно дойти до болота, или до полянки с ягодами, или до берёзовой рощицы, главное знать, где повернуть. Вовчик вспомнил, что отец любил собирать веник из молодых берёзовых веточек и трав, а потом долго париться в маленькой баньке. Мальчик вспомнил и худое, жилистое тело отца, выпирающие на руках вены, длинные стопы и даже волосатые пальцы на ногах, а вот лицо словно было в том самом жарком паре, густой и белый он скрывал лицо отца даже в воспоминаниях.  Вовчик с тоской посмотрел на покосившуюся баньку, со съехавшими с петель дверьми и вздохнул, теперь она была похожа на монстра, что чуть приоткрывает рот, завлекая добычу к себе в нутро.

Кирилл не хотел уходить со двора. Он упрямо стоял в дверях и смотрел на штакетник, за которым начинался лес. Общим собранием дачного товарищества была решено оградить весь кооператив забором, чтобы на территорию не заходили дикие звери и пришлые, и теперь чтобы  попасть в  лес, нужно было делать большой крюк. Только делать его теперь было незачем, на полянке уже давно не росли ягодки, а в озере было запрещено купаться. Теперь вообще нигде нельзя было купаться, говорили, что испарения от завода попадают в реки.

- Так и будем тут стоять? – спросил Вовчик понуро глядя на голые деревья.

- Не хочу идти, - упрямился Кирилл. – Везде грязь.

- Может, там нет.

- А теперь везде грязь, - отрезал Кирилл, - посидим тут.

Он присел на покосившуюся в один бок скамейку у дороги и сложил руки.

- Ну, как знаешь, а я пройтись хочу. Слышал, дача Чеботоревых теперь пустует. Уехали что ли…

- Продали они её.

- Значит, новые хозяева ещё не въехали. Всё равно пустая.

- И что? Предлагаешь в неё залезть?

- Нет, - повёл плечом Вовчик, - чего там лазать? Давно уже все облазили, поди, ну и вот так в открытую нельзя, если лезть надо ночью.

- Всегда у тебя такие воровские наклонности были?

- Иди ты знаешь куда? – огрызнулся Вовчик.

- Куда? – без злобы спросил Кирилл.

- А туда, на кудыкину гору.

Вовчик показал брату язык и пнул мокрый ком грязи. Он надеялся, что брызги заденут Кирилла, но получилось наоборот, ком неловко перевернулся в воздухе и шлёпнулся на резиновый сапог Вовчика окатив грязевым дождём.

Такого Вовчик стерпеть не мог. Он понимал, что брат не виноват, но все равно где-то в глубине сидела злость. Тогда он решил пройтись один. И пусть мама его наругает, в конце концов, не виноват он - Вовчик, что Кирилл ничего не видит и ничего не хочет! Пусть сидит себе на скамейке, как истукан!

Вовчик решил все-таки дойти до конца улицы и посмотреть на заброшенный дом. На самом деле это не было чем-то уникальным, многие дома пустовали. Их было легко узнать, дом без хозяина похож на брошенную, больную собаку. Как по взгляду животного можно понять, что она ничейная, так и по виду дома, сразу становилось понятно, что заботиться о нем некому. Что выдавало? Может быть, пустые глазницы окон, скорбно смотрящие на дорогу, может быть дыры в заборах, заросшие участки, походившие на скомканную шерсть, трещины-морщинки в стенах. Уходя из дома человек, забирал из него душу.

Этот дом когда-то принадлежал большой семье. Вовчик их знал. Здесь жил школьный папин друг с какой-то смешной фамилией. Вовчик сморщил лоб, вспоминая, как звали этого папиного друга, его жену, их детей, но так и не смог вспомнить. А рядом стоял ещё хорошенький дом злой бабы Даши, которая гоняла местных детей от своей вишни. Её тоже давно уже нет, а дом стоит. Теперь вишню уже никто не охранял, да и ягодки на ней больше не росли, а если и были бы, Вовчик их есть не стал бы. А вот ещё чей-то домик, Вовчик уже не помнил чей, весь утопает в цветах сирени. Красиво и пахнет вкусно.

Вот большой красивый дом Чеботаревых. Они были из новых богатеев, держали несколько ларьков по городу, где продавали дефицитную жвачку, сигареты, газировку, шоколадки и что-то ещё из-под полы. Это был единственный в кооперативе двухэтажный дом. Странно было Вовчику смотреть на этого опустевшего гиганта. Он все силился вспомнить, когда же в последний раз видел Чеботаревых, и никак не мог вспомнить, они исчезли до взрыва или после? А были ли у них дети? Сколько? И кто? В конце концов, он вдруг подумал, а существовали ли они когда-то? Об этом мальчик размышлял, идя домой, когда за забором увидел чью-то фигуру. Сначала он не обратил на неё внимания, мало ли деревце какое, или просто тень, но поняв, что за забором находиться человек, Вовчик резко затормозил. Из леса на него смотрело худенькое лицо в веснушках.

- Танька? – спросил он севшим голосом. - Ты чего тут делаешь?

Танечка улыбнулась ему, как старому знакомому, и помахала рукой. Она была в школьной форме, за плечами виднелся рюкзак, в руках пакет со сменкой.

- Ты чего там делаешь? – спросил Вовчик, все дальше и дальше отходя от забора. – Тебя мамка ищет. Ты это давай… не дури!

Танечка перестала улыбаться. И начала плакать, при этом картинно потирая кулачками глаза. Но это представление продолжалось не долго, и вот она вновь радостная, манит Вмальчика к себе. Её рука была слишком белой и худой, и двигала она ей неестественно резко, так что Вовчик даже поёжился. Откуда-то налетел пронизывающий ветер, он затряс голыми ветвями деревьев, поднял пыль, и будто бы толкнул Вовчика в спину, призывая бежать.

- Даже не старайся, - хмуро сказал мальчик Таньке. – Ишь, вышла тут из леса.

То, что было девочкой, сделало удивлённое лицо, и стало подзывать Вовчика к себе уже двумя руками, двигаясь все быстрее и быстрее, в конце концов, оно стало извиваться всем телом, а лицо исказила неприкрытая злоба.

Вовчик отшатнулся, отвернулся и поспешил уйти. Он уговаривал сам себя, что ему лишь показалось, что это было наваждение, что сейчас всё кончиться. Но стало только хуже. Первый укол где-то под ложечкой Вовчик ощутил ещё на подходе к дому, когда не увидел на скамейке Кирилла. И самой скамейки тоже не было.

Вовчик прошёл мимо их участка, развернулся, и снова прошёл мимо, лишь мельком глянув на домик. Он зачем-то старался не подавать вида, но в душе его все нарастала и нарастала паника. С большим усилием он заставил себя пройти по участку, заглянуть в баню, обойти дом два раза и посмотреть в окошко. Увидел сидящую на стуле мать, грустно смотрящую в угол. Кирилла нигде не было.

Страх навалился на мальчика, словно снежный ком, облепил рот и нос мешая вздохнуть, лёг белой пеленой на глаза, сковал руки и ноги. И тогда Вовчик начал плакать. Сначала задрожали губы, они криво разъехались, и из груди мальчика вырвался протяжный жалобный стон, и уже после полились крупные, солёные слезы. Он снова выбежал на дорогу и вновь зачем-то  добежал до дома Чеботаревых, вернувшись обратно, остановился у леса, где видел Танечку, но и там никого уже не было. Вовчик до крови закусил губу и тихо заскулил. Он почувствовал невероятную тяжесть где-то в груди и неуверенно, несмело произнёс:

- Кирилл, - а потом громче и громче, уже не беспокоясь, что его кто-то услышит. – Кирилл! Кирилл!

Его голос разлетался над садами, проникал в дома, отскакивая от пустых стен.

Вовчик рукавом вытер солёные слезы с лица, и прерывисто дыша, встал у дома, не зная куда дальше бежать и что делать.

- Кири-и-иlл! Кирилл!

- Чего ты орёшь? – раздалось за спиной Вовчика.

Мальчик медленно повернулся и не поверил своим глазам за забором, у самой кромки леса стоял его брат.

- Ты… ты что там делаешь?! Падла! – взорвался Вовчик. От злости он подпрыгнул на месте.  – Я тебя обыскался! Думал, тебя утащили! Я сказал тебе сидеть здесь!

- С чего это я должен слушать тебя? Я что собака?

- Как ты там вообще оказался? – Вовчик с опаской посмотрел за забор, - ты, что обошёл? Но я тебя не видел! Я ходила и туда и сюда! Тебя нигде не было!

- А вон там за кустиками,  - Кирилл показал куда-то налево, - вон, где смородина, есть маленькая щель. Внизу, как подкоп. Можно через неё выйти. А можно и зайти, если хочется.

- Под кустом смородины? – Вовчик покосился на разросшийся куст, вытер рукой остатки слез, оставив на щеке чёрный след, и с ненавистью посмотрел на брата. – Её даже не видно. Туда никто нормальный-то и не полезет! И не увидит! А ты увидел! Как? Почувствовал что ли? Унюхал?! Все ты видишь! Все! Все! Все!

Кирилл кивнул.

- Так я и знал! – взвыл Вовчик,  - жалость тебе нужна! Чтобы все вокруг тебя бегали! Ты всегда, всегда такой был! Только чтобы как, по-твоему было… падла! Паскуда! Урод! Вы все там уроды! Лучше бы тебя не было! - Вовчик не стесняясь в выражениях продолжал ругаться и топать ногами.

Кирилл казалось, ничего не слышит, он смотрел куда-то чуть левее Вовчика и улыбался.

Если вам нравится или вы ждете продолжения, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

Дома они блуждали по комнатам, стукаясь друг об друга. Им всегда казалось, что в их двухкомнатной квартире слишком много человек. Любой бы, кто зашёл к ним, не согласился бы с этим, ведь в квартире было всего лишь трое: мама, папа и Маруся. По крайней мере, так казалось.

- Вот опять, Миша, да? Чего-то ничего не понятно, - бубнила под нос мама, раскладывая на столе небольшие покупки: печенье, гречка, мыло, туалетная бумага, килька в томате, - чего сходили? Чего там говорили, мы же ни в чем не виноваты, да, Миша? А на нас все смотрят, как будто бы обвиняют. Воровали мы немножко с завода, а кто же не ворует, Миша, да? – она поставила на плиту чайник, чиркнула спичками, и появился дрожащий, синий огонёк. – Своровали мы этот несчастный шифер, взяли, да, чужое, да государственное, но оно же никому не нужное было, понимаешь ты, Миша или нет?

Миша засопел и кивнул. Оба они длиннолицые, большеголовые, большеглазые - словно пример народной молвы, что с возрастом супруги становятся удивительно похожими друг на друга.

