BymbArashiK

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Сознание возвращалось к нему кусками.

Сначала была темнота. Потом эта темнота наполнилась движением. Стас не сразу понял, что его куда-то тащат. Понял только по тому, как спина то и дело билась обо что-то жёсткое, как культя отзывалась тупой, оглушительной болью при каждом толчке, как в лицо время от времени бил холодный воздух из коридоров, а потом снова становилось душно и тесно. Он пытался открыть глаза, но веки будто налились свинцом. В какой-то момент всё-таки сумел. Увидел потолок — серый, низкий, со ржавыми потёками, потом край стены, потом чью-то руку в окровавленной перчатке. Через секунду боль снова резанула всё тело, и сознание померкло.

Потом был другой кусок.

Его тащили уже не по полу. Будто бы на каталке. Колёса дребезжали, подшипники визжали, железо скрипело так, словно эту хреновину лет двадцать не смазывали. Рядом кто-то шёл. Не торопился, не пыхтел от усилия. Просто шёл. Один раз Стасу удалось повернуть голову, и он увидел стену коридора, обитую кафелем. Белым когда-то. Теперь он был жёлто-серый, в трещинах, с бурым налётом по швам. Вдоль стены мелькали какие-то таблички, номера, двери с мутными стеклянными вставками. Потом свет опять поплыл, и он провалился обратно в темноту.

Следующий раз он открыл глаза уже в комнате.

Нет, не в комнате. В помещении. Комната предполагает хоть что-то человеческое: кровать, стол, окно, стул. Здесь ничего человеческого не было. Помещение напоминало сразу всё вместе: прозекторскую, старую операционную, склад, мясной цех и пыточную. Под потолком висела лампа под металлическим колпаком. Свет у неё был жёлтый, слабый, но злой. По стенам тянулись полки. На полках стояли банки, лотки, эмалированные тазы, коробки, инструменты, — и Стасу хватило одного взгляда, чтобы перестать дышать нормально. В одном тазу лежала рука. Не муляж, не кукольная конечность, не что-то похожее. Настоящая человеческая рука, отрезанная чуть выше локтя. На соседней полке торчали ступни, сваленные в жестяной лоток, как картошка на рынке. В банке, мутной от жёлтой жидкости, плавало что-то, напоминавшее детскую кисть, только с четырьмя толстыми пальцами и слишком длинными ногтями. На дальнем столе, под простынёй, угадывались формы тел. Или того, что когда-то было телами.

Стас дёрнулся и чуть не заорал: боль в ноге, точнее в том месте, где ноги уже не было, отозвалась сразу, ослепительно. Он вдохнул урывками и только тогда понял, что лежит на высоком металлическом столе, голый по пояс, весь мокрый, весь липкий, а его правая нога… нет, уже не правая нога, а то, что к нему пришили… тяжело покоилась на простыне.

Он посмотрел туда и сначала не поверил глазам своим. Конечность была целая. От бедра вниз уходила грубо стянутая швами плоть. Кожа ниже швов была не его. Темнее, плотнее, с синевато-серым, почти мертвенным оттенком, как у мяса, которое долго лежало в холоде. Ступня была шире обычной, пальцев было четыре, и один из них, крайний, загибался внутрь чуть сильнее, чем должен был. По голени тянулись какие-то тёмные пятна, словно ожоги. Стас смотрел на это, не моргая, и чем дольше смотрел, тем яснее понимал: это пришили к нему. Ему не показалось в бреду.

Он захрипел.

Только тогда из темноты за лампой вышел хозяин помещения, тот, кого можно было отдалённо назвать врачом.

Высокий, сутулый, в старом белом халате, весь в бурых и ржавых пятнах. Под халатом — какая-то бесформенная одежда, на голове грязная шапочка; один глаз закрыт мутной линзой или стеклом в металлической оправе, второй смотрел спокойно, почти внимательно. На груди висел стетоскоп, будто для насмешки. В одной руке он держал длинный нож, слишком узкий для кухни и слишком грубый для нормальной хирургии, в другой — старый потёртый саквояж. Его лицо казалось собранным из разных степеней распада: где-то кожа провалилась, где-то натянулась, где-то зубы торчали сквозь губу, но всё это держалось в едином, рабочем выражении — не злобном, а скорее профессиональном.

Он подошёл ближе и посмотрел сначала на швы, потом на лицо Стаса.

— При… жилось, — сказал он тихо.

Голос был не такой, как у буфетчицы или вахтёра. Более собранный. Он говорил медленно, будто каждое слово сначала проходило через ржавый фильтр, а потом уже выходило наружу.

Стас хотел спросить, что за хрень к нему пришили, за что, зачем, почему он ещё жив, но вместо этого только выдохнул:

— Убери… это…

Врач склонил голову чуть набок, как человек, который услышал странную просьбу.

— Нуж… но, — ответил он. — Восста… новление.

Он положил руку на новую ногу, прямо на чужую кожу, и Стаса передёрнуло так, что он едва не сорвался со стола.

— Не тро… гать… пока.

На соседнем столике лежали иглы, толстая нить, зажимы, пилы, какие-то крючья, шприцы, ампулы без подписей. У стены стоял штатив, на котором вместо капельницы висела банка с мутной, буроватой жидкостью. В ней что-то плавало. Стас сначала решил, что это куски ткани, потом понял: нет. Это были обрывки сухожилий или нервов.

Его замутило.

— Вы… кто?.. — выдавил он.

Врач не ответил. Открыл саквояж, достал оттуда что-то металлическое, щёлкнул, прислушался к собственному инструменту, как столяр к рубанку, и только потом, не глядя на Стаса, сказал:

— Почи… нка.

Вот и всё.

Никаких объяснений. Никакого «мы тебя спасли», «мы вас вылечили», «тебе повезло». Починка.

Стас закрыл глаза. Перед глазами всё равно стояла эта нога. Чужая. Пришитая к нему так же буднично и грубо, как рукав к старому пальто. Он пытался заставить себя думать о чём-то другом, но не мог. Чувствовал швы. Чувствовал, как ноет бедро. Чувствовал эту тяжесть, это мерзкое присутствие нового куска тела, и от одного этого хотелось выть.

Когда он снова открыл глаза, врача в помещении уже не было.

Дверь в дальнем углу была приоткрыта. Из коридора тянуло холодом. Лампа под потолком всё так же гудела, инструменты блестели, банки стояли на своих местах, а он лежал один, и впервые за всё это время понял одну простую вещь: дом его не убил. Дом его починил.

И от этой мысли ему стало хуже, чем от всего, что было до этого.

На то, чтобы слезть со стола, у него ушло, наверное, минут десять. Или полчаса. Здесь это было неважно. Время всё равно давно уже развалилось на куски и мерилось только чужими шагами, объявлениями, скрежетом уборщицы и тем, сколько боли он успевал выдержать между провалами в темноту.

Он сполз на пол, вцепился в край стола, встал, и новая нога тут же отозвалась так, будто ему в бедро вогнали раскалённый лом. Но выдержала. Не подломилась. Не отвалилась. Чужая ступня чуть неловко ступила на кафель, пальцы сжались, и это зрелище было до того омерзительным, что Стас едва не рухнул обратно.

— Ну давай, — сказал он себе хрипло. — Раз уж пришили, значит, ходить придётся.

В коридоре за дверью было пусто. Точнее, не пусто, а, как всегда в этом доме, там было всё сразу: кусок больничного прохода, потом лестничная площадка, потом дверь с матовым стеклом, потом длинный серый коридор, в котором могло быть что угодно дальше. Стас шёл медленно, держась за стену. Его шатало. На лбу выступил пот. В какой-то момент он наткнулся на пустую квартиру и зашёл внутрь просто потому, что не мог больше стоять на ногах.

Квартира была обычная. Кухня, стол, диван, бежевые обои, покрывало в цветочек. Он дошёл до комнаты, сел на пол у стены, потом сполз ниже, обнял руками колено здоровой ноги и долго просто сидел так, глядя перед собой.

Сначала не было ничего. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только тупая, выжженная пустота.

Потом память начала подбрасывать куски воспоминаний.

Кабинет на заводе. Лысая шея в золотой цепи. Фраза «по-хорошему». Бутылка на кухне. Открытое окно. Холодный воздух. Вестибюль. Консьерж за стеклом. Первая группа. Второй Стас за дверью. Аня, которая смотрела на него с интересом. Столовая. Компот. Её молчание. Котомка. Буфетчица. Тесак. Боль. А потом — они, все четверо, сидящие рядом с ним в столовой и решающие, как именно его оставить одного.

На этом месте его всё-таки скрутило. Не рвотой — рыданиями. Глухими, злыми, унизительными. Он уткнулся лбом в колено и долго сидел так, вцепившись пальцами в собственную штанину, пока слёзы не кончились сами. Потом начал биться затылком о стену. Не сильно. Просто ритмично, как будто хотел выбить из головы всё, что там накопилось. Раз. Ещё раз. Ещё. Пока изнутри не поднялась совсем другая мысль.

Хватит.

С этим лицом, с этим характером, с этой привычкой верить, ждать, надеяться и искать в людях хоть что-то нормальное он в этом доме просто не доживёт до следующего цикла уборщицы. Старый Стас уже умер. Сначала в кабинете начальника, потом на кухне у собственного окна, потом ещё раз в той столовой. И если он будет продолжать вести себя как раньше, дом добьёт его без всякого интереса.

Он сидел долго. Сколько именно, не знал. Понемногу успокоился. Вытер лицо. Поднял голову. Осмотрел квартиру уже иначе — как ресурс.

Он поднялся не сразу, но уже без истерики. Проверил комнату. Нашёл бинты в старом шкафу, что-то похожее на спирт, тетрадь, карандаш. Взял всё. На кухне нашёл и съел чёрствый хлеб почти без вкуса, выпил воды, сел за стол и впервые не просто пытался выжить, а начал думать, как именно здесь выживают.

И с этого момента всё изменилось.

Потом были циклы.

Сначала он считал их грубо. Первый проход уборщицы. Второй. Третий. Сколько между ними тишины? Где объявления начинаются раньше? В каких квартирах голос появляется почти сразу, а в каких можно пересидеть дольше? Где еда нормальная? Где лучше не трогать ничего? Где кухня переходит в больничный коридор? Где служебные зоны опаснее жилых? Где вестибюль показывается чаще? Где лифты врут?

Потом циклы превратились в годы. Или в то, что здесь вместо них.

Он встречал людей.

Одни появлялись в вестибюле и сразу ломались. Другие орали, бежали, пытались качать права, ругаться, стучать в двери, требовать объяснений. Такие умирали быстро. Третьи держались лучше: сбивались в группы, строили планы, спорили, пытались думать. Среди них были полезные, сильные, умные, смешные, подлые, жалкие, отчаянные. Одни уходили далеко. Другие исчезали между коридорами. Третьих приходилось бросать. Некоторых бросал он сам.

Иногда он помогал.

Не потому что стал добрым. Просто иногда это было выгодно. Новые люди приносили сведения. Кто-то видел что-то в другом секторе. Кто-то успел заметить службу, о которой раньше только шептались. Кто-то говорил про странный подъезд, где из квартир не выгоняли подолгу. Кто-то видел электрика у щитка, курьера с коробкой, пожарных в дальнем крыле, лифт, который однажды уехал не туда и вывез целую группу прямо к консьержу.

Однажды он заметил, что после прохода уборщицы напротив двери стояла уже другая дверь. С другим номером, с другой ручкой, с другой текстурой дерева. Потом увидел это снова. И ещё. Тогда он начал записывать. Он не знал, зачем именно. Просто бумага и отметки на ней вдруг давали ощущение, что дом можно хотя бы если не победить, то хотя бы попытаться понять.

Первый проход. Второй. Третий. Промежутки. Дверь была серая. Стала деревянная. Коридор был бетонный. Стал обшит панелями. После неё всё немного обновлялось, будто дом не убирали, а полностью переделывали по месту.

Он перестал ждать, что за ним кто-то вернётся.

Перестал думать об Олеге, Тамаре, Вадиме как о людях, которые остались «где-то там». Они стали одной из тех групп, что ушли дальше и не оглянулись. Иногда он ловил себя на мысли, как было бы смешно однажды снова увидеть их и посмотреть, кто из них теперь кого попросит помочь. Но за долгие циклы они так и не встретились. Может, умерли. Может, ходили где-то в другой части этой бесконечной дряни. Теперь это уже ничего не значило.

Об Ане он вспоминал реже, чем ожидал, и чаще, чем хотел.

Не каждый цикл. Не каждую неделю. Но иногда, когда у стола стояли два стакана или когда в очередной квартире находился компот в гранёной кружке, или когда кто-то из новых спрашивал: «А ты-то как сюда попал?» — в эти моменты он вспоминал её лицо в столовой. То, как она молчала. То, как потом звала его, когда вода уже трещала под током. И каждый раз понимал одну и ту же вещь: она предала его раньше, чем он предал её. А значит, счёт между ними этот дом закрыл правильно.

Так он и жил.

Не героем. Не царём этого места. Не частью служб. Просто человеком, который научился не лезть на свет раньше времени, не верить чужому тону, не привязываться к людям. Чужая нога со временем перестала казаться ему отдельной тварью. Боль оставалась, особенно когда пространство дёргалось сильнее обычного или когда приходилось много идти, но он уже знал, как ставить ступню, как переносить вес, когда делать паузу. Эта нога ничего ему не дала. Ни силы, ни чутья, ни власти. Просто дом однажды не добил его, а починил. Этого оказалось достаточно.

Сколько прошло циклов уборщицы, он давно перестал считать. Десятки. Может, сотни. Может, тысячи. Бумажек с отметками становилось всё больше. Некоторые он терял. Некоторые носил с собой, переписывал, сводил в новые схемы.

Однажды, после очередного длинного прохода, он вышел в помещение, похожее на старый вестибюль. Не тот самый первый, но что-то очень близкое. Почтовые ящики у стены. Будка под консьержа. Пол в серой плитке. Только стеклянные двери впереди были не закованы цепями, а просто стояли закрытые, как будто ждали правильного слова, после которого они откроются и выпустят.

Вестибюль не был пуст.

У будки сидели двое молодых парней. Один — худой, чуть резкий на лицо, в куртке, которую давно надо было выбросить, но пока ещё носили. Второй — поплотнее, с живыми, настороженными глазами, больше похожий на того, кто сперва лезет, потом думает. Они о чём-то спорили, но, услышав шаги, сразу обернулись.

— О, — сказал тот, что пошире. — А ты кто?

— Дядя, ты откуда вылез? — спросил второй.

Стас остановился в полумраке прохода и дал им себя рассмотреть.

Они были слишком оживлённые. Слишком безрассудные для этого дома. В голосах ещё не было той осторожной глухоты, которая появляется после нескольких хороших смертей рядом.

— Э-э-эй, ты кто такой вообще? — снова спросил первый. — Тоже как-то сюда попал?

Стас посмотрел на них, потом на будку, потом опять на них.

— Да, ребят, — сказал он спокойно. — Может быть, вы мне объясните, что это за место?

Худой переглянулся с товарищем.

— Да мы сами до конца не поняли, но я Макс, — сказал он. — А это Серый.

Серый скривился:

— Не «это», а «вот это Серый». И да, мужик, тебе, похоже, сильно не повезло.

Стас чуть кивнул, будто услышал это впервые.

— Возможно.

Макс хлопнул ладонью по краю скамейки.

— Ну чё, садись тогда. Обсудим. Мы тут как раз пытаемся понять, что за хрень вокруг творится.

Стас подошёл ближе и сел.

Будка молчала. Где-то далеко, очень далеко, будто из другого слоя дома, потянулся знакомый металлический скрежет.