- Вот, что ты киваешь, ты мне так и скажи, ты, мол, Валя во всем и виновата, нужен был тебе этот шифер! Ты же это хочешь мне сказать, да? – теперь огонёк появился под эмалированной кастрюлей с водой, в мутноватую воду посыпалась промытая гречка, - нужен был, Миша! Нужен! А дачу, ты помнишь? Мы хотели у Чеботаревых дачу купить, там этот шифер пригодился бы. У них же что, дом есть, деревья плодовые есть, а хозблока-то нету! Вот так раз, раз и сделали бы шифером, да?

Старая, засаленная открывашка с трудом справилась с консервой, несколько жирных, томатных пятен запачкали стол и полы.

- Вот ты криворукий, Миша, - прошипела мама, быстро вытирая красные пятна, - вот ничего ты не можешь сам сделать. И в прошлый раз, кто ж такую дырку под забором прокопал? Она для ребёнка только. Я же права, да, Миша?

Миша понуро резал чёрный хлеб и молчал.

- А вообще самая наша большая вина, что мы пригласили этого Ваську. Сами бы прекрасно справились. Уже и с  этим сторожем овощебазы договорились, уже и место было. И все! Нашей вины в этом больше нет! Ему тоже вот нужно было что ли? Помнишь нас ещё, потом стыдил, давайте вернём, давайте вернём! Правильный нашёлся, стыдно ему стало! А как с нами тащить, так ничего не стыдно было! Они же правду не знают и нас стыдят, ты же понимаешь, Миша, да? Мы же сами несчастные, мы достаточно настрадались! Да?

Миша не успел ответить, что-то упало в дальней комнате. Послышалась возня и шорохи, ругань. Оба – мама и папа - так и застыли она с ложкой, он с ножом, лица их и без того длинные одинаково вытянулись.

- Чего это там, Миша? Опять ссорятся, что ли?

Папа пожал плечами и чуть пригнувшись, пошёл на звук. Мама шла следом, вооружившись половником. Прошли маленький коридор, большую комнату, служившую и залом и спальней и проходом  в маленькую комнату, и, сгорбившись, застыли у белой двери.

За ней явно было движение. Возможно, даже маленькая потасовка.

- Опять разнылась! Успохойте её ну ради Бога, ну шо же то такое?

- Не надо, не надо дитё пугать, уи же, золяшенька, уи же, милачка моя, не плачь, не плачь ты душая моя, сердечко ты мое-е-е…

- Баба! Пусти, баба, пусти! Скучно мне баба, скучно!

- Золяшенька ты моя, солнышко хочешь, я тебе сказочку расскажу? Хочешь песенку?

- Ради Боха, тока не ваше эти песенки! Я слушать уже могу!

- А не тебе ирод, окоянный песенки, дитя не пугай, говорю!

- Баба, не надо песенку! На улицу хочу! Гулять хочу! С друзьями! Вы уже достали меня! Сколько уже можно!

- Тише дитятко, тише. А скоро школа, хочешь в школу? Будем опять на ребятишек смотреть!

- Как мне с вами ужо противно, никакой мочи нет! Эта школа, эти дети. Я когда сам малым был, школу не любил, а теперь все опять. Надо дома сидеть.

- Баба, ну сколько можно!

- Тише, солнышко, тихо зазноба, а ты молчи, молчи бес окаянный.

- Сейчас бы стопочку…

- Алкаш проклятый, молчи!

Девичьи, детский, тонкий голосок Маруси звучал на все лады, то она по-старушечьи шмякала губами, то захлихвацки рубила с плеча и хрипела, то по-детски ныла. Осторожно мать и отец Маруси заглянули в комнату, на одиноком кресле лицом к окну сидела или лежала бесформенная Маруся, она изредка вздрагивала головой, и шевелила бескровными губами.

- Хватит, устал я с вами, когда уже все кончиться-то это!

- Да, ба! Когда?

- Откуда же я знаю? Вон у тех надо спросить, которые слушают… Валя, Миша, я вас вижу…

Родители отскочили на целый метр. Миша так поднял брови, что казалось ещё чуть-чуть и они, достигнут реденьких волос, лицо Валиматери побледнело.

- Это все твоя мать, - прошипела Валя, стараясь унять дрожь. – Это все она, Миша. Она и Марусю в прошлый раз не защитила. И сейчас. Поговори с ней Миша, поговоришь же, да?

Миша молчал, но лицо его стало пунцово красным, на тонкой шее вздулись венки. Казалось, сейчас он все-таки что-то скажет, и из его маленького, похожего на пуговку ротика вот-вот что-то вырвется.

На мгновение Вале показалось, что все опять повторяется. Тревожный звук заполнил комнаты. Точно такой же гул она уже слышала тогда, перед самым взрывом, он так же нарастал и нарастал, пока не превратился в оглушающий, болезненный хлопок. И вновь перед глазами Вали промелькнули искажённые болью лица Миши и Василия, тяжёлая дверь, что выбило мощным ударом, и вновь она услышала крик Маруси и ощутила жар.

- Чайник, - просипел Миша, - кипит.

Наваждение спало, Валя тряхнула головой и побежала на кухню. Чайник задыхался кипятком, гречневая каша уже пахла гарью. Валя достала из шкафа, что висел над раковиной белую тарелку с рисунком цветов и ягодок, и немного подумав, достала ещё две.

- На… на три неси, а то опять спорить будут, - сказала она, ставя тарелки с дымящейся гречкой на поднос, – неси аккуратно. Кальку возьми и три вилки.

Миша кивнул.

- Миш, а мы же, правда, ни в чем не виноваты? Да? Это все он, да, Миш?

Последней забежала Клавдия Степановна. Она ненадолго замешкалась перед входом, но в итоге нырнула в душную темноту подвала.

- Закройте, дует! – протянул кто-то визгливым мужским голоском. Дверь глухо хлопнула. – Спасибо!

В небольшом полуподвальном помещении заброшенного моторостроительного техникума давно и прочно обосновалось общество Святых Свидетелей Тринадцатого дня. Такие общества были запрещены, в рядах партии религия порицалась, тем не менее, все в городе знали, где проходят собрания общества, кто туда ходит, и чем они занимаются. В конце концов, на деятельность подозрительного религиозного учреждения стали смотреть сквозь пальцы, и даже несколько поддерживали, после того, как в их ряды вступили несколько работников районной администрации.

Все начиналось, как это принято на подобных массовых мероприятиях: долго рассаживались, кряхтели, присматривались. «Новенькие» сидели тихо, глаз старались не поднимать, не шуметь. «Старенькие» сбивались в кучки «по интересам»: отдельно пенсионеры, отдельно работники госучреждений, работники завода, культуры, продавцы, или какая-то отдельно взятая семья.

Сегодня новеньких было двое, кроме Клавдии Степановны собрание посетила и молоденькая учительница английского Елена Павловна, которая села на самую заднюю скамью. Она вся скукожилась и старалась лишний раз не поднимать головы, и все же ей удалось рассмотреть сырые, серые стены, с которых местами слезла штукатурка, обнажив металлические стержни конструкции, под печальным жёлтым светом, тусклых лампочек развалились груды тряпья, вещей, каких-то декораций, красных флагов, большую часть подвала занимали трубы, похожие на длинные перекрученные кишки животного. Сильнее всего Елену Павловну пугали жуткие изображения заботливо расставленные вдоль стен, на них кустарно, нелепо были нарисованы странные существа, отдалённо они напоминали людей, на некоторых даже были костюмы, или униформа рабочих, но только лишь это роднило их с людьми. Лица у несчастных были искажены, у кого-то были глаза, как у улиточки, настолько длинные, что они даже завязывались в узел, у других вместо лица была огромная пасть, у третьих не было глаз и рта. Но даже так казалось, что они смотрят, осуждающе следят за каждым действием и словом. Выражения их странных лиц было не разобрать, но одно Елена Павловна поняла, даже скорее уловила, что изображённые испытывали ужас и боль. Шумно сглотнув молодая учительница поспешила отвести взгляд.

Сидели неудобно, на скрипящих, и все норовящих развалиться стареньких партах и скамейках расставленых полукругом. Само помещение было очень большим, но темным, электричество экономили,  освещали лишь ту часть, которую занимали, от того казалось, что подвал бесконечный, и темнота затаившаяся по углам ведёт куда-то ещё.

- Все собрались? Все здесь? Ну, закройте тогда двери, закройте. Кто не успел, тот опоздал, да? Хе-хе, - в центр вышел лысый тощий мужичек, с удивительно незапоминающимся жёлтым лицом. – Начнём же, да? Ну, начнём или как?

- Начнём, конеш-ш-шно, - взвыла с передних рядов женщина с мелкой и жёсткой химической завивкой на выцветших русых волосах. Она тряхнула полной рукой, словно дала отмашку к началу и засмеялась густым, волнующим басом. – Конеш-ш-шно! Кто там первый? - перехватить инициативу ей не дали, бесцветный мужичек насупил бесцветные брови и сердито крякнул.

- Тихо, гражданочка! Тихо, каждый раз же говорю, тихо! Я и начну! Рады приветствовать всех новеньких на нашем еженедельном собрании общества Свидетелей! Я так сказать председатель местный, ну председатель же, да? Здесь мы не по приказу, а по собственной воле, потому что, а куда нам ещё деваться? Да? Да, - председатель вытер ладони об штанины и громко откашлялся. – Значит всё, что говорим, остаётся здесь. Сплетни не нужны. Все мы собрались здесь, чтобы под невидимым взором рассказать друг другу свои жизни, мы не осуждаем, да, Мария Санна?

- Конеш-ш-шно!

- Вот именно. Наша цель очистить души перед вот товарищами, - он вытянул руку в сторону жутких картин, - да? Да. Так кто хочет начать?

- А это кто? – шёпотом спросила Елена Павловна у сидящей рядом женщины. – Главный, да? Священник?

- Да, ты что, малахольная! – слишком громко ответила женщина в платочке, - он просто руководит! Главных тут нету. Вот эти, - женщина ткнула пальцем в ближайшую картинку пальцем, - вот эти поглавнее то будут любого из нас.

- А кто это?

- Это?! – взвизгнула женщина, - это лица свидетелей! Они были тогда. Неужели не видали их? Все их видали!

- Не помню, - замялась учиельница. Все больше молодой учительнице казалось, что пришла она не туда куда надо, что директриса обманула её. К тому же и самой директрисы среди присутствующих  Елена Павловна не увидела. – Знаете, я, наверное, пойду…

- А вот и первый смельчак! Прошу, прошу!

Уход Елены Павловны был понят не правильно, точнее она сама поднялась не во время, а теперь отказать было как-то неудобно. Неловко поджимая плечи, кивая головой, она не спеша вышла в середину. Немного помялась, кашлянула, ещё больше втянула шею.

- А что… что говорить? – прошептала она.

- Выпрутся, конеш-ш-шно, - просипела «химзавивка», - говори, что на душе, чего пришла. Давай, давай, выкладывай грешки. Не робей, мы тут все такие.

- Все? – хихикнула невпопад Елена Павловна, - да я, в общем-то, уже хотела уходить…

- Женщина, - раздражённо сказал желтолицый мужчина, - не тяните резину. Говорите по существу. К нам просто так не приходят. С чего там начинают обычно?

- С души, - пробасил мужчина в чёрной кепке.

- Точно, с души! Что там у вас с душой? – заботливо осведомился мужчина.

- Хорошо. Сейчас, как это… на душе у меня совсем пусто. Черно, я бы даже сказала, горечь какая-то. Тяжесть. Тяжесть такая, что вздохнуть порой тяжело, - сказала Елена Павловна и, не заметив осуждения, продолжила уже смелее. – Скука ещё одолевает. Раньше был страх, но вот он прошёл. Я знаете, живу одна, мужа нет, детей нет, родители и сестры остались в деревне. Тут они недалеко, за горой, - несколько человек участливо кивнули. -  Да и не хочу я к ним, чужие они уже. Я же когда поступала, они смеялись надо мной, пока училась, ни разу не помогли. Но… - Елена Павловна замялась, - но сейчас думаю, может они, и правы были. У нас в деревне простор был, воздух был, честность была. И в городе, где училась, хорошо было, весело. Тут все по-другому. Хуже. Серый город. Маленький. Дома, как клеточки, только и видно иногда серые лица людей. Завод этот ещё, стоит, как надзиратель в тюрьме. Душит. Просыпаюсь иногда, глаза ещё не открою и молюсь про себя, только бы в другом месте оказаться. Может в деревне, может в городе, в общежитии, только не тут!

- И чего из-за этого ш-ш-шоли пришла?

- Кто-нибудь уймите эту хабалку! – не выдержала бледная женщина в пальто, и, крикнув фальцетом, отпустил руки супруга. В ней Елена Павловна с ужасом узнала мать Маруси.

- Ты мне рот не затыкай, крыса канцелярская, - деловито, нараспев сообщила «химзавивка». – Тут все равны!

- Граждане, граждане! – поднялся лысый председатель, - тихо! Дайте человеку договорить, продолжайте!

- Спасибо, - кивнула Елена Павловна. Она совсем расслабилась, и теперь-то поняла, почему сюда приходят, слова полились из неё потоком, - спасибо! Я вот ещё, что хотела сказать, - учительница захлёбывалась словами, - детей я не люблю! Учу, учу, но не люблю! Нет, прям ненавижу! Каждого из них! – она вновь хихикнула и прикрыла рукой рот. - Как увижу их лица, так хочется уйти! Я ещё, когда на практику ходила, плакала, что за профессию такую выбрала! Что ж я такая глупая была! Я же когда кто-то падает из них - радуюсь. Я двойки с наслаждением ставлю порой. Не люблю! Дети ваши, они, как и город серые, злые! Но с этого все мои беды и идут, - Елена Павловна замолкла и шумно вздохнула, - много о чем молчала я. Вот о чём жалею. Вот из-за чего всё ещё тут. Молчала, когда говорить надо было. Когда ребёнка надо было защитить – молчала. Когда учитель такое делал! – Елена Павловна обвела присутствующих полубезумным взглядом, - я молчала! Когда дети сами ко мне приходили, о помощи просили – молчала. И ладно бы молчала просто так. От страха или ещё чего, нет, молчала и… радовалась. Радовалась, что с ними такое происходит! Не специально радовалась, даже прятала это где-то внутри, но что теперь врать! Радовалась! – из ясных глаз брызнули прозрачные слезы, - и никак от этой радости избавиться не могу.

На мгновение повисло молчание. Казалось, что сейчас маленькую комнату сотрясут гневные крики, вой или грязная ругань, но по рядам пролетело лишь знакомое всем:

- Конеш-ш-шно! Кто же чужих детей любит? Нашла чего плакаться! А ну пойди с переду в зад, пусть другие выйдут.

Ошарашенная Елена Павловна кивнула, и тихо шаркая ногами, направилась к своему месту. Долгожданного облегчения она не почувствовала, скорее наоборот что-то чёрное, склизкое зашевелилось в душе, и краем глаза она заметила, а может ей только показалось, что один из нарисованных монстров, суд по всему высокий, облечённый в грязные тёмные тряпки, что едва скрывали вызывающую худобу, с длинным рогом во лбу и лицом с одним лишь ртом, вдруг повернул голову к ней.

На встречу Елена Павловне шла директриса. Учительница не заметила её, а если бы увидела, то наверняка бы сжалась ещё больше, а может быть и лишилась бы чувств.

- Опять ты, посмотрите, опять лезет… - не унималась завивка.

- Ш-ш-ш. Ш! Сейчас выгоним, - раздалось из недр зала.

Тамаре Васильевной было откровенно плевать, кто и что там говорил, приходила она сюда не ради одобрения, здесь его, в общем-то, и не было, а ради себя самой. Она искренне пыталась поверить в прощение, в то, что это самое прощение ей может кто-то дать, может освободить её от гнетущего чувства стыда и страха.

- Добрый вечер, тов… - директор замялась, но лишь на мгновение, - граждане! Я действительно уже не раз выступала, и выйду ещё и ещё раз. Вина моя большая и серьёзная. Но у меня такой пост, чем выше человек находиться, тем больше грех он, - Тамара Васильевна сделала паузу, - он вынужден взять на себя. Жизнь у меня была не лёгкая, многое в ней было. Приехала я сюда по распределению простым учителем…

- Ой, заливает, - громко зашептал кто-то с задних рядов, - простым учителем! Через год уже завучем стала, вошь поганая! Простые так не… - конец фразы невидимый комментатор зажевал.

Тамара Васильевна предпочла не отвечать на обвинения.

- И вот дослужилась до директора. Сколько я уже работаю в школе и не вспомнить, я выпустила множество детей, даже здесь есть мои ученики, учим мы и ваших детей, всю душу и жизнь, вкладывая в них. Быть может за такие мои заслуги вы…

- Ближе к делу!

Директриса вздрогнула и кивнула. Она закрыла руками лицо и кажется, заплакала, но когда убрала руки, глаза её были совершенно сухими.

- Каждый раз из темноты мне появляется его лицо, - громко начала Тамара Васильевна. - Рябчиков Дима.

- Рябчиков, - гоготнул мужчина в кепке.

- Рябчиков Дима, - повторила директриса и побледнела. – Его отец Сергей часто приходит ко мне во снах. Ничего не говорит, даже не осуждает. Смотрит только, я из-за этого почти спать перестала. Сам Серёжа погиб в рудниках, их завалило, - она запнулась, впервые её стройная речь оборвалась, и этот вздох заполнил зал тревогой. – Сын его погиб за полгода до этого.

- Каждый раз про нового говорит, - прошептала женщина со впалыми глазами на ухо бабе Клаве. – Вот у кого душа черна, а?

- Дима был очень невыразительным учеником, не стал бы он ни учёным, ни спасателем, ни даже хорошим работником. Ни чета отцу. Ленивый, глуповатый, я бы даже сказала хамоватый. При том и хороший трус, - заключила Тамара Васильевна и кивнула, словно соглашаясь сама с собой, - но все же живой человек был, - она тут же вся вновь сникла. – Не буду углубляться, скажу так, насолил он очень хорошему человеку. Человеку, у которого очень были влиятельные родители. И пришлось нам немного надавить на Диму, а он вон не выдержал. Хрупкий оказался внутри. И не виновата я в этом! Если по-хорошему, вина тут других людей, но мучают они меня.

Баба Клава тихо присвистнула. Она знала и Диму Рябчикова, и отца его шебутного Серёжу Рябчикова, что женился в семнадцать, и его несчастную мать, что работала на двух работах, и младших сестёр. Дима и вправду был не умным, но старательным, тихим и очень честным, не терпел несправедливости. Все мог перенести, но если видел, что где-то не по-человечески поступают, обижают или унижают, тут же появлялась в его худощавом тельце со слишком большой, непропорциональной грудной клеткой, какая-то звериная смелость. За правое дело Дима был готов сражаться до конца. Слышала баба Клава, что узнал что-то мальчонка то ли про овощебазу, то ли про какие-то кражи отцовские, то ли ещё что-то, толком было не понятно, дело быстро замяли, мальчишку тогда знатно побили, чтобы отцу жизнь не портил.

Баба Клава была на его похоронах. Нашли Димку в гаражном кооперативе, где у родителей его погреб был, сделал себе верёвку из шланга, так и провисел два или три дня, все его найти не могли. Мать толком ничего сказать не могла, только всхлипывала, говорила, что нужно молчать уметь, терпеть уметь, что всех не спасёшь. Баба Клава порывалась несколько раз, потом сходить к ним домой, может гостинцев привести, но то здоровье подводило, то свои внуки приезжали, а потом узнала, что отец и мать Димки разошлись, мать с дочерями вернулась в свой город, поближе к оставшимся родственникам. А потом случился взрыв и выброс, баба Клава вспомнила, как тогда подумала, что Димка может так и спас всю свою семью. Глядишь, был бы жив, и отец с матерью не разошлись бы, так и остались бы в городе. Может, знал чего?

Тем временем директриса уже ушла, и теперь на место говорящего спешил мужчина, тот самый, что гоготнул над фамилией Рябчиков. Чем ближе он подходил, тем сильнее горбился, голова его будто бы пыталась опуститься куда-то к животу. Выйдя на место выступающего он кашлянул, сплюнул, потёр синюю щеку, ещё раз кашлянул.

- Чего выш-ш-шел? Сморкаться так и будешь стоять? Ну, гляньте, гляньте! Паразит заводской! – выступила «химзавивка». – Говори, говорю!

- За-а-аткнись, - мужчина даже не глянул на свою собеседницу, - вышел, и буду говорить, когда хочу. Ты мене не жена, чтоб я тебе слушал, - он сделал маленький шаг в сторону от «химзавивки». - Значит, я человек простой. Работаю на заводе. Раньше в шахтах до взрыва работал. Пока там все-то значит не того… - мужчине было тяжело говорить, поле каждого слова он долго вздыхал, чесался и кряхтел, - да… у мене два в жизни было чего я никак не можу простить. Нет, я-то можу, но чувствую, что не все могут, как я. Первой случай был в деревне, Подымаловка, все знаете, тут километров пятнадцать, сейчас там никто не живёт-то уже, но раньше все вот хорошо было. Пока лес, значит, не встал там. Там всегда был лес, но раньше было ничего, а теперь вот все. До родной хаты не доеду, значит. Когда молодой был, я, значит, ну, как все, да? Да. Трактором управлял. Управлял хорошо, хотел, значит и остаться. У бати моего браток был, значит, председателем колхоза, мне трактора давали даже уже когда я ещё и шестнадцати лет не было. Вот. Я хорошо управлял. Вот руль большой, я  махонький, щупленький, но раз, раз, и все… молодец я, значит?