Стас поднял глаза и только теперь позволил себе еле заметно усмехнуться.

— Ну давайте, — сказал он. — Рассказывайте, что уже поняли.

А где-то в других секторах этого дома, среди бесконечных лестниц, кухонь, подъездов, залитых коридоров и чужих дверей, Олег, Тамара и Вадим, если ещё были живы, продолжали своё движение по тому же самому лабиринту, который никого не прощал и никого не выпускал просто так. Но это уже была не история Стаса. Стас свою роль в этом доме понял. И теперь играл её без лишних слов.

КОНЕЦ.

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Сознание вернулось рывком.
Сначала пришла боль. Не просто сильная, а такая, от которой снова хочется провалиться в забытьё. Потом в нос ударил густой запах крови, мокрой ткани, столовской еды и чего-то мясного, тяжёлого, отвратительно тёплого. И только после этого Стас открыл глаза.

Потолок был тот же самый. Белый, в грязных разводах. Рядом кто-то тяжело дышал. Кто-то шуршал тряпками. Кто-то матерился сквозь зубы.

Стас дёрнулся, попытался подняться и сразу заорал.

— Тихо ты, блядь, тихо! — рявкнул рядом Олег и вжал его обратно в пол.

Стас захлебнулся воздухом, повернул голову и только тогда увидел, что лежит на чём-то жёстком, кое-как сдвинутом из столов, а его правая нога... нет, уже не нога... была замотана в несколько слоёв какими-то полотенцами, шторами, тряпками и кусками скатерти. Всё это насквозь пропиталось кровью.

Ниже бедра ничего не было.

Он смотрел туда несколько секунд, не моргая. Потом снова попробовал приподняться, и Олег вжал его в эту импровизированную лежанку ещё сильнее.

— Лежи, сука. Хочешь прямо сейчас тут же сдохнуть?

— Нога... — выдавил Стас. — Где...

Вадим стоял чуть поодаль и выглядел так, будто его самого только что из-под пресса вытащили. Серый, потухший, с пустым лицом.

— Нету, — сказал он.

Стас перевёл на него взгляд.

— Чего?

— Нету ноги, — повторил Вадим уже тише. — Мы тебе жгут наложили. Как смогли. Иначе бы ты уже весь вытек.

Стас уставился на него, потом на Тамару, потом на Аню, потом снова на свою культю. И только после этого до него дошло всё сразу. Буфетчица. Удар. Тесак. Кровь на полу. Его собственный ботинок, дёрнувшийся отдельно, как чужой.

Он снова дёрнулся, на этот раз не пытаясь подняться, а просто от чистого ужаса.

— Ты, сука, — выдохнул он, глядя на Вадима. — Из-за тебя. Всё из-за тебя...

Вадим сразу вскинулся.

— Да я-то тут при чём? Я что, знал, что оно вот так кончится?

— Ты жратву попёр! Ты её мне в сумку напихал!

— Да я всем хотел! Всем! Что ты сейчас на меня валишь?

— Потому что из-за тебя мне ногу отхерачили!

Олег резко сказал:

— Завалились оба.

— Нет, нифига не завалились! — сорвался Стас и попытался податься вперёд, но боль снова ударила так, что у него перед глазами пошли белые круги. — Это он виноват! Он, сука, полез! Он всё это начал!

Тамара сидела у стены, держась за больное колено двумя руками. Лицо у неё было злое, серое, уставшее.

— Да какая уже разница, кто начал, — устало сказала она. — Тебе ногу это не вернёт.

Стас уставился на неё.

— Ты сейчас серьёзно?

— А что ты хочешь услышать? — зло ответила она. — Что мы все виноваты? Ну да, виноваты. Дальше что?

Стас перевёл взгляд на Аню.

Она сидела ближе всех. По рукам и по свитеру было видно, что именно она больше остальных возилась с перевязкой. Запястья в крови, на щеке бурое пятно, волосы растрепались. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что она не выдержала его взгляда.

— Аня, — сказал он. — Скажи хоть ты.

Она подняла на него глаза.

— Что сказать?

— Что всё это из-за него. Что ты видела. Что он сам эту еду в сумку пихал. Что я её не просил.

Аня молчала секунды две, потом вытерла ладонь о край свитера.

— Я видела, — сказала она.

И всё.

Продолжения не было.

Вот тут Стасу стало по-настоящему холодно.

— И это всё? — спросил он тихо.

Аня не ответила.

Олег встал, подошёл к двери, прислушался и вернулся.

— Короче, так. Сидеть тут дальше нельзя.

Стас сразу понял, куда сейчас начнёт клонить Олег.

— Нет, не бросайте меня.

Олег даже не отвернулся.

— Можешь возмущаться и орать сколько угодно, но мы не сможем тебя нести с собой. К сожалению, ты стал балластом, а здесь выжить с таким грузом нереально.

— И остаться мы не можем. Мы хотим выбраться из этого места, — сказал Вадим уже глухо, без прежней наглости. — Нам всем тут кранты, если останемся.

— Завались, — бросил Стас, не сводя глаз с Олега.

В столовой стало тихо.

— Повтори, что ты сказал? Я теперь балласт, а эта хромающая курица нет? — выдохнул Стас.

— Ты всё понял, — сказал Олег. — В этом доме и целые еле ходят. А ты сейчас без ноги. Мы тебя на руках долго не унесём. Ни через лестницы, ни через коридоры, ни когда всё опять начнёт перестраивать дом. Мы просто поляжем все. А эта курица, как ты выразился, может двигаться самостоятельно и не нагружает группу.

— Поляжете, значит, поляжете, — сказал Стас. Голос у него сорвался, но он уже не пытался его удержать. — Значит, все вместе сдохнем. Ах да. Нет. Вы же, сука, жить хотите.

Тамара прикрыла глаза.

— Не начинай.

— Я не начинаю? Это я вас сюда притащил? Это я жратву в сумку напихал? Это я молчал и ни хрена не сделал, когда на меня пальцем ткнули и ножичком почикали?

— Мы тебе кровь остановили, — резко сказал Олег. — Уже хотя бы за это можешь сказать спасибо.

— Спасибо, блядь, огромное, — выдохнул Стас. — Сначала списали, потом перевязали. Прямо святые люди.

Вадим дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но только сплюнул в сторону и отвернулся.

Олег продолжил уже жёстче:

— Ты хочешь, чтобы я соврал? Что мы тебя понесём? Нет, не понесём. Хочешь, чтобы я пообещал, что сейчас посидим тут подольше и всё само решится? Нет, не решится. Мы тут задержались уже слишком долго. И если будем тянуть, вслед за буфетчицей сюда ещё кто-нибудь придёт. Тогда уже точно ляжем все. Это тебе надо?

Стас сжал зубы так, что свело челюсть.

— А что мне надо, тебя вообще не интересует.

— Ты прав, меня сейчас это не интересует, — сказал Олег.

И это было страшнее любого крика. Он не оправдывался. Не пытался выглядеть добрым. Просто отрезал, как по живому.

Стас опять повернулся к Ане.

— Ты тоже так думаешь?

Она сидела неподвижно, обеими руками держась за край стола.

— Я думаю, — сказала она тихо, — что если мы сейчас не выйдем, то всем будет конец.

— А мне, значит, нет?

Она не ответила.

Вот и всё.

Тамара тихо сказала:

— Тут еда есть. Вода есть. Ты не в коридоре лежишь. Если найдём ход обратно...

— Да не пизди, — перебил её Стас.

Тамара замолчала.

— Не пизди мне, — повторил он уже тише. — Вы не вернётесь. Вы сами это понимаете. Здесь через полчаса всё уже будет другое.

Никто не спорил.

Потому что он был прав.

И именно это молчание добило его сильнее, чем потеря ноги.

В этот момент из глубины служебной зоны донёсся какой-то шорох, потом звон, потом сиплый, хриплый голос, будто кто-то одновременно смеялся, кашлял и разговаривал сам с собой.

Все обернулись.

У бокового прохода, где начиналась кухня, мойки, тележки и какие-то подсобные двери, стоял мужик. Сначала Стас увидел только грязное тряпьё и бутылку в руке. Потом лицо. Заросшее, опухшее, серое, с безумными, слишком живыми глазами. Длинные грязные волосы, свалявшаяся борода, на плечах какие-то бесконечные слои курток, кофт, тряпок. В одной руке бутылка, в другой мятый чёрный пакет. От него даже на вид несло сыростью, помойкой и перегаром.

— Блядь, бомж, — выдохнул Вадим. — Всё. Валим отсюда, пока тут окончательно хаос не начался.

Стас не сразу понял, о чём он.

Бомжик, если это и правда был бомжик, стоял, покачиваясь, и смотрел на столовую с таким жадным, весёлым интересом, будто попал на бесплатное представление.

— О-о-о... — протянул он. — А чё тут у нас? А чё тут у нас так вкусно-то? Ой-ёй... да тут прям праздник.

Говорил он гораздо лучше всех тех, кого уже пришлось повстречать Стасу. Если бы не напряглись Вадим и Олег, Стас бы принял его за такого же попавшего не туда бедолагу.

Он сделал шаг в сторону моечной зоны, заглянул туда, потом в сторону полуоткрытой двери, за которой темнело что-то вроде техпомещения.

— Хлебушек был, супчик был, мясцо было... А теперь и кровушка. Ну красота. Ну сервис. Домик-то кормит, а?

Олег сразу подобрался.

— Не лезь туда.

Бомжик даже не посмотрел на него.

— А чё не лезь? Моё, не моё... тут всё общее. Дом большой. Всем хватит. Всем, всем, всем.

Он засмеялся сиплым, почти детским смехом и крутанул кран на большой мойке до упора.

Вода ударила сразу, сильно, с хрипом, как будто её давно держали под давлением. Бомжик шарахнулся в сторону, но вместо того чтобы отскочить, оживился ещё больше.

— О! Работает! Работает же!

— Да отойди ты! — рявкнул Вадим.

Но тот уже вцепился во второй вентиль. Потом дёрнул какой-то шланг, висящий на стене. Шланг сорвало, он ударил по кафелю, и вода пошла уже не струёй, а хлещущей плетью, заливая пол, ножки столов, тележки, всё подряд.

Тамара поднялась со стула.

— Ну зааачеем...

Аня тоже встала.

— Он сейчас всё зальёт.

— Уже заливает, — сказал Олег.

Но бомжик не останавливался. Наоборот, его как будто подзадорило. Он ржал, бормотал что-то себе под нос, ширкал по мокрому полу, зацепил плечом тележку, та пошла боком, врезалась в стену, звякнула, и в этот же момент бомжик полез к открытому железному шкафу у стены.

Только тогда Стас понял, что это не просто шкаф. Что-то вроде щитка или распределительного ящика. Крышка болталась открытой, внутри темнели коробки, провода, клеммы.

— Не трогай, — сказал Олег очень резко.

Но тот уже сунул туда бутылку, как рычаг, что-то ковырнул, дёрнул, захохотал и выломал изнутри какую-то пластину или крышку. Посыпались искры. Одна коробка сорвалась, ударилась о мокрую стену, бомжик отшатнулся, но вода уже шла по полу широкой грязной лужей.

Вот теперь стало по-настоящему плохо.

Стас лежал и смотрел на это как в кошмаре.

— Всё, — бросил Олег. — Пошли. Немедленно.

Вадим замер на секунду.

— А он?

Он кивнул на Стаса.

Олег посмотрел на того коротко, тяжело, будто уже всё сказал и повторять не собирался.

— Не заставляй меня повторять очевидные вещи ещё раз.

Тамара двинулась первой. Хромая, держась за стену, но двинулась. За ней пошёл Вадим. Олег уже был у двери. Только Аня осталась.

— Я сейчас, — сказала она быстро. — Идите. Я его догоню. Мне надо ему ещё сказать.

— Аня, — резко бросил Олег.

— Идите, я сказала.

Олег выругался, но спорить не стал. Времени уже не было. Он толкнул Вадима в плечо, махнул Тамаре, и они пошли в другой конец столовки, к выходу в коридор.

Аня опустилась рядом со Стасом на колени.

— Послушай меня.

Он смотрел на неё молча.

— Я не хотела, чтобы так вышло.

— Да ну?

— Заткнись и послушай. Бомж не всегда опасен, иногда... иногда он просто уходит, бывает, за ним приходят службы. У тебя есть шанс выжить. У тебя здесь еда. Вода. Ты не прямо посреди коридора лежишь. Может, если дом перестроится не сразу...

— Ты сейчас сама веришь в то, что несёшь?

Она осеклась.

Потом всё-таки сказала:

— Я хотела остаться.

— Нет, — ответил Стас. — Не хотела.

Аня открыла рот, но не успела ответить.

Где-то в глубине затопленной служебной зоны что-то громко треснуло.

Свет в столовой моргнул.

Раз.

Другой.

Бомжик, уже почти по щиколотку в воде, обернулся и вдруг совершенно по-детски захихикал:

— Ой... ой, сейчас мастер придёт. Сейчас чинить будет.

И в этот момент в проёме служебного коридора появилась фигура.

Сначала Стас увидел только каску и очки. Потом фигуру целиком. Высокий, обгорелый, в тяжёлом рабочем комбезе, будто насквозь пропитанном машинным маслом и гарью. Лицо под очками и каской почти отсутствовало, там будто уже не кожа была, а высохшая, обугленная маска, сквозь которую проступали кости. В руках он держал связки проводов, и по ним уже с сухим злым треском бегали искры.

Электрик.

Другого тут и быть не могло.

Вода дошла уже почти до середины зала. Электрик сделал первый шаг.

Сначала ничего не произошло.

Потом свет снова дёрнулся.

Затем по поверхности воды пошёл мелкий, нервный треск, как будто кто-то невидимый провёл по луже раскалённой проволокой.

Бомжик застыл.

Аня обернулась.

Стас тоже всё понял сразу.

— Бегом оттуда, — выдохнул он.

Но поздно.

Электрик сделал ещё шаг.

И вода ожила.

По всей залитой части пола сразу пошла дрожь, рябь, резкий бело-синий треск. Бомжа ударило первым. Его выгнуло так, что бутылка вылетела из руки, и он рухнул в воду.

Аню дёрнуло следом.

Она коротко вскрикнула, упала на ладони, попыталась отползти, но её снова ударило. Не насмерть. Не сразу. Просто так, что тело перестало слушаться.

— Стас!.. — кое-как сказала она.

У него действительно был шанс помочь ей.

Она была совсем рядом. Если бы он дотянулся, вцепился, рванул на себя по сухому краю... Может быть. Может быть, успел бы. Может быть, затащил бы её на стол или хотя бы ближе к себе.

Но между ними уже была вода. И он это видел.

Видел, как по ней идёт треск. Как подрагивает ложка у ножки стола. Как дёргается тело бомжика. Как электрик идёт дальше, не глядя на людей вообще, будто они не люди, а просто часть интерьера.

А ещё он видел Аню.

Её лицо. Её глаза.

— Стас... — сказала она ещё тише.

Он не двинулся.

Он мог бы... мог бы помочь, чуть-чуть податься вперёд, протянуть руку.

Но не стал.

В этот момент он понял, что всё. Что тот человек, который выпрыгнул из окна, разбился там где-то далеко. А этот, лежащий в крови на полу, очень хочет выжить. Даже вот так. Даже ценой чужой жизни.

Электрик сделал ещё шаг.

Аню дёрнуло в третий раз. Тело коротко выгнулось, пальцы сжались, потом разжались. И всё.

Стас смотрел на неё ещё секунду. Потом до него наконец дошло, что он лежит слишком близко к воде, кровь течёт, пол мокрый, свет над головой почти не держится, а в ушах стоит один сплошной треск.