- Ближе к теме, мужчина, - пискнула женщина с буклей на голове. – Вы не один!

- Молчи, старая! У-у-у, таких, как ты, - мужчина показал что-то руками, но никто так и не понял, что же он имел в виду. – Быстрее хочите? Буде быстрее. Переехал я человека, значит, прямо на тракторе. Усё. От него только портки остались, остальное, ну усё… ага… значит. Мы тогда сказали, что пьяный был, уснул, и как-то его трактор сам… не знаю… батька с дядькой что-то удумали, меня значит не закрыли. А у того мужика дети остались … не знаю… что ещё? Когда обвал начался, я сбежал. Самый первый сбежал. Надо было остаться, спасать там кого, но я вот сбежал, около входа же был, что теперь возвращаться? Возили отходы мы на свалку. Возили, ага, ну что же, бывало. Что ещё? Ещё… жинке изменял, по пьяни, ну по пьяни! – он развёл руки, будто бы фокусник, показывая, что у него ничего нет в рукавах. – Со всеми бывает, да?

- Ага, бывает, - вновь подала голос завивка, - все вы там заводские кабели! На бухгалтершу, засмотрелся? Знаю я, целый отдел набрали одних…

- Тихо-тихо, - желтушный секретарь вскочил со своего места и встал между уже пунцовым заводчанином и неугомонной химзавивкой, и очень вовремя, потому, что два аюсолютно чужих друг другу человека, кажется, были готовы вцепиться друг другу в глотки. – Что такое? Товарищи, вы превращаете наши собрания, в балаган! Мария Санна! Молчите, сколько я вам говорил? Сидите тихо! А не то…

- Ты мне не указывай! – насупилась Мария Санна и тряхнула кудрявой головой. – Нашёлся тут, команди-и-ир!

- Я для вас не указ, - председатель трубно откашлялся и сморщился, - а они? – тонкий длинный палец указал на самодельные иконки и, заметив в глазах женщины некоторое замешательство, кивнул, - здесь вам не хозмаг, соблюдайте субординацию и взаимное уважение. Может, выступить хотите?

- Вы мне тут не указывайте, когда говорить, а когда…

- Все, все, - секретарь не дал химзавивке вновь разогнаться, - кто следующим желает быть? Новенькие? Новенькие? Не стесняйтесь! Они слышали и не такое! Они и видели не такое! Прошу вас. Прошу.

Клавдия Степановна медленно вышла вперёд. Такое она не любила. Заранее зло посмотрела на Марию Санну, та в ответ нахмурилась.

- Здрасте, - Клавдия Степановна зачем-то присела, словно делая реверанс, но тут же выпрямилась вновь, - я долго говорить не буду, потому что не люблю. На моей душе есть очень тяжёлый грех. Он и даёт мне уйти. Не своими руками, но я повинна в смерти людей. Женщины и её ребёнка. Вот так. Счастья на чужом несчастье не построить. Никогда. Каждый день я только и думаю об этом, и плохо мне. Не успела я и прощения попросить, и уже и не попрошу. Как жить, а самое главное умирать не знаю. Вот и все.

В этот раз Мария Санна промолчала. Она проводила недобрым взглядом, ушедшую на своё место Клавдию Степановну и что-то тихо пробормотала.

- А можно я? Можно я, да? – маленькая женщина, что сидела отдельно рядом со своим мужем, беспокойно то вскакивала, то вновь усаживалась.

- Опять вы, Валентина, - председатель поморщился и кивнул. - Ну, выходите, выходите, если больше никто не хочет. Товарищи, никто не против? Только быстро, уже по домам пора.

- Коне-е-ешно, будешь тут против. Тут слово то скажешь, все равно выпрутся.

- Миша, пойдём. Миша, ну пойдём, - квадратный невысокий муж Валентины с явной неохотой засеменил за супругой. – Вы уж нас тут простите, мой муж Миша после аварии тоже немного… в общем его тоже задело, - Валентина неуместно хихикнула и поправила короткие волосы. – Значит, мы  с мужем оба работали на заводе…

- Зна-а-аем, как же! Вы значит повар, а он завхоз, каждый раз одно и тоже.

Валентина вздёрнула брови и чуть подбоченившись толкнула мужа в сторону от Марии Санны.

- Значит, я и Миша, так получилось, к самому эпицентру взрыва были близко. На то были… причины. Виним мы себя, хотя, конечно, не следует. Все знают, кто виноват, да? Но все равно. Вот, вина и у нас есть, значит. Шифер воровали с завода. Через дырочку, значит, под забором. Но воровали то мы втроём, а чем это мы виноваты? Мы много, что сделали плохого, но мы точно в этом не виноваты, вот, что я  скажу. Шифер, кстати, нам не пригодился, можем вернуть.

- Опять, какую-то чуш-ш-шь несёте!

- Это всё, товарищи?

- Все. Да, Миша?

Миша что-то промычал, а потом наклонился к уху супруги и что-то прошептал. Супруга не стала его слушать, она легко ударила его по блестящей лысине и улыбнулась.

- По маме скучает. Такой дурной. Мы пойдём, у нас дочка дома одна.

Собрание закончилось как-то скомкано. Мало кто дослушал витиеватую речь председателя про вину, про необходимые жертвы, про отсутствие вины для каждого и коллективную ответственность, которая перемежалась с тяжёлым трубным кашлем, вот уже и распахнулись двери, влажный воздух пробрался в затхлое помещение.

- Я же тебе говорила, ну, я тебе говорила, Степанна, что это дело, а ты мне не верила, - горячо шептала одна старушка другой.

Елена Павловна предусмотрительно пропустила их вперёд. Пока она ждала, её взгляд блуждал по подвалу, когда-то здесь кипела жизнь, наверху учились, танцевали, говорили и смеялись, давали клятвы верности партии и её правому делу, а теперь вся жизнь собралась здесь в тёмном подвале. И эти плакаты, что раньше изображали подвиги пионеров и восхваляли честный труд, теперь были замараны и изрисованы невиданными чудовищами. Взгляд учительницы задержался на одном изображении. Фигура в тёмном плаще, с огромными слепыми глазами и длинным носом, на конце которого помещался с десяток маленьких глазиков. Елена Павловна тихо вскрикнула, тут же зажала рот рукой и поспешила уйти, ей неожиданно и ярко вспомнилась вспышка, протяжный тревожный гул. А потом он. Как она могла забыть? Ведь и вправду после взрыва она все-таки видела его, этого человека с длинным носом. Он на самом деле шёл по улице. Она видела его в тот день! От этих мыслей у учительницы засосало под ложечкой, ей очень захотелось найти в этой толпе разбегающихся, словно муравье людей знакомые лица, может быть, присоединиться к ним, чтобы хоть на мгновение разбавить одиночество.

Родителей Маруси уже не было видно, они ушли, а может быть, просто растаяли в густом тумане, что окутал городок.

Ветер трепал черные ленточки.

«Все старое, а цветы всегда новые», - подумал Вовчик, рассматривая  большие овальные венки с разными надписями.

От благодарных жителей – умершим героям. Спасибо и низкий поклон»

«Вы умерли, чтобы жили мы. Спите спокойно. От товарищей»

«Со скорбью в сердце. Третий производственный цех»

«Спасибо! Школа №1»

- Вытащи палец из носа, паршивец, - прошипел кто-то над ухом Вовчика.

- Хорошо, Тамарсильна, - мальчику не было нужды оборачиваться, он сразу узнал этот душный, старческий аромат, прикрытый слишком сладкими духами, что исходил от директора школы.

Мёрзнущие в одной лишь школьной форме ученики с завистью смотрели на жителей города, которые стояли закутанные в тёплые пальто и крутки, многие из них держали в руках почти увядшие красные гвоздики - большой дефицит.

Вовчик уже не чувствовал рук, немного отвлечься помогал Валька, который стоял тут же в толпе держа в руках полтора цветка: у одного оторвался красный бутон и остался лишь стебель. Валька был заботливо одет в шёрстное серое пальто, шапку ушанку и длинный, драный шарф, так что торчал один лишь сопливый нос. При этом он умудрялся корчить рожи: то глаза скучит, то носом пузырь надует, а то и язык высунет. Рядом с Валькой и его родителями стояла мама Вовчика и Кирилл, оба, наверное из солидарности с мёрзнущим членом семьи были лишь в тонких спортивных костюмах. Лицо матери побледнело, а кончик носа покраснел, она поджимала губы и прижимала к себе сына. Вовчику не нравился их болезненный и немного высокомерный вид, словно они говорили - смотрите, мы лучше других, даже цветов не принесли! Вовчик не понимал, откуда появился этот стыд.

- Ну что же начнём, начнём, - откашлялся глава администрации, серое лицо, которого сливалось с его серым пиджаком, - к сожалению, глава области не сможет присутствовать на нашем торжестве. Погода плохая, частые дожди, половодье или, как его… паводок. Реки все поднялись, берега размыло… ездит наш глава по пострадавшим сёлам и деревням, а  у нас, так сказать, все хорошо, поэтому к нам и не заезжает - глава неловко гоготнул, тут же кашлянул и затих.  – В общем, его не будет. Так, что без него. Начнём, товарищи!

«Вот врёт!», - искренне восхитился Вовчик, так, что даже забыл вынуть палец из носа, - «Дожди, река. Нет, у этого мужика ещё куча всяких отмазок будет. Так мы этого начальника области, похоже, и не увидим никогда»

А глава администрации между тем продолжал:

- В этот грустный день памяти и скорби, мы, благодарные выжившие просим спасибо и говорим… то есть мы просим прощения и говорим спасибо смельчакам, что отдали свои жизни за то, чтобы мы жили. Чтобы сейчас наши дети и матери могли присутствовать здесь, могли наслаждаться жизнью, они отдали свои жизни, - несмотря на холод по морщинистому покатому лбу главы потекли тонкие струйки пота, - они отдали свои жизни и за это мы будем их помнить и чтить. Жизнь! – взвизгну он. - Это очень важно! Жить, хочется всем, а они отдали… - глава вдруг замешкался, лихорадочно блуждал глазами по исписанному бумажному листу, - так… жить… да… потерял, знаете… Указом губернатора каждое пятое мая каждого года мы будем вспоминать и чтить героем… то есть героев. В этот день мы приспустим флаги, закроем окна в квартире… квартирах и выключим свет на пять минут ровно в девять двенадцать, тогда и когда… и тогда когда… когда, тогда… когда произошла эта страшная катастрофа. В память об ушедших смельчаках. А сейчас, - тяжело подвёл итог глава, - я отдаю… отдам… даю слово Тамаре Васильевне. Так сказать опыта – то побольше будет. Я человек простой, слов красивых не знаю, а  такой праздник… Тамара Васильна… просим… просим!

Раздались жидкие аплодисменты и за трибуну встала дородная светловолосая женщина с мелкими кудряшкам - результат химической завивки, так популярной в городке.

«Словарный запас закончился» - подумал Вовчик, глядя на улепётывающего главу, – «в этот раз ещё долго продержался»

Тамара Васильевна была директором школы с самого основания. В коридоре на стенде под надписью: «ДИРЕКТОРА ШКОЛЫ №1 ГОРОДА АЛЕКСАНДРОВСКА» до сих пор висит черно-белая фотография молоденькой девушки с чуть вздёрнутым носиком и копной непослушных волос, а под фотографией подпись Борисова Т.В.

Вовчик всегда удивлялся и даже немного боялся, того, как с возрастом меняются люди. Иногда он стоял около стенда, разглядывая молоденькую девушку-директора на фотографии и думал, что, наверное, мог бы влюбиться в неё. Сразу было видно, что человек она весёлый, добрый, а главное красивый. Но тут же Вовчик вспоминал, как сейчас выглядит эта девчушка и его передёргивало.

- Дорогие жители нашего города, - голос женщины был певучий, но с едва уловимым скрежетом, таким, который появляется после долгой работы учителем. – Приветствую вас на площади инженеров! Как приятно вновь видеть знакомые лица! Многих из вас я учила, а сейчас учу и ваших детей, а у кого-то даже внуков! И надеюсь, что и следующие поколения Александровцев придут в нашу школу! Все это возможно благодаря жертве смельчаков, что отдали свои жизни во имя нашего родного города и их жителей! Среди них были и мои ученики, тех, кого я учила лично Сергей Рябчиков, Миша Шестопалов, Коля Мышкин… Ванечке Дмитруку было только восемнадцать. Помню, как провожала его со школы и отправляла во взрослую жизнь! – поставленный голос Тамары Васильевны дрогнул, - низкий поклон им всем и каждому.

Женщина неловко вышла из-за трибуны и, насколько позволяла габаритная конституция её тела, поклонилась. Многочисленные бусики, браслетики и серёжки тихо зашелестели в такт движениям. Вовчик едва удержался, чтобы не засмеяться, глядя на то, как швы на юбке директрисы едва держатся.

- Сегодня помня о доблестных выпускниках нашей школы, и не только о них, наши дети, воспитанники, - Тамара Васильевна не глядя махнула в сторону учеников, - споют песни и расскажут стихи! Начинайте.

Первой была первоклассница в огромных бантах, они были настолько большими, что лица её почти не было видно. Она что-то прошепелявила про доблесть и честь, и замолкла где-то на середине. Ей долго аплодировали, особенно старалась женщина в белой беретке с огромной охапкой гвоздик. За ней выступали симпатичные восьмиклассницы с невероятно унылой песней, кто-то с задних рядов кричал им безобразные комплименты подростковым срывающимся голоском. Потом были другие дети и с каждым последующим учеником аплодисменты становились все тише. Людям надоели невнятно говорящие дети, с однообразными стихами и на долю последнего, Вовчика, выпало всего пару редких хлопков, которые погрязли в начинающемся гвалте и шуме. Никто не заметил, что Вовчик и не рассказал свой стих до конца, остановившись где-то на средине и махнув рукой ушёл.

Дальше, все те, кто выступал, затянули песню, которую кажется уже никто и не слушал. Вовчика это раздражало, он и сам не заметил, как начал голосить во всю мочь, лишь бы быть услышанным. Ему до жути хотелось, чтобы эти люди обратили внимание, зря они, что ли стараются? зря он, Вовчик целю неделю оставался на два часа после уроков и чтобы выучить этот унылый мотив? зря что ли эта первоклассница нацепила на себя гигантские банты, для того, чтобы никто её не слушал?

Проорав последний куплет, Вовчик почувствовал облегчение, когда Валька показал большой палец и, улыбнувшись, захлопал в ладоши. Вовчик не хотел признавать это чувство, но где-то в глубине души поселилось приятное ощущение признания.

Дальше все шло по знакомым лекалам. Возложение цветов, долгие речи директоров предприятий, главврача больницы, заведующей детского сада и многих-многих других. Вовчику из всей плеяды запомнилась только одна старушка, он её знал. Её знали все  в городе, Валентина Шестопалова потеряла и мужа, и сына, и брата. Старушка говорила тихо, она часто смотрела сторону, и половина её слов была слышна лишь тем, кто стоял совсем близко. Простая речь изобиловала вздохами, присказками, нелепыми окончаниями, но только ей Вовчик поверил.

- Ох, и кода-то и наше времечко придёт все осознать. Мне вот часто говорят, что как ты жавишь-то Валентина? Как после того жить? А я говорю, жяву понямногу, смотрю на деточек-припевочек и душа моя становится лучшее. Не зря же ушли, значит, мои родные. Смелости хватало у них, и у нас хватит.

Вовчик аплодировал долго и прекратил, лишь, когда Татьяна Васильевна шлёпнула его по рукам.

Концерт закончился, дальше детям раздавали шарики, красные, в честь аварии, и, конечно же, кому-то не хватило, и малыш громко плакал.

- Отдай ему свой шарик, - предложил Кирилл Вовчику.

- Вот ещё, я из-за него простоял на холоде все представление, и сейчас отдавать? - надулся Вовчик. Ему было не жалко, и он и сам возможно готов был отдать шарик плаксе, но раз уж об этом попросил Кирилл, то Вовчик сделает все наоборот. Это было важно для него.

- Ты очень хорошо выступил, - мама прижалась холодной щекой к щеке Вовчика и долго прижимала к себе, слушая его дыхание. – Жаль не разрешили надеть спортивные костюмчики, такой красивый бы был, все лучше, чем эта форма! Вот как на Кирилле хорошо сидит.

Кирилл широко улыбнулся, так что на щёках появились ямочки и картинно провёл руками по рукавам кофты, словно показывая кому-то какая у него хорошая одежда.

- Да-да, - отмахнулся Вовчик, едва сдерживая смех. – А можно я пойду, погуляю? С Валькой?

Мама нахмурила брови. Кончено, у неё уже были на этот день свои планы, возможно, она хотела начать собираться на дачу, или сходить в гастроном, и может быть даже заскочить в  ресторан «Заря» по случаю праздника, где бы они перехватили две котлеты по-киевски и сахарные колечки с орешками. Но и расстраивать Вовчика ей не хотелось, он очень старался. К тому же мама знала, что, несмотря на неожиданную пятёрку по литературе, и её обещания,  купить сыну велосипед она не сможет. Их просто не было в наличии.

- А возьми с собой брата! Вам будет веселее…

- Не надо, мама, - Кирилл не дал закончить матери, подошёл и уткнулся носом в её синтетический спортивный костюм малиновой окраски. – Что-то я  устал, спать хочу. Вовчик всю ночь ворочается, что-то шепчет, спать невозможно. Пусть один идёт. И мороженое моё пусть доест, не вкусное какое-то.

- Хорошо, - тихо сказала мать, и, вытащив из пакета серое пальто, протянула Вовчику, - только надень, холодно.

Иногда Вовчик все-таки был благодарен брату. Кирилл вообще был не плохой, даже очень хороший, слишком. Все понимающий. Какой-то взрослый.

Оторвав Вальку от семьи: высокого, с синей щетиной отца, маленькой бледной матери и пищащего братишки, Вовчки увёл его за собой по знакомым тропам.

- Отец у Антона Буряка был, у него может быть ангина или скарлатина! Если так, то мы все скоро заболеем, - важно сообщил Валька. – Ещё и Светка слегла, ну та, которая с мамкой живёт. С третей парты.

- И хорошо, - отрезал Вовчки, кутаясь в пальто. Промозглый ветер задувал через открытый ворот, поддувал под широкие поля и даже находил маленькую дырочку под мышкой. Погода портилась, на небе собрались свинцовые тучи, тяжело гудел ветер. – Может, отдохнём.

- А что отдыхать, вот-вот каникулы, а хотя… может и не плохо, - согласил Валька. Он был рад, что друг так легко принял эту новость. – Куда?

- Туда, - сурово ответил Вовчик.

Шли молча, из-за ветра разговаривать не хотелось, иногда Валька пытался что-то сказать, но Вовчик не отвечал, будто не слышал.

Прошли мимо булочной. Лишь на мгновение приятно запахло свежим хлебом, но тут же запах испарился. Мальчишки даже не заметили этого, а  вот проходящий мимо дед, сгорбившийся в три погибели, опирающийся на треснутую трость, кажется, что-то учуял. Он остановился у входа, пропуская спешащих домой женщин и шумно втянул воздух, пытаясь вновь уловить тот самый запах. Постояв ещё немного, он нахохлился, ругнулся и пошёл прочь.

Несмотря на усиливающийся ветер во дворе школы гуляли девчонки, они рисовали на асфальте классики, десять квадратиков и неизменное солнце над ними. На третьем аварийном этаже школы, где были выбиты стекла, что-то громко ухнуло, испугав девчонок. Те отбежали за угол здания городской администрации и, показывая друг на друга пальцем, никак не решались выйти к уже расчерченной и подготовленной игре.

- Вовчик, - спросил Валька, перекрикивая злой ветер, - а ты бы хотел уехать?

- Ты же знаешь, очень хочу.

- Я бы тоже, но мама говорит, что надо сначала выучиться, потом в институт. Я хочу в какой-нибудь географический, ну или геологический институт, но мать говорит надо в медицинский, как отец. Работа, говорит, везде есть для медика. Потом можно, куда хочешь уехать.

- Правильно говорит, - рассудил Вовчик, не сбавляя шаг.

- Но она, как-то неуверенно это говорит.

Осталась позади уже и городская больница. Она была пуста. К врачам ходили редко, ведь и самих врачей в городе практически не осталось, так в основном фельдшеры, да стоматология с одним вечно пьяным хирургом, который зубы лечил тем, что без жалости выдирал их.

У лавочки сидела старуха с большой шишкой из волос. Она озиралась по сторонам и когда мальчики прошли мимо, процедила сквозь зубы:

- Ишь идут, неверцы, - она взглянула на большие часы на здании больницы, дождалась, когда стрелка покажет ровно шесть часов, поднялась и засеменила в заброшенное здание тех училища, что было через дорогу.

Туда, так же мелко семеня и не оглядываясь, подтягивались и другие люди. Друг друга они встречали короткими кивками и медленно заходили в боковую, незаметную дверцу, которая вела к подвалам.

- Не знаю, правильно или нет,  - засопел Валька, вытирая рукавом куртки белые сопли, что текли из носа. – Я не хочу убыть медиком. Я же путешественником буду. А они все заладили медик, медик.

- Ну и не надо тогда, - согласил Вовчик.