Комната качнулась.

Краем зрения он ещё увидел, как электрик проходит мимо полуживого бомжа, как будто того вообще нет. Как вода продолжает растекаться по полу. Как где-то в коридоре, уже далеко, кричат Вадим и Тамара.

Потом снова пришло забвение.

Продолжение в пути...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Олег держал жетон в пальцах и смотрел на раздачу: пять человек, пять подносов, еда, короткая передышка, после которой можно будет двигаться дальше. Но за стеклом никто не появлялся. На металлических лотках стояли суп, каша, котлеты, салаты, хлеб, компот в гранёных стаканах, и от этого зрелища голод только сильнее бил в голову.

Первым не выдержал Вадим.

— Ну и сколько мы ещё будем тут пялиться? Тут либо самообслуживание, либо над нами уже откровенно издеваются.

Олег не ответил. Подошёл к стойке, положил жетон на металлическую полку, потом ещё один. Подождал.

Ничего.

Только вытяжка гудела где-то в глубине кухни.

Тамара зло выдохнула, глядя на еду:

— Или берём и едим, или пошли отсюда. У меня уже от одного запаха голова кружится.

Олег ещё секунду смотрел на раздачу, потом сказал:

— Берём аккуратно. По одному заходу. Без суеты. Если что-то пойдёт не так, всё сразу бросаем и отходим.

— Во, — сказал Вадим. — Вот это уже нормальный разговор.

Они подошли к стойке.

Сначала Олег. Потом Аня. Потом Тамара. Потом Стас. Последним Вадим.

Подносы были самые обычные, столовские. Тарелки тоже. Суп, второе с гарниром, салат, хлеб, компот. Всё было до обидного нормальным. Как будто они стояли не в этом доме, а в заводской столовой или в санатории, куда всех занесло по ошибке.

Сели за стол.

Первые несколько минут все были заняты одним и тем же: сосредоточенно ели. После бесконечных лестниц, чужих квартир, нервов и той двери, за которой остался первый Стас, горячий суп и котлеты с гарниром выглядели почти как издевательство. Слишком хорошо. Слишком вовремя.

Тамара доела суп первой, отодвинула тарелку и взялась за второе.

— Всё, — сказала она с полным ртом. — Если сейчас выяснится, что это всего лишь сон, я очень сильно обижусь.

Вадим не поднимал головы от подноса.

— Я тебе больше скажу. Если в аду кормят вот так, я начинаю пересматривать взгляды на загробную жизнь.

— Ты сначала дожуй, философ, — буркнул Олег.

Но даже он сейчас звучал не так жёстко, как обычно. Ел он всё равно настороженно, время от времени поглядывал на дверь, на раздачу, на тёмный проём кухни за стеклом, но ел.

Стас доел суп, вытер хлебом остатки со дна тарелки, потом спокойно взялся за второе и только тогда понял, насколько его отпустило. Не то чтобы стало хорошо. Просто внутри впервые за долгое время появилось нормальное человеческое ощущение сытости. Желудок успокоился. В голове прояснилось. Руки перестали дрожать. Он уже почти забыл, как это вообще бывает, когда сидишь за столом и ешь, а не думаешь, где спрятаться и успеешь ли добежать до следующей двери.

Аня смотрела на него через стол.

— Ну что, инженер, — спросила она, когда он взял компот, — теперь, может, расскажешь, как ты сюда попал на самом деле?

Стас поднял глаза.

— А я разве не рассказывал?

— Нет. Ты рассказывал так, чтобы мы отстали. Это не одно и то же.

Вадим тихо хмыкнул.

— Во. Я же говорил: Аня чует, когда человек недоговаривает.

— Тебя, я смотрю, вообще никто не спрашивал, как ты сюда попал, — спокойно сказал Стас.

Тамара поддержала:

— Не лезь. Пусть парень скажет.

Олег ничего не сказал. Только коротко глянул на Стаса и продолжил есть.

Стас повертел в пальцах стакан с компотом, посмотрел в тёмную жидкость, будто там можно было найти нормальную формулировку, и усмехнулся без радости.

— Да что тут рассказывать... Меня с работы попросили. Очень вежливо. По всем правилам. С улыбками, с бумажками, с хорошими словами. Так, что сразу понятно: пошёл на хер, только культурно.

Тамара перестала жевать.

— Долго там работал, да?

— Плюс-минус столько не живут.

— Похоже, очень долго, — сказал Олег.

Вадим на этот раз не схохмил. Только посмотрел внимательнее.

Аня спросила тише:

— И что потом?

Стас пожал плечом.

— А что потом. Домой пришёл. Накидался. Посидел. Подумал. Понял, что работы нет, семьи нет, детей нет, друзей тоже как-то не случилось, если честно. И очень быстро стало ясно, что дальше я, похоже, никому особенно не нужен.

Он сделал глоток компота.

— Ну и вышел я в окно.

За столом стало тихо.

Тамара опустила вилку. Вадим откинулся на спинку стула. Даже Олег перестал смотреть по сторонам и уставился в стол.

Аня не отвела глаз.

Стас кивнул и продолжил:

— Я тогда был уверен, что внизу асфальт, а не портал хрен пойми куда. В итоге я оказался в этом проклятом вестибюле.

Тамара шумно выдохнула.

— Ну мать твою... Изобретательно ты, конечно, к нам попал.

— Я же говорю, — сказал Стас. — С размахом.

Вадим провёл ладонью по подбородку.

— Ладно. Тогда беру свои слова назад. Для человека, который после такого ещё и тут не сдох в первый час, ты держишься нормально.

— Смотри-ка, — сказала Тамара. — У Вадика даже что-то похожее на сочувствие появилось.

— Не начинай, я просто сытый и довольный, — буркнул тот.

Аня всё это время не сводила с него глаз.

— А в окно ты вышел потому, что правда хотел всё закончить? Или потому, что был пьяный и злой?

Стас задумался.

— Сначала потому, что был пьяный и злой. А потом уже потому, что решил: ну и ладно.

Она кивнула, будто услышала именно то, что хотела.

Тамара доела второе и вытерла тарелку хлебом.

— А я тебе скажу так. Если после такого тебя сюда занесло, значит, не всё ты там наверху ещё отжил.

— Ты как-то неправильно утешаешь, — сказал Вадим.

— Заткнись.

— Уже.

Олег допил компот, поставил стакан и сказал:

— Ладно. Доели, выдохнули, ещё пару минут сидим и двигаем дальше.

И вот именно в этот момент Вадим, глядя на лотки за стеклом, сказал:

— А у меня, господа хорошие, появляется стратегическое предложение.

Тамара усмехнулась и откинулась на спинку стула.

— Смотри-ка. На сытый желудок у него даже интеллект просыпается.

— Не просто интеллект, — важно поправил её Вадим. — А зачатки дальновидности.

— Не пугай нас такими словами, — сказала Аня уже без напряжения, с улыбкой.

Даже Олег не одёрнул его сразу, только спросил:

— Ну и что ты придумал, стратег?

Вадим развёл руками, будто говорил о самой очевидной вещи на свете.

— А то. Мы сейчас встанем, уйдём, и через какое-то время опять начнём искать, где бы перекусить. А тут еды как на роту. Так почему бы не взять с собой? Хлеба, котлет, ещё чего-нибудь. Не мешками, конечно. Так, впрок. Чисто по-человечески.

Тамара кивнула почти сразу.

— Вообще-то мысль здравая.

— Да я сам в шоке, — сказал Вадим. — Но иногда и у меня бывают просветления.

Олег хмыкнул.

— Надо же. Прямо на глазах эволюционируешь.

— А ты всё смеялся.

Стас тоже невольно усмехнулся. После еды, после компота, после этого короткого человеческого разговора идея и правда не казалась дикой. Наоборот, вполне нормальная мысль. Даже слишком нормальная для такого места.

Аня покрутила в пальцах пустой стакан.

— Ну, если без фанатизма...

— Вот, — тут же подхватил Вадим. — Я ровно об этом. Без фанатизма. Не телегу же мы отсюда увозим.

Олег ещё секунду подумал, потом махнул рукой.

— Ладно. Быстро. Взяли и пошли. Без выбора: “а это вкуснее, а это пожирнее”.

— Слышали? — Вадим победно посмотрел на остальных. — Между прочим, официальное одобрение.

— Не зазнавайся, — сказала Тамара. — Тебе до нормального человека ещё ползти и ползти.

— Ничего. Главное, что направление верное.

Он первым вскочил из-за стола и двинулся к раздаче. Олег тоже встал, но скорее по привычке, чтобы проконтролировать процесс. Тамара поднялась следом, морщась от боли в ноге, но настроение у неё стало заметно лучше. Аня тоже пошла уже без той скованности, что была раньше. Даже Стас почувствовал, как легко стало двигаться после еды.

Вадим работал быстро. Взял несколько кусков хлеба, завернул их в салфетки, потом потянулся к котлетам.

— Стас, давай сумку.

— Зачем? — спросил тот скорее машинально.

— Ну не в руках же тащить. Давай сюда. Сейчас по-быстрому закинем и всё.

Он молча протянул котомку.

— Вот. Совсем другое дело, — сказал Вадим.

И начал складывать туда еду с той деловитой, немного наглой уверенностью, с какой человек собирает остатки со стола после хорошего обеда. Хлеб. Котлеты. Яблоки. Потом заметил на краю стойки куски запеканки и ткнул пальцем в сторону Тамары:

— Будешь?

— Буду, — сразу сказала она.

— Я даже не сомневался.

Он сунул в котомку и запеканку.

Олег уже подходил к нему вплотную.

— Всё. Хватит. Закрывай и валим.

— Да всё уже, всё.

Вадим дёрнул молнию, сунул котомку Стасу в руку и хлопнул его по плечу.

— На, летописец. Теперь ты у нас ещё и завхоз.

Стас машинально взял сумку. Тамара уже двинулась к двери, Олег за ней. Аня подняла со стула куртку. Они действительно уже собрались уходить: сытые, расслабленные, чуть размякшие после еды.

И именно в этот момент в глубине кухни что-то тяжело стукнуло.

Один раз.

Все остановились.

Потом ещё раз. Уже ближе.

Звук был глухой. Не шаги в привычном смысле. Что-то тяжёлое двигалось по кафелю без спешки.

Олег повернул голову первым. Затем повернулись и остальные.

Улыбки исчезли сразу.

Из кухонного проёма вышла тётка, огромная, тяжёлая, будто собранная из жира, пара и мяса. Серый фартук, весь в бурых пятнах. Сетка на голове. Лицо расплывшееся, как будто его когда-то обварили паром и оставили в этом виде. В одной руке металлический лоток с тёмными мясными обрезками. В другой широкий тесак, не поднятый для угрозы, а просто зажатый так же привычно, как другие держат половник. Кажется, это была буфетчица.

Она остановилась и посмотрела сразу на котомку в руке Стаса.

Потом сказала своим низким, будто порванным изнутри голосом:

— Вы…нос... прод…ук..ци…и... запр…ещ…ён.

В этот момент всё встало на место. Всем стало ясно, что дом всё это время не был добрым. Просто выжидал, пока они сами сделают удобную ошибку.

Вадим первым дёрнулся.

— Так, спокойно. Мы сейчас...

Но договорить он не успел.

Буфетчица подняла палец, указала на котомку, потом на дверь, к которой они шли.

— Нар…уше... ние... зафи…кс…и... ров…ано.

Олег рванул к двери. Дёрнул ручку.

Заперто.

Сразу кинулся ко второй. Та тоже не поддалась.

— Блядь.

Тамара застыла, опираясь рукой о стол.

Вадим уже не выглядел ни сытым, ни весёлым.

Аня перевела взгляд с буфетчицы на сумку в руке Стаса, потом на самого Стаса.

Буфетчица снова подняла палец. Обвела им их пятерых. И загнула один.

— На…р…уше... ние н…орм…ы. Ур…ег…ули... ров…ание.

В столовой стало очень тихо.

Буфетчица указала на котомку ещё раз.

Потом на Стаса.

И только после этого Стас медленно повернулся к Вадиму.

— Ты, сука.

Вадим дёрнулся к нему.

— Да я же не специально. Кто ж знал, что оно вот так...

— Так у тебя всё через жопу. Олег по сто раз тебе говорил не лезть, не импровизировать, — сказал Стас.

И вот здесь стало по-настоящему мерзко. От того, что они все согласились с предложением Вадима, и потому, что никто не начал спорить с буфетчицей. Никто не кинулся объяснять, что еду пихал Вадим. Никто не стал доказывать, что Стас просто держал сумку. Не потому, что не понимали. Наоборот. Все всё поняли слишком хорошо.

И именно это молчание сказало больше любых слов.

Олег быстро посмотрел на Тамару с её больной ногой. На Вадима. На Аню. Потом на Стаса.

Тамара отвела глаза первой.

Вадим тяжело сглотнул и опустил голову.

Стас повернулся к Ане и понял, что всё кончено. Она не хотела, чтобы его приносили в жертву. Но и выступить против команды, против тех, с кем она уже слишком долго, не решилась. В её глазах было не предательство. Она просто смирилась с выбором.

— Ну конечно, — сказал он тихо.

— Нет, — сразу выдохнула Аня, но это “нет” уже ничего не меняло.

Олег шагнул к нему.

— Никто никого не сдаёт.

— Да что ты? — Стас усмехнулся. — У тебя на лице всё уже написано.

— Я думаю, как вытащить всех.

— Всех? — переспросил Стас. — Хорошее слово. Особенно после того, как одного уже оставили.

— Сейчас не время, — зло сказала Тамара.

— А когда? Когда меня уже тут на фарш пустят?

Вадим, кажется, только теперь до конца понял, куда всё повернуло.

— Эй. Стоп. Вы чего? Я не про это думал. Я просто хотел еды набрать.

— Вот именно, — сказал Стас, не глядя на него. — Ты просто всегда чего-то хочешь.

Буфетчица снова постучала ногтем по стеклу.

Тук.

Тук.

Тук.

— Уре…гули... ров…ание. Добро... вольное. Или... принуди... тельное.

— Да завались ты! — заорал Вадим и схватил первый попавшийся поднос.

Олег дёрнулся к нему.

— Не смей!

Но было поздно.

Вадим швырнул поднос в буфетчицу. Попал в плечо. Поднос отскочил, загремел по полу, а она только чуть качнулась. Так качается огромный шкаф, если его толкнули.

Потом двинулась.

Не быстро. Но и не так, как должен двигаться человек с таким телом. Слишком точно. Без суеты. Просто пошла исполнять то, что уже решила.

Тесак в её руке поднялся легко.

— Олег, останови ее! — крикнула Аня.

Буфетчица шла не к Вадиму, не к тому, кто бросил поднос, не к Олегу и не к Тамаре. Она шла к Стасу. Для такого грузного тела двигалась она слишком быстро. Не стремительно, не по-звериному, а как будто между ней и целью просто не существовало пространства.

Стас дёрнулся в сторону, но поздно.

Ржавый, зазубренный тесак рубанул выше колена. Лезвие вошло в плоть и кость с такой лёгкостью, что в первый миг Стас даже не понял, что произошло. Только через мгновение мир вспыхнул белым, и следом пришла боль. Дикая, невозможная, выжигающая всё остальное.

Он рухнул на пол, уже крича, и увидел, как быстро темнеет штанина, как неестественно дёрнулась отлетевшая нога, как кровь расползается по кафелю густой тёмной лужей.

Буфетчица отступила на шаг. Не торопясь, наклонилась, подняла отсечённую конечность так же буднично, как поднимают с пола уронённый поднос, прижала тесак к груди и низким, поломанным голосом сказала:

— О…пл…ата... прин…я…та.