На окраине города расположилась «толстая», старая овощебаза. Толстой её прозвали потому, что здание как будто бы округлилось, вспухло за несколько последних лет. Снаружи дежурил ещё молодой мужчина Пахомыч. Несмотря на то, что ему не было и сорока, все думали, что Пахомыч старик, потому что вёл он себя соответствующе. Работником был хорошим, пил редко, хоть и много и ревностно охранял овощебазу. Может быть, старался он так рьяно от того, что охранять-то был нечего. Некоторые шутили, что овощебаза вспухла от голода, ведь внутри она была совершенно пустая. Пахомыч уже и не помнил, когда в город приезжали продукты. Завидя мальчиков он грозно крикнул им, чтобы они не подходили, а когда те шарахнулись в сторону, довольный уселся у самых дверей, предварительно пощупав большой амбарный замок.

- А ты бы хотел работать, как твой отец? – Валька не оставлял попыток разговорить хмурого друга.

- Как мой отец? – Вовчик вздрогнул, посмотрел на Вальку, будто бы видит впервые и покачал головой.- Ты что дурак совсем? Конечно, нет! Вот ещё копаться в этой радиоактивной руде!

- А как же… «профессия шахтёра трудна, но человечеству необходима…» - Валька удивительно точно процитировал директрису, даже смог уловить её тот самый чуть носовой говор.

- Вот пусть она и идёт шахтёром, - фыркнул Вовчик. – У меня вообще другие планы на жизнь. Сначала вот до поездов доберусь…

- А ты все об этом, - Валька радостный, тем, что Вовчик ожил, пытался всеми силами удержать нить разговора. – Карта не помогла? Никак? Пробовал с мамкой поговорить?

- Да не в какую, - понуро протянул Вовчик. – Говорит нельзя. Придётся своими силами. Есть у меня пару мыслей…

- Ау!

Голос из ближайшей лесопосадки заставил мальчиков остановиться, и отшатнуться. Не сговариваясь, они огляделись вокруг, и каждый схватил, что мог, так  у Вальки в руках оказалась большая похожая на дубинку палка, а у Вовчика  камень - часть железобетонной плиты.

- Что это? – Вовчик осторожно приблизился к лесу.- Показалось?

- Ау! Ау!

- В трёх соснах заблудились, - Валька не боялся. Днём по его ещё детскому пониманию ничего плохого случиться не могло, день он на то и день, пусть даже такой сумрачный и облачный.

- Ага, заблудились как же, - Вовчик напрягся. Он ощетинился, тело его напряглось, готовясь броситься  атаку.

- Ау? Ау!

- Подойдём? – сказал Валька, победно выставив палку перед собой. – Там, кажется, кто-то есть.

- Нет, - отрезал Вовчик и облизал сухие губы. Он не хотел показать, что ему стало страшно, ведь этот голос был ему очень знаком, но он никак не мог вспомнить, откуда его знал. – Подождём.

- А чего ждать-то? – насупился Валька. – Эй! – крикнул он, - мы тут! Идите на голос…

Толчок в спину заставил Вальку замолчать.

- Не кричи, - зло сказал Вовчик.

- Ты чего? – обиженно засопел Валька, потирая спину. – Больно же…

- Сами выйдут, чего зовёшь?

- А ты чего боишься? Может, помощь нужна?

- Не нужна.

- Откуда ты-то знаешь?

- Так вон, замолчали же.

И вправду ничего больше не тревожило городского сна, лишь где-то вдалеке подвластный ветру стучал железный лист. Мальчики переглянулись и, не сговариваясь, выбросили своё оружие.

Опять шли молча, но теперь даже Валька молчал, лишь по вздрагивающим губам и быстрым, косым взглядам Вовчик понимал, что Валька хочет ему что-то сказать, но никак не решается.

Валька, кажется, немного обиделся. Или расстроился, по крайней мере, до самых шахт они так и не заговорили. И лишь теперь стоя у заколоченного входа, на котором пестрели предупреждающие надписи: «Не входить, опасно!», «Опасность обвала!», «Не подходить ближе 5 метров!», «Не влезай!», «Запрещено!», Валька громко шмыгнув носом сказал:

- А я бы, наверное, все-таки уехал.

До самого дома Вальки друзей все так же сопровождало безмолвие. Каждый думал о своём. Валькины мысли скакали от каникул к отцу, от отца к сегодняшнему празднику, к загадочному голосу, а  потом он и вовсе почувствовал голод, захотелось рассольник, который мать обещала приготовить на ужин.

А Вовчик думал лишь о чёрной ленточке, с надписью – «Помним о погибших».

Света ещё немного постояла у доски почёта. Ей было жизненно необходимо запомнить, как выглядела Таня. Скоро её черно-белую фотографию снимут, имя сотрут, и никто о ней не вспомнит. Как и о старшей сестре Светы. Поэтому девочка, подняв большую голову, украшенную двумя жидкими косичками, внимательно рассматривала каждую чёрточку лица Тани.

Наконец вздохнув, Света, кивнула кому-то невидимому, и медленно побрела к выходу в полной уверенности, что она все запомнила, но едва выйдя на крыльцо, с первым же дуновением тёплого ветерка она обо всем забыла. Она даже уже и не помнила, что у Танечки были рыжие волосы и все лицо в мелких светлых веснушках. Не помнила Света и как Таня смеялась - тихо-тихо, словно боясь кого-нибудь потревожить, или как они однажды ездили все вместе на речку Талую. Мама Светы тогда отпросила Танечку у родителей, и они, загрузившись в автобус целый час, добирались до пляжа, где вдоволь накупались, наелись варёных яиц с хлебом и ирисок, так, что на обратном пути стало плохо. Давно уже забыла Света, как их учила плавать её старшая сестра.

Между Светой и сестрой была целая пропасть времени. Света родилась, когда сестре уже было шестнадцать, и в тот год она уехала учиться в большой город, а вернулась лишь, когда Света пошла в школу.

Сначала девочка боялась этой бойкой, почти незнакомой девушки, пахнущей ландышами, и первое время уважительно называло сестру на вы, чем смешила домашних. А потом умер Светин отец, он был неродной для её сестры, но оплакивали они эту потерю вместе: Света, мама и её сестра, тогда-то впервые треснул лёд между родными. Постепенно Света и сестра стали неразлучны, их жизни тесно сплелись, и уже казалось, что не было тех лет, когда они жили порознь.

У Светиной сестры вся жизнь была впереди, самая молодая работница завода, спортсменка, комсомолка, активистка, она занималась спортивным альпинизмом и греблей, ждала одноклассника Мишу с армии, чтобы пожениться и уехать в столицу. Жизнь манила и казалась волшебной, протяни руку и она одарит тебя чудесами.

Но всего этого Света уже не помнила. Она и о сестре-то вспомнила как-то случайно, когда доставала маме капли из аптечки и случайно откуда-то сверху упали старые фотокарточки, а на них короткостриженая девушка с лучезарной улыбкой. Света хотела было показать матери находку, но та в последнее время часто болела, тревожилась и без того плохо спала, потому девочка благоразумно решила не тревожить родительницу, а  непременно вспомнить всё самой. И вспомнила, вспомнила по кровати, что стояла в её комнате, по платьям, что висели в общем шкафу, по засушенным в книгах цветам, по любимым духам с сиренью на этикетке, что сиротливо стояли на покосившемся трюмо, по лёгкой росписи, по тетрадям, дневникам, по местам, где они были вместе.

Света тогда очень удивилась, что вот так легко можно кого-то забыть,  и решила с того времени навсегда запомнить всех, кто её окружал. Начала с матери щуплой, болезненной женщины с удивительно большой головой на тонкой шее, потом перешла на соседей, и детей во дворе, потом одноклассников и друзей.

И вот теперь пропала Таня.

Свете было от этого грустно. В первый день, когда к ним пришла запыхавшаяся Танина мама Света все сразу поняла - Таня пропала и уже не найдётся. Когда тётя Зина опрашивала её с особым пристрастием, Света чуть было не сказала все, что знала, все о чем ей говорила Таня, и если бы тётя Зина задержалась чуть подольше, то Света бы непременно выдала бы все секреты, но нет. Тётя Зина ушла, так и не узнав, что связывала девочек не столько дружба, которая, в общем-то, осталась там, в младших классах, но и общая тайна.

Как жаль, иногда думалось девочке, что людей мы забываем, часто забываем и хорошее время, а  вот плохое надолго остаётся в памяти, было в этом что-то несправедливое и тянуще-болезненное. Ей бы хотелось помнить только самые хорошие моменты, но дурное настойчиво лезло в голову.

Сначала Света была одной из лучших, самой талантливой, как говорил Павел Сергеевич. Он смотрел на неё очень по-доброму, но не так, как мама или папа, нет, по-другому. Рядом с ним она чувствовала себя старше, и даже со своими друзьями начала говорить совсем иначе.

Все началось с того, что ей нужно было готовиться. Ещё бы! Именно её выбрали представлять их маленький город в столице! Выбрал сам Павел Сергеевич. Он же с ней и занимался. Они сочинили текст об их городе, Павел Сергеевич нашёл ей костюм, маленькое красное платьице. Света очень тщательно готовилась, сначала в школе, но Павел Сергеевич сказал, что этого мало и она стала ходить к нему домой. Света была рада этому, учитель уделял ей очень много внимания, столько, сколько не могли ей дать ни мать, ни сестра. Свете нравилось, что Павел Сергеевич ведёт себя, так, как ей казалось, ведут себя отцы – он поправлял её платье, сползшие колготочки, приглаживал волосы, хвалил, целовал в щёчки. Иногда он раздевал её до белья, чтобы она не потела. Он был очень заботливый, кормил её сладостями и много читал. Иногда массировал её худые плечики, чтобы снять напряжение.

Свете не казалось это чем-то неправильным, если бы сам Павел Сергеевич, как-то настоятельно просил её не говорить об этом маме.

Маме Света не говорила, а вот сестре рассказала, и поняла, что совершила что-то совсем ужасное. Света помнила, как округлились и без того большие глаза сестры, как она села, нет! рухнула на кровать и спрятала тонкое лицо в руках.

- Как так-то? Света! Какой кошмар! Это неправильно! Не нормально! Если бы только отец был жив …

- Только маме не говори, - Света внезапно осознала, что сделала что-то плохое и теперь её наверняка будут ругать.- Я пошутила. Ну… я пошутила. Это неправда!

- Это очень жестокая шутка, - глаза сестры покраснели, как и губы и кончик носа. – Света, скажи честно.

- Я пошутила, - Света не заметила, как и сама расплакалась, - шутка, честно

- Я же вижу, что не так, - сестра поднялась и стала ходить по их общей комнате широкими шагами. - Скажи мне правду! Это очень важно!

- Маме… маме только не говори.

Сестра ничего не сказала. Она накинула своё пальто, чёрное, модное, с широкими плечиками, мамины туфли с каблуками, взяла сумочку и ушла. Ушла навсегда. С тех пор Света сестру не видела.

Конкурс, кстати, тоже отменили. Она так никуда и не поехала.