После этих слов Стасу стало по-настоящему дурно. Потолок качнулся, лица поплыли, крики рядом будто затихли. Он ещё успел заметить, что буфетчица уже разворачивается и уходит обратно на кухню, унося с собой его ногу как законно полученную плату, а потом всё перед глазами резко потемнело.

Продолжение следует...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Они ушли от той квартиры.

Олег шёл первым. Вадим сразу за ним. Тамара хромала, но шла и помалкивала, внутренне опасаясь, что и её могут оставить, если снова возникнет опасность. Аня держалась рядом со Стасом. Сам Стас всё ещё не мог выкинуть из головы последние слова Станислава: «Не бросайте, суки». Эти слова звучали у него в голове ещё долго.

Лестница тянулась вверх, потом вниз, потом шли коридоры, потом снова лестницы, двери квартир, просторные холлы. На одном пролёте стены были зелёные, с облупившейся краской, как в старой общаге. Через пару поворотов уже тянулись белые двери с новыми ручками. Потом снова шёл серый бетон, жёлтый свет, почтовые ящики у стены, которых здесь как будто и быть не должно.

Стас поймал себя на том, что уже не пытается понять это место. Он просто шёл, смотрел под ноги, на двери, на Олега, на спину Вадима и всё время слышал в голове одно и то же: «Не бросайте, суки».

Тамара остановилась на площадке и с шумом выдохнула.

— Всё. Или пытаемся открыть дверь, или я тут сейчас театрально начну умирать.

Олег оглянулся.

— Ещё минуту.

— Да пошёл ты со своей минутой, — беззлобно, но устало сказала она. — У меня колено сейчас отвалится к чёртовой матери.

Вадим хотел что-то вставить, но не стал. Только глянул вниз по лестнице и коротко сплюнул в сторону.

Олег подошёл к двери на площадке, дёрнул ручку. Закрыто. Следующая тоже. Третья открылась.

— Заходим, — сказал он.

Квартира была маленькая: комната, кухня, узкий коридор. На кухне стояли кастрюля, банка с крупой и кружка с ложкой. На подоконнике лежала пачка сигарет. На спинке стула висел халат. Всё выглядело так, будто хозяева вышли буквально перед их приходом и вот-вот вернутся.

Олег быстро прошёл по комнатам, заглянул в санузел, потом кивнул.

— Отдыхаем, пока есть возможность.

Тамара села сразу.

— Ой, родненький, я тебя сейчас даже почти люблю.

— Не начинай, — сказал Олег.

— Ну это ты из нас сегодня решил сделать марафонцев.

Вадим прошёл на кухню, посмотрел на подоконник, взял пачку сигарет, повертел в пальцах и положил обратно.

— Смотри-ка. Учусь.

— Поздно. Горбатого только могила исправит, — бросил Олег.

Стас сел к стене и только сейчас понял, как у него гудят ноги. Аня молча налила ему воды и поставила кружку рядом.

— Пей.

— Спасибо.

Она села рядом. Не близко, но и не на другом конце кухни.

Несколько секунд все молчали. Потом Вадим всё-таки не выдержал:

— Слушай, Олег, а какие у нас планы на ближайшее будущее? Вроде жрать уже хочется, и, как назло, ни одного общепита поблизости.

Олег стоял у окна и смотрел в щель между шторой и рамой.

— А что ты хочешь сейчас услышать?

— Да я и не знаю. Записи, которые делал наш умник, к сожалению, канули в Лету, а больше никто не записывал, как и когда меняется дом.

Олег повернулся.

— Да, это наш косяк. Значит, возложим это ответственное занятие на нашего живого товарища. Он вроде тоже не глупый.

Стас скривился, а Вадим тут же подхватил идею:

— Да, мысль хорошая. Хоть какой-то толк от него будет. Но меня другое напрягает. Вот сидел человек, ходил, бродил с нами, бумажки свои чертил, а через пять минут его уже как будто и не было. И забавно, что произошло это только после того, как появился наш новый друг.

Аня сразу вскинулась:

— Ты думаешь, что бедолага пропал из-за того, что Стас появился?

— Я думаю, — огрызнулся Вадим, — что дом не захотел, чтобы наша группа увеличилась. Смотри, как странно заело дверь, что даже трое мужиков её выломать не смогли.

Стас долго смотрел на него. Потом сказал:

— А вам не кажется, что, если бы мы её сломали, то могли бы нарушить какое-то правило? Ну, например, вандализм. Чем не нарушение?

В кухне стало тихо.

Вадим посмотрел на него, потом коротко кивнул.

— Возможно, ты и прав. И как бы мне ни было жалко профессора, думаю, хорошо, что мы не сломали эту долбаную дверь.

Стас отвернулся. Хотелось сказать что-то ещё, но ничего не приходило в голову. Он знал этих людей всего ничего, а ощущение было такое, будто провёл с ними уже очень много времени, несмотря на случившееся.

Тишину прервала Аня. Голос у неё был спокойный:

— Хватит рефлексировать. Лучше дальше думать, как быть, что делать и как не получить за это очередной подарок в виде неугомонных служб дома.

Вадим сразу ухватился за это:

— Правильно. Чего сидеть с грустными мордами? Давайте умные речи толкать. Кто первый?

— Прям вдохновляющая речь, — буркнул Олег.

Стас пил воду и молчал. Потом всё-таки спросил:

— А у вас часто так?

— Как? — посмотрел на него Олег.

— Ну... люди исчезают.

Олег пожал плечами.

— Достаточно, чтобы запомнить. Недостаточно, чтобы привыкнуть.

Вадим тихо усмехнулся.

— О, смотри-ка. А ты, инженер, всё-таки любопытный. Я всё ждал, когда же ты начнёшь спрашивать про это место.

Стас поднял на него глаза.

— А ты умеешь иногда отвечать как нормальный человек?

— Через раз. Не чаще.

Тамара фыркнула. Даже Олег чуть усмехнулся.

И только после этого кухня наконец стала похожа не на поминки, а на передышку.

Аня повернулась к Стасу.

— А ты как долго работал инженером?

— Лет пятнадцать. Может, больше.

— И всё в одной лаборатории?

— Не совсем. Я был и жнец, и жрец, и на дуде игрец. Скажем так: могу с гордостью сказать, что, если бы не я, завод прекратил бы своё существование намного раньше.

— Жалко мне тебя, — сказала она просто.

Он посмотрел на неё.

— Что именно?

— Жалко, что сливают профессионалов вроде тебя.

Стас какое-то время молчал. Потом сказал:

— Да, ты права. Грустно и обидно. До того, что даже жить не хочется.

— Знакомое чувство, — тихо сказала Тамара.

Олег на неё посмотрел, но промолчал.

Аня спросила:

— А как же жена, дети?

— Увы. Отношения были, но дальше шоколадно-букетного периода ничего не двигалось.

— Странно. Парень ты вроде видный. Наверное, на шоколаде и букетах разорялся, — улыбнулась Аня.

— Да, было и такое. На заводе я был знатным красавцем, — так же улыбнувшись, ответил Стас.

Она кивнула, хотела было ещё что-то сказать, но снаружи, за дверью квартиры, что-то коротко проскрежетало.

Все сразу замолчали.

Олег поднялся первым и показал рукой: тихо.

Скрежет повторился уже дальше по коридору. Медленный, ровный, будто кто-то тяжёлый тянул по полу мокрую тряпку или железо.

Стас сжал кружку крепче. Уборщица.

Олег подошёл к двери, прислушался, подождал, пока звук уйдёт дальше, и только после этого выдохнул:

— Ещё минуты три есть. Потом двигаем.

— Есть хочется. Давайте уже скорее пойдём, может, встретим чего-нибудь, — сказала Тамара.

— Да, тётя Тамара, я с вами полностью согласен. Только вот есть мне хотелось ещё тогда, когда Стасик жив был, а сейчас я уже жрать хочу, — отозвался Вадим.

Стас поставил кружку на стол и спросил:

— А если в квартире просто сидеть тихо? Ну не шуметь, не трогать ничего, вообще никак не отсвечивать?

— Всё равно нас оповестят, что пора бы и меру знать, и укажут на выход, — ответил Олег. — Они не на шум приходят. Они приходят на сам факт присутствия в квартире. Есть мнение, что нас считают незаконными постояльцами.

— В каждой квартире?

— Да. Везде одно и то же.

— И долго так можно бегать?

Олег посмотрел на него.

— Пока не сдохнешь.

Вадим усмехнулся, но без злобы.

— Не обижайся. Тут у всех сначала один и тот же набор тупых надежд: «А может, если тихо», «а может, если аккуратно», «а может, если вот здесь». Нет. Если дом решил, что ты лишний или что ты что-то нарушил, он тебе это сообщит.

Аня поднялась.

— Пошли. А то сейчас опять досидимся.

Они вышли обратно в коридор. Стас сразу посмотрел на стену слева и понял, что она была другой. Не вся. Только кусок у двери. Когда заходили, там висел пустой крючок и было пятно на обоях. Сейчас висела детская картинка в дешёвой пластиковой рамке.

Они пошли быстрее. Теперь уже без разговоров. Коридор тянулся, изгибался, и Стас почти физически чувствовал, как дом продолжает понемногу меняться.

Но теперь его окружали пусть и не друзья, но товарищи по несчастью, и все странности пугали уже меньше. Правда, воспоминание о том, что они оставили человека, скорее всего, на верную смерть, где-то глубоко внутри не давало ему довериться им полностью.

Олег держал темп, почти не оборачиваясь. Только иногда на секунду притормаживал у очередной развилки, быстро оглядывал проход, дёргал дверь и шёл дальше, если та не открывалась. Вадим держался за ним, сунув руки в карманы. Тамара берегла ногу, насколько это вообще было возможно, и от этого злилась ещё больше. Аня шла рядом со Стасом. Сам Стас уже неосознанно ловил каждый её шаг краем глаза.

Дом опять мешал всё без всякого стыда, как шулер тасует колоду, давно уже не делая вид, что играет честно. За коридором с облезлыми жёлтыми обоями вдруг открывался холл с мягкими креслами и круглым столиком, который вполне мог стоять в приёмной какого-нибудь скучного санатория. За ним снова шла лестница, потом кусок подъезда с серо-зелёной краской на стенах, потом длинный проход с одинаковыми белыми дверями, слишком новыми и аккуратными на фоне всего остального. На стене висела табличка с номером этажа, но цифру на ней кто-то когда-то закрасил. Дальше попался пожарный щит, за стеклом аккуратно лежал рукав, и Стас задержал на нём взгляд чуть дольше, чем следовало.

Аня тут же это заметила.

— Не зависай, топай давай, — сказала она, слегка подтолкнув его, и по-доброму улыбнулась.

— Да не зависаю я. Просто смотрю по сторонам. Может, замечу что-то полезное. Меня же всё-таки в летописцы назначили.

— Ну-ну.

Он хотел ещё что-то добавить, но не стал. Смысла не было. Она была права.

Через несколько минут Тамара сдалась. На очередной площадке остановилась, вцепилась в перила и выдохнула так, будто сейчас собиралась предъявить претензию сразу всем.

— Всё. Или мы через минуту находим еду и садимся жрать, или я прямо здесь начну отгрызать Вадиму ногу. И, может, впервые в жизни от него будет реальная польза.

— Ты сначала догони, — буркнул Вадим.

Голос у него прозвучал без привычной живости и наглости.

— Я тебя и сидя догоню, — пообещала Тамара.

Олег тем временем уже дёргал очередную дверь. Закрыто. Следующая тоже. Он коротко выругался и пошёл дальше.

— Вот что мне особенно нравится в этом месте, — сказал Вадим. — Никакой стабильности. Ни тебе нормальной еды, ни отдыха, ни уверенности в завтрашнем дне. Мечта, а не недвижимость.

— Вадим, ну помолчи ты хоть немного, — сказал Олег, не оборачиваясь. — Раз у тебя ещё есть силы языком шевелить.

— А на что ещё их тратить? На оптимизм и веру в светлое будущее?

Стас в этот момент поймал очень простую и очень неприятную мысль: он тоже жутко голоден. Голод уже не сидел где-то на заднем плане. Он полез в голову. Сначала было просто пусто в животе. Потом стало мерзко. Потом всё тело сделалось каким-то лёгким, ватным и одновременно раздражительным, а теперь он всё чаще смотрел не на проходы, не на двери и даже не на лица, а на любую мелочь, которая хоть как-то могла означать кухню, чайник, еду, плиту, кастрюлю, хлеб. Судя по тому, как мрачно молчали остальные, не он один.

На следующем пролёте наконец открылась квартира. Олег заглянул внутрь, сразу прошёл на кухню, вернулся и кивнул:

— Минут на пять.

Тамара вошла первой и почти рухнула на стул.

Квартира была пустая, но кухня жила своей отдельной, неправильной жизнью. На столе лежала буханка хлеба в целлофане. Рядом стояла банка с солью. В раковине мокла ложка. На плите остывала кастрюля. И от кастрюли шёл слабый, но совершенно настоящий запах чего-то съедобного. Не то супа, не то варёной картошки с лаврушкой. Запах был таким домашним, что от него становилось почти больно.

Вадим подошёл к плите первым.

— Ну и что, мне опять смотреть и облизываться?

— Руки убрал, — сразу сказал Олег.

— Да почему сразу убрал? Тут же жратва.

— Потому что ты не знаешь, чья она и что будет, если начнёшь жрать без спроса.

— У кого спросить, Олег? У мёртвых хозяев? У домкома? У нашего любимого консьержа?

— У головы своей спроси. Если она у тебя ещё работает.

Вадим раздражённо приподнял крышку кастрюли, но внутрь всё-таки не полез. Только вдохнул запах, выругался себе под нос и отошёл.

Стас стоял у косяка и смотрел на хлеб. Обычная буханка. Неровный край пакета. Скрутка. Всё такое простое, такое тупо человеческое, что ему захотелось немедленно схватить нож, отрезать ломоть и сожрать прямо так, не запивая. Он даже пальцы поджал, чтобы не потянуться.

Аня это заметила.

— Тоже голодный?

Он коротко усмехнулся.

— А по мне не видно?

— Видно. По всем видно.

Она сказала это спокойно, без жалости, просто как факт. Потом повернулась к Олегу:

— Слушай, так не пойдёт. Мы уже выжаты. Тамара еле идёт, Вадим кидается на людей, Стас уже хлеб глазами ест. Если сейчас не найти место, где можно нормально поесть, нас дальше просто начнёт клинить.

— А я уже начал, — мрачно сообщил Вадим. — Просто вы пока не понимаете масштаб бедствия.

Олег молчал. Стоял у окна, смотрел в щель между шторой и рамой, и Стас уже успел понять, что молчание у него часто значит не обиду и не упрямство. Он просто перебирает варианты и пытается понять, какой из них прикончит всех не сразу.

Стас всё-таки решил влезть:

— А столовка? Или буфет? Или что тут вместо этого. Да хотя бы общая кухня, как в общагах. В любом таком клоповнике должно быть место, где жратву держат.

Олег посмотрел на него.

— Там тоже есть свои службы и свои правила. Риск никто не отменял.

— А если здесь мы сдохнем от усталости и голода, это сильно лучше?

Вадим сразу оживился.

— Во. Вот наконец человек начал мыслить как надо. Я ещё час назад говорил, что надо искать общепит.

— Ты час назад ныл, — поправил его Олег.

— Одно другому не мешает.

Стас оттолкнулся от стены.

— Ну здесь же есть что-то вроде пищеблока. Дом большой. Здесь куча квартир, коридоров, служб. Должно же быть место, где эта система кормит тех, кто тут живёт. Или тех, кто должен тут жить. Вы же столько времени здесь ходите. Неужели за всё это время ни разу нормально не питались?

Олег перевёл взгляд на него.

— Конечно, питались. И ты прав, тут встречаются столовки, буфеты и даже рестораны. Но мы не понимаем, бесплатно ли это или когда-нибудь нам предъявят счёт.

— Я не говорю, что это безопасно. Я говорю, что это логично. В квартирах еда есть, но она случайная и, возможно, чужая. Если мы её съедим, это может быть воровством. Где-то пусто, где-то хлеб, где-то кастрюля. А общепит всё-таки есть общепит.

Вадим почесал щёку.

— Слушай, а инженер-то наш местами и правда полезный.

— Помолчи, — сказал Олег, но уже не так жёстко.

Аня села на край стола, скрестила руки на груди.

— Логика есть. Вопрос в другом: как туда попасть. К сожалению, такие места появляются не по нашему желанию.

— А вдруг по желанию? — зло сказала Тамара. — А раз мы до сих пор не увидели нужную нам столовку, значит, не все желают нормально пожрать. Мне, например, сейчас хоть чёрт с половником, если у него будет суп и он не начнёт жрать меня раньше, чем я доем.

— Не загадывай, — тихо сказал Вадим. — Как бы твои фантазии не стали реальностью.

Тамара посмотрела на него так, что он сразу замолчал.

Олег наконец отошёл от окна.

— Ладно. Значит, так. Идея неплохая. Идти наугад по квартирам дальше смысла мало. Мы только тратим силы и время. Будем искать местную рыгаловку или что-то похожее. Но без самодеятельности.

— Да ясно, ясно, папочка, — буркнул Вадим.

— Я тебе сейчас в лоб дам, — спокойно сказал Олег.

— А вот это уже совсем по-семейному.

Стас невольно хмыкнул.

Олег тем временем продолжал:

— Где искать будем? По запаху не выйдет. Планировки скачут. Значит, смотрим на признаки. Служебные двери. Таблички. Вентиляция. Тележки. Кухня откуда-то же обслуживается.

— Или лифт, — сказал Стас.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Если это большой дом. Или не один дом. Таскать снабжение по лестнице просто бред. Должен быть какой-то грузовой маршрут. Лифт, шахта, подъёмник, что угодно.

Олег кивнул.

— Мысль хорошая.

Вадим сразу оживился:

— Ну так давайте искать. А то вы сейчас ещё услышите у меня в животе объявление о посторонних.

Тамара со стоном поднялась.

— Пошли уже, пока я не передумала.

Они вышли из квартиры и двинулись привычными зигзагами. Сколько они так прошли, понять было невозможно, но в какой-то момент свернули в очередной проход. Коридор здесь был уже прежних. Стены были обиты светлой панелью, под потолком тянулись вентиляционные решётки, через каждые несколько метров висели одинаковые лампы под металлическими плафонами, и место уже не выглядело жилым. Скорее служебным. Как задняя часть больницы или заводской подсобки.

— Во, — тихо сказал Вадим. — Хоть интерьер поменяли.

Олег поднял ладонь, призывая к тишине, и пошёл первым. За первым поворотом попалась дверь без глазка, серого цвета, с облупившейся табличкой. Слова почти стёрлись, но на металле ещё читалось: «...блок».

— Ну всё, надеюсь, это пищеблок, — сказал Вадим почти радостно. — Либо мы нашли жратву, либо сейчас будем очень весело помирать.

— Ты сегодня прям в ударе, — сказала Тамара.

— Я всегда такой. Просто вы не цените.

Олег дёрнул дверь. Закрыто.

Следующая оказалась такой же. Тоже закрыта. За третьей начинался лестничный марш вниз, гораздо уже прежних, с голыми металлическими перилами. На площадке внизу стояла тележка с пустыми кастрюлями. Обычными алюминиевыми, затёртыми, с чёрными ручками.

Стас первым почувствовал запах.

Слабый, но явный. Варёное. Жареное. Крупа, масло, что-то мясное. После бесконечных лестниц и пустых кухонь этот запах ударил в голову сильнее водки.

Тамара даже прикрыла глаза.

— Всё. Я туда иду. Хоть режьте.

— Никто тебя пока не режет, — сказал Олег. — Но вниз спускаемся аккуратно.

— А если это ловушка? — тихо спросила Аня.

Олег посмотрел вниз.

— Здесь всё ловушка. Вопрос только в том, где у нас больше шансов выжить.

Вадим пожал плечами.

— Ну да. А тут хотя бы пахнет прилично.

Они спустились на один пролёт. Потом ещё на один. Чем ниже, тем сильнее тянуло едой. Стены стали кафельными, белыми, местами в трещинах, пол серым и гладким, как в старых столовых или больничных кухнях. Слева попалась дверь с круглым мутным стеклом. За ней что-то светилось.

Олег приложил палец к губам, подошёл ближе и осторожно заглянул.

Все ждали.

Через несколько секунд он отстранился.

— Ну? — не выдержал Вадим.

— Похоже на раздачу. Большое помещение. Столы. Подносы. Дальше кухня.

— Люди? — спросила Аня.

— Не вижу.

— Службы?

— Пока тоже.

Вадим дёрнул плечом.

— Значит, заходим и не паримся.

Олег всё-таки открыл дверь.

За ней действительно была столовая. Большая, светлая, слишком аккуратная. Ряды столов, пластиковые подносы, линия раздачи за стеклом, тележки у стены, запах еды, от которого у Стаса внутри всё сжалось ещё сильнее. На металлических лотках лежали котлеты, какая-то каша, суп в большом бачке, нарезанный хлеб. Всё выглядело так, будто здесь только что закончился обед и люди вот-вот вернутся за добавкой.

Но людей не было.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в глубине кухни гудит вытяжка.

Тамара выдохнула почти шёпотом:

— Господи, да я сейчас расплачусь.

Вадим шагнул вперёд первым.

— Так. Всё. Я официально люблю это место.

— Стоять, — сказал Олег.

Вадим остановился с таким лицом, будто его лично оскорбили.

— Ну что ещё?

— Осматриваемся сначала.

Аня стояла рядом, скрестив руки крепче обычного.

— Мне это не нравится.

— А что тебе вообще здесь нравится? — спросил Вадим, не отрывая глаз от еды.

— Слишком спокойно, — ответила она. — И слишком щедро.

Олег кивнул.

— Да. Поэтому без самодеятельности.

Он пошёл вдоль линии раздачи, внимательно глядя на стены, пол, двери, таблички. Стас двинулся следом. На стене у входа висел лист с какими-то правилами, но часть букв была стёрта. Ниже висела табличка: «Посетителям запрещается...» Остальное не читалось.

— А вот это мне уже не нравится, — тихо сказал Стас.

— Поздновато, — буркнул Вадим.

— Нет, не поздновато, — отрезал Олег. — Именно сейчас я бы очень хотел знать, что нам запрещается.

Тамара стояла у стола и смотрела на хлеб так, будто сейчас кинется на него зубами.

— Олег. Или говори, что делаем, или я сама начну принимать решения.

Он повернулся к ней.

— Никто ничего не трогает. Сначала ищем, по какому принципу здесь вообще можно брать еду. Должен быть порядок.

Вадим усмехнулся.

— Ты сейчас серьёзно хочешь найти инструкцию “как жрать и не сдохнуть”?

— Да, — сказал Олег. — Именно это я и хочу.

И тут Стас увидел на стойке раздачи металлическое окошко, а рядом поднос с жетонами. Круглые, жестяные, как в гардеробе или в заводской столовой. На каждом был выбит номер.

— Олег.

Тот подошёл.

— Что?

— Вот.

Олег взял один жетон, покрутил его в пальцах.

— Уже что-то.

— Ну и? — спросил Вадим. — Нам теперь по очереди в кассу становиться?

— Может, и так, — сказала Аня. — Это как раз логично.

Тамара тяжело выдохнула.

— Господи, да хоть строем. Только бы уже пожрать.

Олег смотрел на жетоны, потом на окошко, потом на дверь вглубь кухни. И в этот момент Стас впервые за всё это время очень ясно почувствовал, как внутри группы одновременно просыпаются две вещи: надежда и голод.

И именно тогда ему стало по-настоящему не по себе.

Потому что до этого дом только пугал. Службами, коридорами, пропажами, объявлениями, дверями, которые менялись у них за спиной. А теперь впервые предложил что-то сам.

А когда такое место вдруг делает подарок, почти наверняка это значит одно: расплата уже идёт следом.

Продолжение следует...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Но читать можно в любом порядке: сначала основной рассказ, потом этот, или наоборот. На понимание сюжета это не влияет, просто впечатление будет немного разным.

С основным рассказом можно ознакомиться здесь: Призрачный человейник.

Снизу поднимались люди.

Сначала Стас видел только дёргающийся свет фонаря. Потом из темноты начали вылезать силуэты. Их было пятеро. Поднимались быстро, но без паники.

Первым на площадку вышел крепкий мужик лет под сорок, широкий в плечах, с перебитым носом и тяжёлым, собранным лицом. За ним поднялся худой, жилистый, с кривой ухмылкой, будто ему всё вокруг одинаково и смешно, и противно. Третий был в очках и длинном тёмном пальто. За ними шли две женщины: одна моложе, с собранными волосами и внимательным прямым взглядом, вторая старше, полнее, заметно уставшая, но шаг не сбавлявшая.

Крепкий поднял руку, и остальные встали. Луч фонаря ударил Стасу в лицо.

— Стоять, — сказал он.

— Да я и так стою, — выдохнул Стас.

Голос у него был хриплый и какой-то жалкий.

Худой поднялся на пару ступеней выше, прищурился и оглядел его с ног до головы.

— Ну привет. Свежий. Ты глянь, Олег, его ещё толком не помотало по дому.

— Уже успело, — сказал Стас. — Внизу за стеклом какая-то тварь сидит.

Усмешка у худого дрогнула.

— Ах, так ты и консьержа заметил.

— Вадим, помолчи, — сказал крепкий.

Тот не заткнулся бы, если бы это попросил кто-то другой, но сейчас только плечом дёрнул.

Олег смотрел на Стаса спокойно, без жалости и без вражды. Просто оценивал.

— Ты один? — спросил он.

Стас оглянулся вниз.

— Сейчас один. Там внизу был вестибюль, будка, эта хрень за стеклом. Я побежал наверх, потом обернулся, а вестибюля уже нет. Там стена. Просто глухая стена.

После этих слов вся пятёрка чуть сдвинулась ближе.

Молодая женщина всё это время смотрела на Стаса иначе, чем остальные. Оценивающе, будто прикидывала, не упадёт ли он в обморок прямо здесь.

— Он только что попал, это и так видно, — сказала она.

— Видно-то видно, — ответил Вадим. — Но что теперь с ним делать?

Стас зло выдохнул.

— А можно я сначала хотя бы пойму, куда я попал?

Олег чуть склонил голову.

— Можно. Но давай сначала ты мне объяснишь, как здесь оказался.

Стас провёл ладонью по лицу. Ответ всё равно звучал как бред.

— Из дома, — сказал он наконец. — У себя дома был. Потом пошёл вниз. И оказался здесь.

Вадим фыркнул.

— Мощно. Смотрю, ты прям любитель поболтать. Разъяснил так разъяснил.

Стас посмотрел на него уже с открытой злостью.

— Хочешь, я сейчас начну повествование с момента своего рождения? Но боюсь, что времени на это не хватит, да и вы слушать устанете.

Человек в очках заговорил впервые. Голос у него оказался тихий и сухой:

— Пьяный?

— Да.

— Сильно?

— Не настолько, чтобы не понимать, что происходит. Но достаточно, чтобы уже об этом пожалеть.

Человек в очках кивнул, будто этого ему хватило.

Олег спросил:

— Идти сможешь?

— Смогу.

— Точно?

— Если вы меня здесь не бросите, то смогу.

Повисла короткая пауза.

Вадим криво усмехнулся.

— Смотри-ка. Уже торгуется.

— Не торгуется, — сказала молодая женщина. — Он просто понимает, что один не вывезет.

Олег коротко кивнул.

— Слушай сюда. У тебя сейчас два варианта. Первый: считаешь, что мы тут все двинулись, идёшь обратно и дохнешь в одиночку. Второй: временно принимаешь, что вокруг творится пиздец, и делаешь, что тебе говорят. Хотя бы до тех пор, пока сам не начнёшь что-то соображать. Какой выбираешь?

— А если я всё-таки хочу понять, с кем именно и куда мне придётся идти? — спросил Стас.

Олег ответил спокойно:

— Поймёшь. Но давай не здесь и не сейчас.

Стас помолчал секунду и кивнул.

— Хорошо.

Вадим скривился.

— Ты, Олег, конечно, дипломат от бога.

— А ты бы поучился у него, сам-то совсем не подарок, — сказала старшая женщина.

— Тамара, только не начинай.

— А я ещё и не начинала.

Олег развернулся первым.

— Пошли.

Они двинулись вверх. Стас на секунду задержался, ещё раз глянул вниз и снова увидел только глухую стену. Как будто дом не просто спрятал от него вестибюль, а вообще стёр сам факт, что тот когда-то был.

Лестница тянулась дольше, чем должна была. Не бесконечно, нет, но неприятно долго. Площадки повторялись, потом вдруг менялись, потом снова были похожими. На одной двери висела старая цепочка, на другой стояла свежая металлическая ручка, третья вообще была приоткрыта, и за ней виднелся тёмный коридор с ковровой дорожкой и детским велосипедом.

Стас невольно задержал взгляд.

— Не надо, не останавливайся— сказала молодая женщина, не оборачиваясь.

— Да я просто посмотрел.

— Здесь и секундной задержки иногда хватает, что бы потеряться.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Аня.

— А я Стас.

— Да, я слышала.

И сказано это было без усмешки, без колкости, мягко. Это почему-то сразу успокоило.

На следующем пролёте Олег поднял руку, и все остановились. Через секунду где-то выше, или в стороне, простучали быстрые тяжёлые шаги.

Тамара шумно втянула воздух.

— Тихо, — сказал Олег.

Шаги ушли в сторону и стихли. Они двинулись дальше.

На одной из площадок Олег толкнул серую дверь, похожую на вход в кладовку или щитовую. За ней оказался узкий коридор с линолеумом, жёлтым светом под потолком и огромным количеством дверей, уходящих куда-то в глубь темноты. Олег подёргал несколько дверей, и одна из них открылась. Это была квартира.

— Заходим, — сказал Олег.

Квартира была обычная. Вешалка в прихожей, зеркало, старые тапки у стены. На кухне стол, чайник, кружки. В комнате диван, шкаф, телевизор. Всё на месте. Всё будто только что оставили.

Олег быстро прошёлся по комнатам, глянул на окно и только после этого выдохнул:

— Можно посидеть.

— Ну хоть что-то, — сказала Тамара и тяжело села у стены. — Я уже начала думать, что сегодня у нас только лестничный туризм.

Вадим сунулся на кухню, открыл шкафчик.

— А здесь, наверное, и люди когда-то жили.

— Руки убрал, — сказал Олег.

— Да я просто глянул.

— Слушай, хватит вести себя как новичок. Я бы простил такое поведение нашему новенькому Стасу, но ты уже так долго тут ошиваешься, что пора бы и думать начать, прежде чем что-либо делать.

Вадим захлопнул дверцу и закатил глаза, но спорить не стал.

Аня взяла кружку, налила воды и протянула Стасу.

— Держи. Пей не спеша.

— Почему?

— Потому что ты сейчас либо жадно выхлещешь полкружки и закашляешься, либо желудок вспомнит, что ты в него заливал, и запачкаешь нам всё вокруг, — с улыбкой ответила Аня.