Дальше память Светы совсем изменяла ей. Кажется, в тот же день и случилась авария. И про Павла Сергеевича она как-то забыла, не до него было, пока однажды Танечка не поделилась с ней своей тайной. Девочки уже не дружили так крепко, бывшая подруга стала слишком замкнутой, тихой, но иногда они общались. Например, Танечка поделилась, что безумно влюблена в Вовчика и непременно выйдет за него замуж, пусть он этого и не хочет. Ещё рассказывала о своей мечте стать моделью, и о том, как ей хочется скорее уехать из дома. А потом неожиданно рассказал о Павле Сергеевиче. Говоря о нём, Танечка вся краснела и как-то надувалась, хотя делал Павел Сергеевич все то же самое, что и со Светой, трогал, раздевал и одевал, целовал в худое плечико, шептал что-то на ухо, просил присесть её на коленки. Только в отличие от Светы Таню все это ужасно волновало и печалило.

- Может быть, рассказать маме? – спросила однажды Танечка Свету.

- Нет, нет, нет! – замотала головой Света, - не нужно! Чего зря маму тревожить? А вдруг наругает?

- Не знаю, - вздохнула Танечка,  - как-то это все не правильно. Наверное, скажу. Если наругает, так мне не привыкать.

- Не надо, - нахмурилась Света, отчаянно пытаясь переубедить упрямую подругу.- Я тебе так скажу… вот прямо спрошу… маму любишь?

- Конечно!

- Тогда не надо. Я вот сестре рассказала, она так расстроилась из-за меня. Плакала даже. А потом ушла. И пропала.

- То же из-за тебя? – ахнула Танечка.

- Может быть, кто ж знает? – уклончиво ответила Света. На самом деле до этого самого момента она никогда и не думала, что сестра пропала из-за неё.

- Тогда, знаешь, я пока никому не скажу, наверное, - потянула Таня, - раз такое дело.

- Вот и правильно. Павел Сергеевич он хороший. Вообще-то радоваться надо, что тебе столько внимания!

- А оно мне уже и не нужно.

- Это почему?

- Вот так, - Танечка опустила голову. - Я просто однажды все это закончу. Скоро. Мне так плохо вот тут.

- Здесь? – не поняла Света и оглянулась по сторонам. Все было, как прежде: та же детская площадка с металлическими горками и качелями, та же песочница с цветастым грибочком. – Пошли тогда в соседний двор.

- Нет, я не про то. Вот здесь мне плохо, - Танечка показала куда-то в районе живота, ближе к рёбрам. – Болит.

- Это из-за Павла Сергеева? Не говори ерунды. Нашла из-за чего страдать! – сказала Света словами своей матери.

- Не только из-за него, - поджав губы, ответила Танечка. – Но он тоже. После него совсем плохо стало. Но и до него уже было. Такой камень внутри, неподъёмный. Кажется, будто бы ничего хорошего уже не будет…

- Может, кушать хочешь? Или спать? А давай в классики? Идём, у меня и мелок есть, - Света вскочила и поспешила нарисовать на асфальте неровные квадратики. Разговор с Танечкой утомил её, хотелось поскорее забыться в весёлой игре. А потом Танечка пропала.

Понемногу, тихими шагами от Светы ускользали воспоминания. Иногда картинки из прошлого вспыхивали, пронзали её тело электрическим разрядом, заставляя нахмуриться, закусить губу, или даже согнуть от боли. Теперь-то Света поняла, о чём тогда говорила Танечка, что за боль она ощущала где-то в грудине. Теперь уже и сама Света не знала, куда ей деться, куда податься от этой тяжести, как бы так вывернуться, чтобы не было больно.

- Мама, что-то мне нехорошо…

Света не зашла, а ввалилась в квартиру. Она отбросила рюкзак, скинула с плеч не по размеру большое, чёрное, модное пальто с плечиками, и побежала к маме.

- Что случилось? – спросила та, не отрывая глаз от книги. – Живот болит? Это потому, что ты не ешь путём. Иди на столе пюре, чай сама налей.

- Нет, мамочка! – крикнула Света. - Плохо мне вот тут, под кофточкой жжёт, вот тут…

- Что там у тебя опять?

- В груди тяжесть, как у Танечки…

- Как у девочки, которая пропала что ли? Не говори ерунды! – мать Светы отвела глаза от напечатанных строчек и охнула. - Светочка, ты вся красная! Да у тебя же жар! – она тяжело поднялась с кресла, приложив руку ко лбу дочери. - Срочно, срочно раздевайся и ложись, я вызову врача. Горе ты моё луковое…

Перед Светой мелькали в ярких вспышках лица: сестры, которая смеялась, Танечки с грустными глазами, седого и сморщенного отца, детей из их класса, учителей, соседей, всех тех, кто ушёл. Шерстяное одеяло кололо нежную кожу, тело билось в мелких судорогах, а губы беззвучно кого-то звали.

- Ну, мамаша, расступитесь, что встали. Врача вызвали, а проходу не даёте.

Света услышала грубый мужской голос, и всем телом, словно к спасению, потянулась к нему.

- Папа? – девочка была уверенна, что это он, не может быть кто-то другой, ведь она вспомнила его! – папа!

- Нет, доченька, это врач, врач, - холодные руки легли Свете на лоб. – Посмотрите, она вся горит и какие-то пятна по телу! Ветрянкой болели, кажется…

- Мамаша, такие вещи знать надо чётко. Что значит, кажется? Подымайте сорочку, маечку, все подымайте, сейчас посмотрим.

И вновь те же холодные руки потянулись к её телу, и тогда Света поняла, что это был не отец. Это Павел Сергеевич, хочет переодеть её. Но теперь-то она знает, что так нельзя.

- Павел Сергеевич не надо – взвизгнула Света, когда перед ней закружилось лицо учителя. – Павел Сергеевич не надо! – она отталкивала от себя грубые ладони.

- Да, что ты орёшь, как дурная! Мамаша!

- Что с тобой Света? Что за ерундистика?! Прекрати сейчас же! Дай тебя осмотреть!

- Не трогайте меня, не трогайте меня! Не трогайте! – захлебывалась девочка. - Я не скажу маме! Не надо маме! Я не хочу, как Таня, не хочу, как Таня! Не трогайте меня!

- Света! Извините, не знаю, что на неё нашло! Света! Веди себя прилично!

- Тише, мамаша, тише. Идите-ка, сходите за ложкой и холодным компрессом, у ребёнка жар.

Хлопнула дверь, на мгновение стало тихо.

- Папа? – прошептала Света, подаваясь вперёд.

- Ну… да… Света…. это…  Это же... это я… твой папаша… ну папка то есть…

- Папа, я тебе кое-что скажу. Только ты маме не говори.

- Ну, хорошо.

Света погладила отца по морщинистому лицу.

Вечером к отцу Валька не подходил. Все в их семье знали, когда отец долго курит на кухне, лучше к нему не подходить.

За окном уже стемнело. Было тихо. Треск и по потолку покатились тяжёлые шары, будто бы кто-то наверху играет.

- Мама, а что это они шары катают? – спросил Валька мать. Она кормила с ложечки младшего сына, тот крутил головой и строил разные рожи.

- Не знаю. Там никто и не живёт.

- Уехали?

- Уехали.

- А мы когда поедем?

Мать отложила ложку и вытащила младшего сына из детского столика.

- Не знаю, Валера. Не знаю. Иди-ка лучше отца проведай.

Валька недовольно засопел и, шаркая ногами, направился на кухню. Он не любил оставаться с отцом наедине, им и поговорить-то было особенно не о чем, к тому же Валька побаивался сурового взгляда и тяжёлой ладони.

- Папаша, все хорошо?

- Хорошо сынок, - неожиданно тихим голосом ответил отец. Его лицо показалось Вальке зелёным, а глаза черными, будто бы и не глаза у него вовсе, а пустые глазницы.  - Я тут думал… тут хотел спросить тебя… про твоего учителя.

- Какого? Павла Сергеевича?

Отец поморщился, так, будто ему стало больно.

- Про него.

- А что говорить? – Валька постарался придать голосу ту нарочитую небрежность, что он слышал в разговорах отца с другими мужчинами. – Нормальный мужик, только кричит много. И девчонок больше любит.

Теперь отец стал какого-то неправильно бордового цвета, а кустистые брови сошлись на переносице. Валька прикусил язык, похоже, сказал что-то не то, вмиг вся бравада сошла с лица мальчика, и он почему-то подумал, что вот Вовчик бы так не сплоховал.

- Это как?

- Разговаривает с ними хорошо, - пролепетал Валька, - оценки им лучше ставит, оно и понятно, они вместе что-то все время делают, то стенгазету, то к конкурсу готовятся. Девчонки молодцы, я хочу сказать…

Вечером мать с отцом долго сидели на кухне. На дворе уже была глубокая ночь. Младший брат посапывал в кроватке, изредка всхлипывая, а Вальке не спалось. Хотелось встретиться с Вовчиком, узнать, какой у него план. Когда мальчик практически заснул, захотелось в туалет. Нехотя, не открывая глаза и чертыхаясь, совсем как отец он наощупь направился к санузлу. На мгновение, остановившись у дверей кухни, он невольно прислушался к тихим голосам.

-  В общем… уходить надо. Я всё решил.

На кухне что-то звякнуло.

- Уходить? – горячо зашептала мать. – Скажешь тоже, а дети? Им учиться надо. Вот Валеру выучим…

- Хватит. Хватит нас тут держать. Открой глаза, посмотри, что твориться. Пора уже.

- Не знаю, - жалобно пискнул чайник, - выключи, выключи, сейчас детей разбудишь. Может быть, подождём? Идти через лес опасно.

- А когда, если не сейчас? Сейчас самое безопасное. Лето ж. Нам с тобой бояться нечего. Я знаю, что мамки они за детей до конца будут, но я вас не оставлю.

- А к… когда?

- Ну… одно только дело сделаю.

Валька пожал плечами и, зевая, направился спать. Ему снились горы.

Кирилл вошёл в класс осторожно, бочком. Он на мгновение застыл перед доской и шумно втянул воздух.

- А что первым будет история?

- Да, Кирюшенька. Павел Сергеевич сегодня приболел. Тебе помочь? – Тамар Геннадьевна, полная женщина с маслянистым лицом, спросила, скорее из вежливости, чем из надобности, она знала, что Кирилл откажется.

- Не надо.

Иногда Тамаре Геннадьевне казалось, что Кирилл притворяется, разве может абсолютно слепой человек так ловко маневрировать между партами, уворачиваясь не только от острых углов мебели, но и от портфелей, беспорядочно валяющихся на полу, от рук и ног, что выставлялись в проходе. Не может же незрячий так аккуратно сесть, достать тетрадку, в которой он ничего не пишет, учебник, который не может прочитать. Тогда ей думалось, что мальчик лишь претворяется, хитрит, лениться, строит из себя калеку. Но наваждение спадало, когда Кирилл поднимал голову, белки его глаз были совершенно белыми, в них не было зрачка, и  смотрел он не прямо на доску, которая была посредине стены, не на учителя, которая сидела слева, а куда-то чуть вправо в сторону двери.