Стас взял кружку.

— Спасибо.

— Не за что.

Олег снял куртку и сказал:

— Раз уж сидим, быстро познакомимся нормально. Я Олег. Это Вадим. Тамара. Аня.

Он кивнул в сторону очкастого:

— А это твой тёзка. Звать его тоже Стас. Эй, Стас, у тебя как отчество?

— Григорьевич я, по батюшке, — ответил очкастый.

— Ну и отлично. Будешь Станиславом Григорьевичем. И солидно, и путать не будем. Хотя как-то громоздко. Может, просто Григоричем будешь? — с улыбкой заметил Олег.

Стас посмотрел на него, потом на остальных.

— Да вы издеваетесь.

Вадим коротко засмеялся.

— Нет, это дом издевается. Мы бы, может, и не стали.

Григорьевич пожал плечом.

— Ничего. Если позовут Стаса, хотя бы не будет скучно, будем приходить на зов или убегать в паре.

— Замечательно, — сказал новенький. — Мне и одного меня сегодня было много.

На этот раз даже Аня чуть улыбнулась.

Олег сел напротив.

— Теперь ты. Кратко, без подробностей. Просто чтобы понимать, кто с нами идёт.

— Стас. Зеленодольск. Инженер.

— Бля, краткость сестра таланта, — буркнул Вадим. — Нам, значит, ещё один умный достался.

— Заткнись ты хоть на минуту, — беззлобно, но устало сказал Олег и снова повернулся к новенькому. — Как попал?

Стас усмехнулся и ответил:

— Очень быстро решил спуститься на первый этаж и как-то очутился здесь.

Через пару секунд Аня спросила, уже тише:

— Один живёшь?

— Один.

— Давно?

— Всю свою сознательную самостоятельную жизнь.

Она кивнула.

Олег заговорил уже по делу:

— Слушай внимательно. Один здесь не ходи. Совсем. Пока не поймёшь хотя бы самые простые вещи, один ты долго не протянешь. Второе: в коридорах не зависай. Не курить, не думать, не отдыхать. Это место живёт по правилам, которые лучше не нарушать. Третье: квартира не убежище. Это передышка. Если место нас пока терпит, это не значит, что оно наше и мы можем здесь оставаться.

— А как понять, что уже нельзя тут быть? — спросил Стас.

Ответил Станислав Григорьевич:

— Услышишь.

— Что именно?

— Голос. Объявление.

— Какое ещё объявление?

Тамара ответила раньше:

— Обычное. Служебное. Сначала вежливо сообщает, что вы здесь посторонние. Потом уже грубее.

— И что дальше?

— Дальше мы не проверяли, — сказал Олег.

— Далее: в коридорах подолгу нельзя задерживаться. Тут ходит уборщица. Чем она страшна, мы не понимаем, но рисковать и знакомиться с ней тоже не хочется. По ней, кстати, можно сверять время. Точнее, она для нас местный аналог времени. Ходит она три раза: с двумя короткими перерывами и одним длинным, — продолжил Олег.

— Я стараюсь записывать то, что здесь повторяется. Что меняется, что мы узнали, после чего становится хуже, а что безопасно, — добавил Станислав Григорьевич.

Вадим усмехнулся.

— Он у нас местный летописец.

— А ты у нас местный балласт, — спокойно ответил второй Стас и продолжил: — Чтобы ты понимал, каждый из нас уже был в группе с такими же, как мы. Грубо говоря, мы выжившие. Или, правильнее сказать, пережившие нарушения правил.

Тамара фыркнула. Даже Олег не удержался от короткой усмешки.

И вот здесь, на этой чужой кухне, среди чужих кружек и старого чайника, Стас вдруг поймал себя на том, что внутри отпустило. Просто рядом сидели люди, которые не только боялись, но ещё и умели говорить, спорить, огрызаться и объяснять вещи без истерики. И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы перестать чувствовать себя совсем уж выброшенным из мира.

Аня посмотрела на него.

— Бок сильно болит?

— Как ты узнала?

— Ты время от времени держишься за него и морщишься при движении. Потом сильнее заболит, — с улыбкой заметила Аня.

— Ты умеешь поддержать.

— А я и не поддерживаю. Я предупреждаю.

Он криво усмехнулся.

— Всё равно спасибо.

На этот раз она не отвела взгляд.

— А ты молодец, пока держишься нормально, даже не паникуешь.

На удивление слова Ани приободрили Стаса. С момента увольнения он так хотел, чтобы кто-то вот так спокойно, по-доброму с ним поговорил. Возможно, тогда и не пришлось бы проверять на себе силу земного притяжения.

Они сидели долго. Разговор то глох, то вспыхивал снова. Тамара жаловалась на колено. Вадим лез с комментариями. Станислав Григорьевич что-то черкал на своей бумажке. Олег время от времени прислушивался. Аня несколько раз спрашивала Стаса о простых вещах: где жил, давно ли работал, был ли дома кто-то ещё, когда всё это началось. Он отвечал коротко, без подробностей.

Потом по квартире пошёл голос.

Не из одного угла. Не из динамика. Просто сразу отовсюду. Ровный, служебный, без интонации. Стас не разобрал слов, но по тому, как все вокруг мгновенно подобрались, понял: ничего хорошего он не сообщает.

Олег встал первым.

— Всё. На выход.

— Что он сказал? — спросил Стас.

— Что мы здесь посторонние, — ответил Олег.

Через какое-то время голос повторился. Уже жёстче.

Вадим сразу отлип от подоконника.

— Ну вот, а я только начал обживаться.

Олег резко посмотрел на всех.

— Быстро собрались.

Никто не спорил. Поднялись сразу, как по привычке.

И тут Аня остановилась.

— Подождите. А где Стас?

На секунду новенький даже не понял, о ком речь. Потом дошло. О втором.

Олег повернулся к коридору.

— Стас!

Из туалета донеслось раздражённое:

— Да иду я. Секунду.

— У тебя нет секунды. Выходи сейчас.

Дверь не открылась.

Изнутри донёсся резкий звук, будто ручку дёрнули ещё раз.

— Да заклинило, говорю!

— У тебя нет времени, — отрезал Олег и дёрнул дверь на себя.

Без толку.

Вадим уже подскочил с другой стороны, вцепился в ручку, дёрнул раз, другой.

— Ты там чем занят, блядь?

— Да говорю же, не открывается! — рявкнул изнутри второй Стас. — Сейчас выбью!

Тамара стояла в проходе, побледневшая, с напряжённым лицом, и переводила взгляд с двери на Олега. Аня шагнула ближе, будто ещё чуть-чуть, и сама ударит в неё плечом.

Голос пошёл в третий раз.

После него в квартире стало так тихо, что даже у новенького Стаса холодом свело спину.

Олег коротко посмотрел на дверь санузла, потом на остальных.

— Всё. Выходим.

Аня повернула к нему голову так резко, будто не расслышала.

— Что значит «выходим»? А он?

— А он не выходит, — сказал Олег жёстко, но без крика. — Мы задержались больше положенного.

— Да подожди ты, — сорвался Вадим и ударил плечом в дверь. Дерево глухо бухнуло, но не поддалось. — Стас! Отойди в сторону!

— Я отошёл! Давай!

Вадим врезал ещё раз. Потом ещё. На третий раз дверь только жалобно треснула где-то внутри, но не открылась.

Олег сразу это услышал.

— Всё. Хватит, — сказал он.

Вадим обернулся на него с перекошенным лицом.

— Да ещё раз, и она пойдёт!

— Нет у нас этого раза.

— Да пошёл ты!

— Вадим, — сказал Олег уже совсем тихо. — Или сейчас выходят все, кто может выйти, или через полминуты здесь ляжем все. Ты сам это знаешь, хотя можешь оставаться тут.

И самое страшное было в том, что Вадим действительно знал.

Из санузла Станислав уже не кричал. Он говорил быстро, зло, сбиваясь:

— Не оставляйте, слышите? Да ещё раз врежьте, она уже пошла, я чувствую!

Аня шагнула к двери.

— Давайте вместе!

Но Олег перехватил её за локоть.

— Нет.

Она дёрнулась, вырывая руку.

— Олег, мы должны помочь ему.

— Аня, смотри на меня, — сказал он жёстко. — Мы можем сдохнуть тут все.

Тамара сдавленно сказала:

— Он прав.

Сказала и тут же отвела глаза, как будто самой от этих слов стало мерзко.

В коридоре вдалеке что-то лязгнуло.

Олег сделал полшага назад и бросил:

— Все к выходу. Живо.

Новенький Стас застыл. Он вообще не успевал осмыслить, как это можно: вот секунду назад они сидели на кухне, спорили, пили воду, а теперь человека, с которым он познакомился час назад, уже решают оставить за дверью, потому что время вышло. А он даже не мог понять, из-за чего. Но главное было даже не это. Главное было в лицах остальных. Никто не выглядел удивлённым. Только злыми, испуганными. Для них, похоже, это было не предательством, а способом выжить.

Вадим ещё секунду стоял у двери, тяжело дыша. Потом врезал по ней кулаком.

— Сука!

И это было всё, что он смог себе позволить вместо спасения бедного очкарика.

Станислав Григорьевич быстро понял, что происходит. Голос у него изменился сразу. Пропала злость, осталось только отчаяние и страх.

— Эй. Эй, вы что? Слышите? Не надо, блядь. Не надо, не оставляйте меня тут!

Аня закрыла глаза на секунду, потом резко отвернулась.

Олег уже стоял у входной двери и смотрел в глазок.

— Пошли! — рявкнул он.

Тамара вышла первой, потому что Олег буквально вытолкнул её в коридор. За ней Аня. Потом новенький Стас, которого Вадим толкнул в спину так, что он едва не влетел в косяк. Сам Вадим вышел последним перед Олегом и только на пороге всё-таки обернулся.

— Стас, мы щас, подожди, мы скоро вернёмся! — крикнул он.

Изнутри донеслось глухое:

— Не бросайте, суки!

Олег захлопнул дверь.

Они почти бегом ушли дальше по коридору, свернули за первый попавшийся угол и остановились. Никто не говорил. Все просто слушали. Стас, Вадим и Олег выглянули, чтобы посмотреть, что происходит.

Сначала была тишина.

Потом в коридоре появились двое. Они были огромные, в чёрных костюмах, но больше разглядеть было невозможно. Они с силой выломали дверь и зашли туда. Никакого крика не было. Вопреки ожиданиям Стаса, после того как два бугая зашли в квартиру, на весь этаж как будто опустилась тишина.

Аня стояла, отвернув лицо к стене. Тамара смотрела в пол. Вадим дышал через рот, часто, зло, будто только что сам дрался. Олег не шевелился вообще.

Наконец Вадим проговорил, не поднимая головы:

— Всё?

Никто ему не ответил.

Потом Олег сказал:

— Ждём ещё.

Голос у него был ровный, но Стас понимал, какой ценой ему даётся это спокойствие.

Вернулись к квартире они не сразу.

Когда они подошли, дверь в квартиру была на месте, но сама дверь уже была другой.

Не та, в которую они заходили. Другая. И цвет, и ручка, и сама поверхность.

Стас смотрел на неё и никак не мог заставить себя сделать шаг ближе.

Олег подошёл первым, нажал на ручку и открыл.

За дверью была другая квартира. Совсем другая. Не та кухня, не тот коридор, не тот санузел. Другая мебель, другой свет, другой запах даже. И пустота. Не было даже намёка, что буквально полчаса назад здесь находились люди.

Вадим долго смотрел внутрь, потом тихо, с бессильной злобой сказал:

— Ну всё. Пиздец.

Олег закрыл дверь.

— Пошли.

Стас посмотрел на него.

— И всё?

Олег повернул голову. Глаза у него были мёртвые от усталости, но голос остался жестким.

— А что ты сейчас хочешь? Здесь если не следуешь правилам, всё, конец. Мы это уже знаем. Теперь и ты знаешь.

И именно тогда до Стаса дошло главное. Не то, что дом страшный. Это было ясно и без того. Главное было в другом: если здесь прижмёт по-настоящему, тебя оставят. Не из подлости. Не со зла. Просто потому, что в этом месте слишком быстро наступает момент, когда либо ты, либо тебя.

Продолжение следует ...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Сказано это было без грубости и даже, если уж совсем честно, очень вежливо, и именно поэтому задело его сильнее, чем если бы на него наорали, послали к чёрту и вывели из кабинета за локоть. Когда человека выгоняют с криком, с нажимом, с дешёвой начальственной яростью, у него хотя бы остаётся право ответить тем же, хлопнуть дверью, обозвать начальство мразями и потом ещё неделю пересказывать знакомым, как именно с ним обошлись и насколько по-свински это было. А когда перед тобой сидит начальник с серым, выжатым лицом, рядом развалился незнакомый лысый мужик в дорогой чёрной куртке, с золотой цепью на бычьей шее, ещё один такой же стоит у окна и молчит, а на столе уже лежат бумаги, приготовленные заранее, тебе не оставляют даже этой мелкой, жалкой роскоши.

Тебе просто объясняют, что завод теперь живёт по новым правилам, что лаборатория пойдёт под реорганизацию, что часть функций передадут, часть людей выведут, часть, возможно, оставят, и что лично к тебе, Стас, претензий нет. Наоборот: ты человек грамотный, толковый, специалист, но в новую схему, извини, ты не вписываешься.

Не вписываешься.

Хорошая и очень удобная формулировка.

Стас сидел напротив и сначала даже не понял, что всё это говорят ему. Он был не мальчишкой из тех, кого взяли по знакомству и завтра без сожаления выставят за ворота. Он был ведущим инженером на заводе. Так было по бумагам. А на самом деле он был человеком, который годами держал на себе тот кусок работы, о котором вспоминали только в одном случае: когда всё летело к чёрту и бежали именно к нему. Он знал оборудование, знал старые и новые схемы, знал, какой прибор врёт, если в сети прыгает напряжение, знал, какой реактив начальство списывает как якобы израсходованный, хотя его просто утащили через снабжение, знал, кто реально работает, а кто умеет только изображать бурную деятельность. И потому до последнего думал: может, его не уважают, может, не любят, может, не замечают, но трогать не станут. Такие, как он, в дерьмовые времена нужны особенно сильно. Так ему казалось.

Оказалось, как раз наоборот. В дерьмовые времена первым делом убирают тех, кто знает слишком много.

— Вы же понимаете, — сказал тот, с цепью на шее, лениво перелистывая папку, будто уже всё решил и теперь просто доигрывал ритуал до конца, — время сейчас нервное, активы перераспределяются, структура меняется, старые связи никого больше не держат. Не надо воспринимать это как личное оскорбление.

Стас тогда посмотрел на него так, что, если бы взглядом можно было разжигать огонь, он бы спалил здесь всех к чёртовой матери. Но всем было всё равно: на столе лежала готовая бумага, в кабинете торчали два чужих крепких тела в чёрном, а начальник всё время избегал его взгляда, потому что понимал, наверное, лучше всех в кабинете: сегодня они просят уйти Стаса, а завтра кто-то так же вежливо попросит и его.

— Личное оскорбление, — повторил Стас, и голос у него прозвучал тихо, ровно, почти спокойно, но от этого ещё тяжелее. — Это когда человека считают человеком, а потом оскорбляют. А вы мне сейчас что объясняете? Что я, оказывается, лишний? После пятнадцати лет? После того, как вы зимой без лаборатории сидели бы на жопе ровно и ждали, пока всё встанет? После того, как я тут ночевал, потому что ваш сраный новый блок не хотели принимать по старым показателям? Это не оскорбление. Это унижение.

Мужик в куртке посмотрел на него спокойно, с какой-то усталой брезгливостью, как смотрят на человека, который говорит неприятную правду в тот момент, когда все уже договорились считать правдой что-то другое.

— Не надо ломать комедию. Бумаги подписывайте, и будем расходиться по-хорошему.

По-хорошему.

Вот после этой фразы у Стаса впервые по-настоящему дёрнулась рука. Не сильно, не заметно, но дёрнулась так, что он сам это почувствовал и понял: ещё немного, и он встанет, обойдёт стол и врежет этому гладкому ублюдку в лицо. Просто потому, что иногда человеку надо хотя бы раз в жизни ударить ту самую морду, которая спокойно объясняет, почему ты больше не нужен.

Он не ударил.

Просто уже в следующую секунду стало ясно, что это будет жалкая, бессмысленная драка, после которой его всё равно выставят за ворота, только ещё и с милицией. Им даже лучше будет. Скандальный сотрудник. Нестабильное поведение. Сам себя дискредитировал. Нет уж. Такой подарок им не нужен.

Он подписал бумаги.

Одну. Вторую. Третью.

Начальник пробормотал что-то про расчёт, про отдел кадров, про то, что, возможно, если через полгода ситуация выровняется, можно будет вернуться к разговору. Стас на него уже даже не смотрел. Он видел перед собой стол, край папки и с какой-то холодной ясностью понимал, что завод, которому он отдал лучшие годы, уже никогда не будет прежним.

Из лаборатории он вышел почти машинально. Сгреб в пакет кружку, тетрадь с записями, пару карандашей, отвёртку, пачку сигарет, лежавшую в ящике стола, и старый пропуск, который охрана через пять минут всё равно забрала на проходной. Больше брать было нечего. По коридору шёл какой-то технолог и сделал вид, что не заметил его. Из соседнего кабинета доносился смех. Молодой лаборант, которого Стас ещё зимой учил не путать диапазоны на приборе, стоял у окна и в последнюю секунду отвернулся. Никто не остановил. Никто не сказал: «Стас, ты чего, это же бред». Никто. Завод и без него прекрасно продолжал жить.

До дома он добирался долго, хотя идти было не так уж и далеко. Сначала просто шёл вдоль ограды, не особенно разбирая дорогу, потом остановился у гастронома, закурил прямо под вывеской, посмотрел на своё отражение в мутном стекле и зашёл внутрь. Магазин был обычный: жёлтый свет под потолком, ленивая очередь у кассы, продавщица, которой уже лет десять назад всё в этой жизни стало ясно. Стас взял бутылку водки, потом подумал и взял вторую, хотя денег на это, если по-хорошему, уже не было. Добавил чёрный хлеб, банку кильки, пачку пельменей, дешёвые сигареты. Захотелось засмеяться. Не получилось.

На улице уже начинало темнеть. В окнах зажигался свет. На детской площадке ещё возились какие-то дети, пока на них не рявкнула с балкона мать. У автобусной остановки толпились люди, у каждого своя усталость, своя злость, свои дела, и Стас вдруг очень ясно понял, что не может заставить себя ненавидеть этот город, этот вечер, этих людей, потому что виноваты были не они. Виновата была сама жизнь, устроенная так подло, что годами делает из тебя специалиста, человека, опору, а потом в один кабинетный полдень объявляет лишним.

Он жил на последнем этаже старой девятиэтажки, и его это устраивало. Сверху никто не топал, на лестничной площадке было тише, в окно открывался нормальный вид на двор и соседние дома. Пока он поднимался по лестнице, бутылки в пакете стукались друг о друга, и каждый этот стук раздражал его сильнее, чем должен был. Дома он скинул куртку, поставил пакет на стол, открыл водку и налил полный стакан.

Пил он не быстро, но жадно, будто цель была одна: стереть из головы сегодняшний день. За первым стаканом пришёл второй, потом третий. Он сварил пельмени, не доел. Открыл кильку, не захотел. Хлеб сыпался крошками на стол. В комнате работал телевизор, просто чтобы было не так тихо, но картинка дёргалась, антенна в квартире ловила плохо, и от этого становилось только хуже. Часы на стене ползли к одиннадцати. Водка не особенно помогала. Наоборот, он становился всё злее. Он думал о заводе, о том кабинете, о новых хозяевах, о начальнике, который не смог даже нормально посмотреть ему в лицо, и с каждой минутой всё сильнее ощущал не страх и даже не отчаяние, а какую-то окончательную, тоскливую пустоту. Будто он сидит в собственной кухне уже после своей жизни и механически доедает то, что от неё осталось.

Около одиннадцати двор под окнами почти стих. Где-то вдалеке ещё хлопнула дверь машины, на лавке под подъездом лениво договаривали двое мужиков, в соседнем доме зажигались и гасли окна, и вся эта поздняя, будничная городская жизнь почему-то начала его успокаивать. Мир никуда не рухнул. Небо не раскололось. Завод не встал. Люди не вышли на улицу с криком, что всё это неправильно. Ничего. Всё продолжалось. И без него тоже.

Стас сидел у стола, курил в приоткрытую форточку и в какой-то момент поймал себя на том, что давно уже смотрит не во двор, а на окно. На раму. На подоконник. На чёрное стекло, в котором отражалась тусклая кухня, бутылка и его собственное осунувшееся лицо. Решение созрело в его голове спонтанно. Если всё уже отобрали, если впереди только унижение, беготня, случайные подработки, долги, чужие подачки и постоянное, липкое чувство ненужности, то зачем это тянуть? Чтобы что-то доказать кому-то? Что он, несмотря ни на что, ещё побарахтается? Да кому это надо, кроме него самого, если даже ему уже не надо?

Он встал, подошёл к окну, открыл створку и долго стоял, держась за раму обеими руками. В лицо тянуло прохладой. Внизу чернел двор, и высота его последнего этажа вдруг обрела страшную, отрезвляющую точность. Здесь уже не было ни пьяной бравады, ни внутренней философии. Тело очень ясно понимало, что происходит, и отчаянно не хотело этого. Сердце било в грудь так, словно пыталось выбить себе отсрочку. Ладони скользили по краске. Он даже выругался вслух, коротко, зло, потому что оказалось вдруг неимоверно трудно сделать тот самый шаг, который пять минут назад казался почти логичным.

Назад можно было слезть в любую секунду. Закрыть окно. Допить бутылку. Проснуться утром с тяжёлой головой и пойти искать какую-нибудь новую, унизительную, случайную жизнь. Можно было. И именно это в последнюю минуту показалось ему самым мерзким.

— Да ебись оно всё, — сказал он тихо и шагнул с подоконника вниз.

Первые доли секунды воздух рванул в лицо, под ногами исчезла опора, внутри всё оборвалось. Но дальше мир вдруг сделал что-то невозможное, резкое и подлое. Вместо короткого падения вниз пришло ощущение, будто само пространство сдвинулось, смялось и потащило его вбок, сквозь что-то узкое, ледяное, совершенно не предназначенное для человеческого тела. У него заложило уши, в глазах вспыхнул жёлтый свет, мелькнули серый бетон, стекло, тень, и уже в следующую секунду его с размаху швырнуло на твёрдый пол так, что из груди сразу вышибло воздух.

Он не умер. Или нет?

Скорее всего, это и был его персональный ад.

Эта мысль первой ударила ему в голову после приземления.

Стас лежал на боку, давясь кашлем, чувствуя тупую боль в плече, рёбрах и колене, и не понимал, где вообще находится. Когда в голове немного прояснилось, он поднялся сначала на локтях, потом сел и увидел перед собой вестибюль. Не ад, которым пугали самоубийц, не потустороннюю дыру, не чёртову бездну, а именно вестибюль, до отвращения похожий на обычный подъездный: крашеные стены, ряд почтовых ящиков, тяжёлая входная дверь, мутное стекло будки. Всё старое и слишком реальное для человека, который только что шагнул из окна собственного дома с последнего этажа.

У входной двери была комната за стеклом. Стекло было мутноватое, но можно было разглядеть, что за ним кто-то сидит.

Стас пригляделся и сначала даже не поверил глазам. Фигура была неподвижной, большой, тяжёлой, с неестественно массивными плечами, будто будка была для неё тесновата, но она всё равно сидела там давно и выглядела как часть этого места. Свет падал сверху и сбоку, не давая рассмотреть лицо, и от этого становилось только хуже: руки на столе были видны, край головы, густая тень под нависшими плечами, но сам человек, если это вообще был человек, казался не просто консьержем, а чем-то, что сидело здесь всегда и уходить отсюда не собиралось.

Стас резко обернулся назад, будто надеялся увидеть окно, дыру, хоть что-нибудь, что можно было бы вписать в нормальную логику мира. За спиной была только стена. Холодная, глухая, крашеная до половины зелёным. Он даже подошёл к ней, провёл ладонью, ударил кулаком, потом ещё раз, и только после этого до него начало медленно, с липким внутренним холодом, доходить, что это не ошибка зрения и не пьяный бред. Он действительно стоял в чужом вестибюле, а окна, из которого он шагнул секунду назад, не было вообще.

И именно в этот момент фигура за стеклом медленно подняла голову.

Просто шевельнулась и повернулась в его сторону с той тяжёлой, нечеловеческой грацией, от которой у Стаса внутри всё оборвалось второй раз за вечер.

Он не стал стучать в дверь, не стал орать, не стал задавать идиотских вопросов вроде «где я» или «кто вы такой», потому что страх, поднявшийся из живота к горлу, был слишком сильным. От этого стекла, от этой будки, от того, кто в ней сидел, надо было убираться немедленно. Пока оно не встало. Пока оно не вышло.

Стас рванул прочь от входной группы, вглубь коридора, где через несколько шагов открывалась лестница. Она уходила вверх и вниз тяжёлыми бетонными пролётами, а рядом темнела шахта лифта, но без дверей, только с решёткой и чернотой за ней. Свет здесь был редкий, тусклый, с жёлтыми пятнами под потолком, и вся площадка выглядела так, будто ею давно пользуются, но не живут. Он вцепился в холодные перила и оглянулся назад. Из вестибюля целиком будку уже не было видно, только край стекла и смутный кусок внутреннего света, но этого хватало, чтобы назад он точно не пошёл.

Стас сделал шаг вверх, потом ещё один, прислушиваясь к собственному тяжёлому дыханию и к глухой тишине дома, в которой не было ни звука телевизоров, ни чужих шагов, ни смыва воды, ни обычной подъездной жизни, и именно эта неправильная тишина вдруг показалась ему страшнее темноты. Он обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на вестибюль, и замер: прохода больше не было. За его спиной теперь была стена.

Потом снизу донеслись голоса.

Сначала один, резкий, мужской, с матом. Потом другой, который тут же его оборвал. Потом короткая полоска света мелькнула на нижнем пролёте, как от фонаря. Стас замер на месте, держась за перила так сильно, что пальцы заболели. Голоса были человеческие. Живые. И от этого почему-то стало не легче. После будки консьержа он уже не был уверен, что здесь человек автоматически лучше любого другого варианта.

Свет снова мелькнул ниже, и он понял: кто бы там ни шёл, поднимаются они быстро.

На лестнице появились силуэты.

И только тогда до него окончательно дошло, во что именно он влез. Он не умер. Не провалился в забвение. Не очнулся в больнице. Он шагнул из окна в место, рядом с которым даже его собственная, поломанная жизнь внезапно перестала казаться самым страшным, что с ним могло случиться.

Продолжение следует ...

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо всем, кто читает, комментирует и поддерживает мои истории.

У меня к вам небольшая просьба. Если вас не затруднит, подпишитесь на меня как на автора, на Author.Today.

Сейчас я пишу в свободное время между кучей подработок, поэтому новые тексты выходят не так быстро, как мне самому хотелось бы. Если вам нравится то, что я делаю, и есть желание поддержать меня не только лайком или комментарием, у поста подключены донаты.

Это не обязательно, конечно. Просто для меня такая поддержка = стимулу тратить чуть больше времени на новые рассказы.

Ну а если без донатов, то подписка, комментарий и просто чтение тоже очень помогают.

Буду признателен за поддержку. Спасибо.

Сумка лежала справа.

Он старался на неё не смотреть, но чувствовал её постоянно: тяжёлую, плотную, чужую, как будто рядом на сиденье находилась не вещь, а молчаливое, упрямое доказательство того, что вся эта хрень уже давно перестала быть только в его голове. Ремешок свешивался к самому краю сиденья, куртка сползла в сторону, и вид у всего этого был вполне себе обычный, если бы не сама ситуация, но именно эта будничность давила на Алексея сильнее всего. Не летающий по салону призрак, не чёрная тень на потолке, а женская сумка, в которой лежат права, ключи, салфетки, таблетки, чеки и телефон с треснутым экраном. Всё это вызывало тревогу, раздражение и липкий, пронизывающий страх.

Не останавливая машину, Алексей дотянулся до сумки, рывком поставил её себе на колени и открыл уже без всякой осторожности, зло, почти грубо, будто рассчитывал, что если сейчас всё это вывалится наружу, то либо рассыплется в прах, либо, наоборот, окажется каким-нибудь дешёвым идиотским фокусом. Внутри лежало всё то же самое, что и раньше, только теперь каждая мелочь выглядела ещё неприятнее. Кошелёк из потёртого кожзама с облезлым уголком. Смятая упаковка бумажных салфеток. Связка ключей с жёлтым брелоком. Пластиковая таблетница. Зарядка. Телефон.

Он вытащил кошелёк, открыл его и уткнулся взглядом в права. На фотографии была та же женщина, что стояла у остановки: волосы убраны, губы сжаты, взгляд тяжёлый, раздражённый, как у человека, которого разбудили, поставили под лампу и велели не двигаться. Алексей прочитал фамилию, имя, отчество, место выдачи, адрес, дату рождения, и именно эта обыденность добила его сильнее всего. Он не знал её. Не знал, где вообще мог её видеть, кроме той остановки.

Потом он взял в руку телефон из сумки.

— Не копайся, — сказал голос из навигатора.

Алексей поднял голову, посмотрел на свой экран, потом на чужой телефон у себя в руке.

— Это её телефон?

Тишина.

— Ты можешь хоть на один вопрос ответить нормально, без своей ебаной манеры?

— Смотри на дорогу.

— Да пошла ты.

Он вернул взгляд вперёд. Машина уже смещалась к самой кромке. Алексей выругался, выровнял руль, швырнул чужой телефон обратно в сумку так резко, что тот глухо ударился о ключи, и снова уставился на дорогу.

Свет он увидел не сразу. Сперва это было просто бледное пятно в стороне, потом оно выровнялось, обрело форму и стало вывеской, лампой над входом, грязноватым жёлтым окном. Маленькая придорожная забегаловка, мастерская, шиномонтаж, что-то в этом роде. Одна из тех убогих точек, которые днём выглядят жалко и смешно, а ночью вдруг становятся последним оплотом цивилизации на многие километры вокруг. Над дверью криво горела табличка, под навесом темнели две шины, у стены стоял домкрат, в окне был свет.

Алексей даже не стал долго думать. Просто свернул на обочину и остановился.

Он заглушил двигатель, вышел, сунул руки в карманы и пару секунд стоял, оглядывая площадку. Здесь тоже всё выглядело слишком нормально и потому неправильно. Металлический табурет у стены. Жестяная урна. Мокрое пятно под краном. Открытая дверь. И ни одного человека.

Он вошёл внутрь.