Тамара Геннадьевна про себя чертыхнулась, какие же глупые мысли могут прийти в голову после очередной бессонной ночи. Да и кто в здравом уме захочет учиться в этом классе?

Шестой Г создали специально для детей, которые пострадали из-за аварии. Кроме Кирилла здесь училось ещё семь искалеченных детей. Двое из них были уже семиклассниками, но делать отдельный класс только для двух учеников было бы странно и накладно, в восьмом классе и вовсе не было пострадавших, и потому седьмой класс было решено объединить с шестым.

Тут были разные ребята, прилежные, например, как Клава. Тихая девочка, дочка соседки Тамары Геннадьевной гуляла недалеко от шахты вместе с собачкой. Из-за мощного взрыва от животного не осталось даже горстки пепла, а у Клавы стали случаться странные припадки, она видела неких то ли людей, то ли существ. Иногда Тамара Геннадьевна слышала истошные крики из соседской квартиры и грубый голос, который едва ли мог принадлежать маленькой девочке: «Они пришли! Они среди нас! Пора уходить!». Всё это сильно истощало и без того слишком худую и маленькую Клаву, она часто плакала, падала в обмороки и кажется понемногу сходила с ума.

Были тут, и братья Борисовы, один из которых должен был учиться в седьмом классе, но для него теперь и шестого было много. Старший Витя потерял зрение, слух, а потом и рассудок, по-хорошему его надо было бы поместить в больницу или учить дома, но их мать была сестрой директрисы, а потому мальчик ходил в школу. На уроках он чаще кричал, мог беспричинно начать плакать, пугал учителей удивительной бледностью и худобой. Она слышала, что дома его кормят насильно, он просто отказывается есть. Младший Дима был намного спокойнее, но из-за аварии его руки стали совсем мягкими, как ватные, такими, что даже не мог взять в руки ручку.

Ещё один семиклассник тоже был слепым, как и Кирилл, но в его слепоте Тамара Геннадьевна не сомневалась - у Коли сгорели глаза. Вместо них были лишь пустые глазницы. И в отличие от Кирилла, который потерю зрения переносил удивительно стойко, Коля страдал и мучился. Родители Колей не занимались, оба выпивали, оба работали от случая к случаю, и потому мальчика часто в школу приводили сердобольные соседи. Он, как ни странно, шёл в школу с большой охотой, но приходя просто сидел, изредка общался с одноклассниками и очень жалостливо просил учителя, который вёл последний урок, отвести его домой. Учителя не отказывали, Коля хоть и учился еле-еле, был мальчиком воспитанным, в тайне каждый жалел его,  и жалость эта порой принимала странные формы. В дни, когда история была последним уроком, а  именно в четверг Наталья Борисовна помогала мальчику дойти до квартиры, покупала ему хлеба и кефира при этом не стесняясь в выражениях ругала его непутевых родителей. Мальчик с жадностью кушал и изредка кивал, казалось полностью согласный с учителем.

Кристину привозили на коляске, не на той, на которой возят инвалидов, а на детской сидячей коляске. Её ноги обгорели, и их отрезали, а тело девочки почему-то усохло, теперь она легко помещалась в колясочку-трость. В коридоре её ждала старшая сестра, единственная родственница, что осталась в живых.

Толстая и смешливая в прошлом Тамарка потеряла после аварии нижнюю челюсть, и все время слышала какие-то голоса. Они мешали девочке, поэтому периодически она закрывала уши руками и клала голову на парту, словно бы отключалась.

Веня был лысенький и зелёный, на вопросы отвечал односложно, часто засыпал, но был одним и немногих, кто неплохо учился и даже обладал явными математическими задатками.

Долговязый Костя в школу почти не ходил, появился изредка, много плакал, не мог сидеть, чаще стоял. Он ни разу ещё не досидел до конца уроков - убегал. Тамара Геннадьевна знала, что у него на спине страшные костяные наросты, которые все время болят и кровоточат.

Но больше всех Тамара Геннадьевна не любила Марусю Фролову. Маруся походила на тучную жабу. Её тело, пережившее мощнейший удар все ещё функционировало, но как-то странно: Маруся превратилась в мясное желе, и совсем немного походила на человека. У нее был один глаз и вроде бы глаз, как глаз - большой, голубой, но было что-то старческое в пелене окутывавшим его. Были и волосы, которые мать Маруси старательно заплетала в подобие косички, где среди еще жидких детских волос проскакивали жесткие курчавые, черные, а порой даже седые волосы. С каждым днём она все больше пухла и раздувалась, глаза её выкатывались, а рот периодически открывался и издавал булькающие звуки. Все, что она могла это пыхтеть и показывать единственным оставшимся пальцем на то, что ей хочется. Несмотря на это её каждый день приводили в школу, усаживали за первую парту, и весь день Маруся сидела, и смотрел на учителей немигающим глазом.

Учителя жалели Марусю. Особенно молодая учительница английского тоненька и вечно шмыгающая носом Елена Павловна, отчего-то очень переживала за Марусю и её семью. Елена Павловна практически не учила детей, казалось весь день, она была занята нуждами и потребностями Маруси, одной из её «обязанностей» было выпрашивание пятерок для девочки.

Тамара Геннадьевна была первой, кто ответил отказом. Первой и единственной. Тамара Геннадьевна была не злой, а как она сама говорила про себя – порядочной. Она всей душой любила свой предмет, и никогда не жалела, что потратила на изучение цифр, биографий, событий всю молодость. Пока подружки гуляли, Тамара Геннадьевна корпела над статьями, докладами для семинаров, читала книги, и вела переписку с историками. История казалось для неё намного важнее собственной жизни, а потому пятёрки просто так она не ставила, даже такой несчастной девочке, как Маруся. Пусть уж Марусю переводят на домашнее обучение или вовсе не мучают ребёнка,  – так размышляла Тамара Геннадьевна, выводя в журнале аккуратную тройку.

- Но вы не понимаете, - горячо шептала Елена Павловна, грустно смотря на тройку. – Вы не по-ни-ма-е-те. Им тяжело с ней дома. И злить её нельзя.

- Что это ещё? – нахмурилась Тамара Геннадьевна, такой тон молодой учительницы её злил, - что это ещё? Почему нельзя? Зачем ей вообще пятёрка? Куда она с ней пойдёт? Три, ставлю за то, что сидит на уроках и не мешает.

- Вы не понимаете, - пожевав губу, вновь сказала Елена Павловна. – Какая вам разница, в конце-то концов! От вас не убудет, а ей будет приятно.

- Приятно? – усмехнулась Тамара Геннадьевна и шоколадная конфетка, которую она быстро запихнула в рот, увидев, как дверь кабинета открывается, застряла в глотке, а потом болезненно прошлась по пищеводу. – Ей вообще, по-моему, всё безразлично! Зачем ей пятёрка? Пятёрка! Они надеются, что она в университет пойдёт? Или что?

- Вы не по-ни-ма-е-те! – сквозь слезы сказала Елена Павловна. – Но вы поймёте. Вы почувствуете. И тогда не говорите, что я вас не предупреждала.

Тамара Геннадьевна была не намеренна, играть в эти игры, ещё не хватило, чтобы какая-то институтка пугала её, заслуженного педагога с двадцатипятилетним стажем, а потому ответила злым отказом. А вечером она все поняла, как и предсказывала Елена Павловна.

Это был обычный вечер. Вечер, как вечер. Тамара Геннадьевна жила одна. Она любила свою жизнь, в будние дни она отдавала всю себя школе, а по выходным встречалась с подругами, или обустраивала придомовую территорию или шла в школу, где всегда была работа, могла и остаться дома, читая книги. Она была сама себе хозяйка, и в отличие от многих жителей города на неё авария никак не повлияла, течение размеренной жизни нарушилось лишь на мгновение, чтобы вновь потечь по старому руслу.

И в этот вечер, в тот самый день, когда она ответила отказом Елена Павловне, все шло, как обычно. Но все-таки что-то было не так. Сначала чай. Обычный чёрный чай вдруг изменил свой вкус, он стал солоновато-горьким, и сколько бы ложек сахара Тамара Геннадьевна не добавляла, как не пыталась перебить этот вкус вкусом молоком, ничего не менялось. Затем воздух стал спёртым, тяжёлым, тягучим и будто бы поплыл. Давление, перепад температур, в конце концов, никто не молодеет, здоровье уже подводит,  - подумалось Тамаре Геннадьевной. Она решила лечь спать, но не смогла дойти до кровати. Сначала ей показалось это нормальным, всего лишь нужно вспомнить куда идти. И как идти. Но чем больше она пыталась, тем хуже становилось. На грудь навалилась усталость, воздух стал горячим, раскалённым донельзя, и тут началась она - страшная головная боль. По молодости Тамара Геннадьевна мучилась мигренями, но после рождения единственного сына, которого она тут же оставила в роддоме, эти боли прошли. Но то, что происходило с ней сейчас, было много хуже, чем та мигрень. Давящая, сжимающая, бесконечная боль где-то в районе висков, такая сильная, что казалось ещё немного и глаза вылезут из орбит. Боль удивительным образом концентрировалась внутри головы, распирала череп, сдавливала раскалённым обручем,  опускалась вниз в шею, крутила позвонки, уходила в нос, в челюсть, в зубы и вновь возвращалась к вискам. Хотелось вскрыть голову. Хотелось вытащить эту назойливую, свербящую боль внутри головы, найти ту самую точку, что мешала вздохнуть, вытащить раскалённый гвоздь, что вонзился в череп. Квартира поплыла, и Тамара Геннадьевна рухнула на пол, в последний момент, успев схватиться за ручку двери и таким образом чуть смягчив падение. Чёрная пелена накрыла её, и в гудящем мозгу вдруг родился детский плач.

И тут Тамара Геннадьевна поняла – во всем этом виновата Маруся.

Очнулась Тамара Геннадьевна с ножом в руке, на лбу её была длинная красная, кровавая полоса, из которой по капельке сочилась кровь.

С тех пор Тамара Геннадьевна носила чёлку и никогда не перечила Марусе.

- Открываем книгу на странице двести шестьдесят шесть, - дрожащим голосом произнесла Тамара Геннадьевна и поправила волосы. – Те, кто видит, открываем книги на странице двести шестьдесят шесть. Ну, помогайте друг другу ребята, - она поднялась и написала на доске двести шестьдесят шесть. - Я буду читать, вам надо слушать… те, кто могут, в конце урока ответят на мои вопросы. Вот посмотрите, на картинке изображён мужчина в традиционных одеждах. Сейчас я попробую их описать… Костя, тише! Тамара подними голову и смотри в книгу! Маруся… Маруся молодец… Так о чем я?