Тёплый, прокуренный воздух ударил в лицо сразу. Не затхлый, не мёртвый, а именно жилой, рабочий, тяжёлый от чая, сигарет и дешёвого кофе. На стойке горела лампа с жёлтым абажуром. На стене работал телевизор без звука, но изображения на нём не было, только белый шум, по которому бегали блики. На столе у окна стояла чашка с чаем, в ней мок пакетик, а нитка прилипла к краю. В пепельнице лежал толстый окурок, ещё дымящийся с одного края. На плитке у задней стены медленно и яростно поднималась старая алюминиевая турка: густой кофе уже дошёл до самого ободка и дрожал, готовый перелиться.

— Эй! — крикнул Алексей.

Голос ударился в стены, скользнул за стойку, ушёл в коридор и вернулся пустым.

Он обошёл стойку, дёрнул штору, заглянул в туалет, в тесную подсобку с коробками, в ещё одну дверь, приоткрытую на палец. Никого. Абсолютно никого. Только вещи, только следы движения, только это мерзкое ощущение, будто человек отошёл на секунду, вот только секунда эта почему-то длится слишком долго.

В этот момент турка зашипела сильнее, кофе полез через край, густой, чёрный, с маслянистой бурой пеной. Алексей дёрнулся к плите почти машинально, схватил ручку через тряпку и переставил турку в сторону.

Кофе осел.

Он так и остался стоять с тряпкой в руке и вдруг очень ясно понял, что только что спас чужой кофе в месте, где нет никого. Ни хозяина, ни механика, ни дежурного, ни пьяного дальнобойщика, ни сонной продавщицы. А запах кофе при этом был настоящий, тёплый, густой, почти домашний.

Снаружи заговорил навигатор.

Голос донёсся из машины через открытую дверь глухо, но разборчиво:

— Выходи.

Алексей медленно поставил турку на стол.

— Да что ты, блядь, говоришь.

— Выходи.

Он ещё раз обвёл взглядом комнату. На заправке было то же самое: жизнь, оборванная в середине движения. Там были кофе, микроволновка, касса, сигарета. Здесь чай, телевизор, турка, шторка в подсобку, табурет, отодвинутый от стола так, будто человек только что встал. В этих местах не было ощущения смерти. В них было ощущение, что тебя не должно быть здесь.

Он быстрым шагом вышел наружу, глянул на свою машину и замер.

На пассажирском сиденье сидела она.

В пол-оборота, с опущенной головой. Волосы лежали на плече тёмной липкой массой. Светлая куртка в свете фонаря выглядела грязной, тяжёлой, испачканной чем-то тёмным. Руки спокойно лежали на коленях. Она не повернулась к нему, не дёрнулась, не подняла головы. Просто сидела в его машине так, будто всегда там и была.

Алексей в два быстрых шага оказался у двери, ударился бедром о край бампера, выругался, дёрнул ручку так резко, что заскрипела резина, и распахнул дверь настежь.

Сиденье было пустым.

Куртка валялась сбоку. Сумка лежала там, где он её оставил. Всё.

Он наклонился внутрь, почти лёг грудью на сиденье, заглянул вниз, на коврик, на задний ряд, в щель между сиденьями, потом выпрямился, резко обернулся на забегаловку, на пустую площадку, на тёмное поле за ней и только после этого снова посмотрел в салон.

Ничего.

Куртка была сдвинута к самой двери, ремешок сумки натянут вверх, а на внутренней стороне бокового стекла, чуть выше сиденья, медленно расплывался широкий след, отпечаток, будто кто-то опирался о стекло рукой или головой.

Он ввалился в салон, дёрнул дверь на себя, завёл мотор и слишком резко вывернул обратно на дорогу. Колёса прошуршали по щебню, потом снова нашли асфальт, и только после этого голос сказал:

— Странно, что ты решил здесь остановиться.

На этот раз он не ответил.

Пальцы у него дрожали, и злился он уже не на голос, не на дорогу и не на девушку с остановки, а на самого себя, потому что всё это время продолжал вести себя как человек, который ещё верит, будто следующая остановка, следующая дверь откроется нормально и за ней наконец окажется обычный живой человек с сигаретой, который скажет: ты чего тут, брат, заблудился?

Он гнал дальше быстрее, чем прежде, и только необходимость сосредоточиться на скорости хоть как-то отвлекала его от мыслей. Пока машина шла по полосе, пока нужно было ловить край разметки, держать руль, следить за экраном, мозг оставался занят. Стоило остановиться, и дорога сразу подсовывала ему эти застывшие карманы жизни, из которых исчезли люди, но не исчезли тепло, дым, кофе, свет и ощущение, что ты влез не в то место и не в то время.

Телефон зазвонил неожиданно.

Не его.

Звук шёл из сумки.

Алексей вздрогнул так сильно, что машину качнуло по полосе. Он выровнял её, выругался и уставился на сумку. Внутри дребезжал тот самый чужой телефон, старым, неприятным, настойчивым сигналом. Брать его не хотелось вообще. Но рука уже потянулась сама.

Он вытащил телефон, увидел входящий без имени и нажал приём.

В трубке сначала был только шум дороги. Потом тяжёлое дыхание. Потом её голос, очень тихий, слишком близкий, такой, будто она говорила не из динамика, а прямо у него над ухом:

— Не гони, я всё ещё с тобой.

Связь оборвалась.

Алексей ещё секунду держал телефон у уха, потом медленно опустил руку и посмотрел вперёд.

Справа уже рос белый, холодный свет. Узкий, неподвижный. Камера. Прожектор. Мачта. А за ним темнела аккуратная белая будка с поднятым шлагбаумом.

Пост ДПС.

Он понял это сразу и на этот раз не ждал, пока голос скажет хоть слово. Сам включил поворотник, сам свернул в карман и сам резко, зло затормозил у будки, так, что ремень врезался в грудь.

— Если и тут никого нет, — сказал он, не отрывая взгляда от освещённого окна, — я дальше буду гнать без остановок, пока не закончится бензин или не пройдёт этот кошмар.

Голос ответил не сразу.

— Поверь мне, ты ещё остановишься.

Он вышел, не закрыв дверь.

Внутри поста было светло и тепло. На столе стоял пластиковый стакан с кофе, у клавиатуры лежала вскрытая пачка сигарет. На крючке висела куртка, под столом стояли форменные ботинки, на соседнем стуле валялась фуражка. Он посмотрел на монитор.

Там отображалось окно камеры фиксации скорости.

Алексей шагнул ближе и замер.

На фото была его машина.

Тот же номер. Та же марка.

Внизу горели дата и время. Сегодня. Совсем недавно.

Монитор коротко пискнул и обновился.

Рядом открылось ещё одно фото.

Опять его машина.

Алексей не сразу понял, что отступил на шаг. Осознал это только тогда, когда ударился бедром о стул, а тот хрипло скрипнул по полу.

Снаружи, из машины, негромко сказал навигатор:

— Выходи, там ничего нового нет.

Он резко обернулся к окну.

Машина стояла под фонарём, и на пассажирском сиденье опять сидела она.

Теперь ближе. Яснее. Не отражение, не блик, не игра света.

В этот раз он не останавливался и не присматривался. Просто рванул к двери, дёрнул ручку и распахнул её.

Сиденье было пустым.

Куртка сдвинута. Сумка сбоку. Больше ничего.

Он заорал. От отчаяния. От бессилия. От мысли, что сходит с ума.

После поста дорога наконец перестала подкидывать ему новые фокусы, и от этого стало только хуже. Теперь впереди лежал просто мокрый, узкий, тёмный кусок асфальта без единого огня, и в этом монотонном движении всё, что он до этого от себя отталкивал, полезло обратно.

Телефон в держателе молчал. Алексей сам не заметил, как начал ждать, что голос сейчас что-нибудь скажет, и от этого стало ещё противнее. В какой-то момент он даже усмехнулся себе под нос.

— Ну давай. Раз ты такая умная, веди уже.

Ответа не было.

Дорога плавно пошла под уклон. Свет фар скользнул дальше обычного, и впереди в темноте проступило что-то. Сначала отдельные белые вспышки, потом синяя мигающая точка, потом конусы, лента и мокрый блеск на асфальте.

Алексей сразу убрал ногу с газа.

Голос заговорил очень тихо:

— Всё, ты приехал.

Он ничего не ответил.

Машина катилась всё медленнее, пока не остановилась совсем. Алексей вышел и прошёл немного вперёд. Огляделся. Фары подсвечивали автомобили спецслужб: вот машина ГАИ, вот ещё одна, вот скорая, дальше стоял небольшой кран. Людей не было. Вообще никого. Ни полицейских, ни врачей, ни зевак. Только мигалки продолжали бессмысленно резать ночь синим светом, освещая конусы, заградительные ленты и одну разбитую машину.

Его машину.

Он узнал её сразу и всё равно ещё несколько секунд смотрел, будто надеялся, что сейчас глаз зацепится за какую-нибудь мелочь и скажет: нет, не она, просто похожая. Но мелочи были все его. Скол на бампере, который он уже два месяца собирался закрасить. Наклейка в углу стекла. Трещина на рамке противотуманки. Даже дурацкая вмятина на задней двери, которую ему на парковке у магазина оставили ещё зимой, была на месте. Перед машины был вдавлен внутрь до самой кабины, правая сторона смята хуже всего, пассажирскую дверь распахнуло и вывернуло так, что металл рвано торчал наружу.

Он остановился у самой ленты.

Ночной воздух ударил в нос сырой землёй, бензином, мокрым железом.

В какой-то момент Алексей понял, что света ему не хватает: пространство освещали только фары и мигалки машин скорой помощи и ГАИ.

Он обернулся.

Дорога позади была пустой.

Ни его машины, из которой он только что вышел. Вообще ничего. Только мокрый чёрный асфальт, лента, конусы и разбитая машина в кювете.

Он медленно повернулся обратно.

Некоторое время Алексей просто стоял и смотрел вниз, потому что тело уже всё поняло, а голова ещё занималась своим обычным, бессмысленным делом: искала щель, в которую можно было бы втиснуть хоть какое-нибудь объяснение. Но объяснений не было. Внизу стояла одна-единственная машина.

Потом он увидел сумку.

Она лежала у распахнутой пассажирской двери, в грязи, боком, с тем же длинным ремешком, с тем же содранным углом, с тем же тёмным пятном на клапане. Алексей резко глянул себе за спину, на пустую дорогу, потом снова вниз. Сумка была там. И в ту же секунду память вернула ему всё: её вес, запах, скрип молнии, прохладный пластик таблетницы, треснутый экран чужого телефона.

Он сделал ещё полшага к ленте и ухватился за неё.

— Не надо, — сказала она рядом.

Он повернул голову.

Женщина стояла слева от него так близко, что теперь можно было рассмотреть те мелочи, на которые раньше не хватало ни света, ни времени, ни смелости. Светлая куртка была распахнута, ткань на правом боку потемнела и тяжело прилипла к телу. Волосы слиплись у виска. На лбу тянулось засохшее тёмное пятно. Лицо было бледным, осунувшимся и очень обычным. Усталое женское лицо с тяжёлым взглядом и сжатыми губами.

Она смотрела не на него. На машину.

— Не надо туда лезть, — сказала она тихо. — Там уже никому ничем не поможешь.

Алексей всё ещё держался за ленту.

— Ты кто?

Она медленно повернула голову. В этом движении не было ни жеманства, ни той дурацкой кинематографической плавности, которой обычно наделяют всех мёртвых женщин в дешёвых ужастиках. Обычный поворот головы очень уставшего человека, который не хочет повторять очевидное.

— Сейчас это неважно.

— Для меня очень даже важно.

— Нет, — сказала она спокойно. — Для тебя сейчас важно другое.

Он коротко, зло мотнул головой.

— Не надо мне вот этой херни. Говори нормально. Что это за место? Почему моя машина там? Где моя машина? Почему ты всё это время...

Он запнулся, потому что сам не смог подобрать нормальную концовку. «Почему ты всё это время говорила из навигатора» звучало бы уже слишком по-идиотски. «Почему ты всё это время была рядом» было не лучше. Она, кажется, это поняла, потому что не стала ждать.

— Ты приехал на ней, — сказала она и кивнула вниз. — Другой у тебя не было.

Он сглотнул.

— Я тебя подвозил?

— Да.

— Откуда?

— От остановки. Ты сначала проехал мимо. Потом сдал назад.

Этого хватило.

Память нахлынула резкими вспышками, и каждая следующая была хуже предыдущей.

Остановка у дороги. Она стоит под козырьком, курит, сумка на плече, волосы собраны назад, лицо усталое. Он проезжает мимо, успевает подумать: только не это, только не попутчики среди ночи, только не сейчас. Потом всё-таки жмёт тормоз, сдаёт немного назад, опускает стекло.

— Вам куда?

Она подходит не сразу. Смотрит внутрь, прикидывает, стоит ли вообще садиться, и это почему-то его слегка задевает.

— До поворота на Лесное. Если по пути.

— По пути, — врёт он, потому что сам уже не очень понимает, куда его ведёт этот объезд.

Она садится справа. От неё пахнет табаком и сладкими духами. Сумку кладёт на колени. Пристёгивается. Смотрит на навигатор.

— Он у вас вообще дорогу знает?

— Я уже и сам не уверен, — с усмешкой отвечает он.

Машину немного тянет вправо. Не сильно. Но достаточно, чтобы рука на руле стала жёстче, а в голове мелькнула простая мысль: надо бы проверить колесо.

И следом всплывает шиномонтаж.

Небольшая площадка у дороги. Косая лампа над воротами. Пара колёс у стены. Открытая дверь. Мужик в тёмной спецовке курит у столба. Алексей это видит, сбрасывает скорость, почти включает поворотник. Он и правда почти туда сворачивает. И именно в этот момент телефон вибрирует в держателе, вспыхивает именем жены, а навигатор перестраивает маршрут. Всё сразу. Всё в одну секунду.

Голос навигатора, ещё обычный, безликий, женский, говорит:

— Через двести метров держитесь правее.

Жена звонит.

Он раздражается. На всё сразу. На позднее время, на эту дорогу, на колесо, на попутчицу, на сам факт, что ему опять нужно что-то решать.

В этой запаре он проезжает мимо, даже не успев толком понять, что делает. Просто на автомате.

Берёт трубку.

Жена что-то говорит ему. Про дорогу. Про то, что не обязательно рваться домой именно этой ночью. Он отвечает коротко, на автомате.

Машину ведёт вправо сильнее.

Он это чувствует. Но в этот момент навигатор снова говорит про следующий съезд, жена продолжает что-то говорить в трубке, а он злится на всё подряд: на колесо, на дорогу, на звонок, на то, что все вокруг будто бы разом чего-то от него хотят.

Он смотрит на экран телефона.

Потом опять вперёд.

И в эту секунду правое колесо срезает край.

Дальше всё идёт быстро.

Он чувствует, как правое переднее колесо окончательно проваливается в рыхлый, обломанный край обочины. Машину ведёт ещё сильнее. Он дёргает руль влево, резко, всем телом. Жена что-то говорит в трубке. Женщина справа коротко выдыхает:

— Тихо, тихо, не так резко...

Но он уже дёрнул.

Машину бросает обратно на асфальт, потом разворачивает. Свет фар полосует отбойник. Телефон срывается из держателя и летит вниз. Женщина справа успевает выставить руку в панель и резко повернуть голову к боковому стеклу.

Удар приходится именно в правую сторону. Тяжёлый, глухой, сминающий. Стекло сыплется в лицо, ремень впивается в грудь так, что выбивает весь воздух, и в ту же секунду справа раздаётся короткий, оборванный звук, от которого всё внутри сжимается сильнее, чем от самого удара.

Потом тишина.

Алексей открыл глаза.

Женщина стояла рядом всё так же спокойно. Ветер шевелил край её куртки, синий свет мигалки резал ей скулу, а взгляд оставался тяжёлым, усталым и неожиданно трезвым.

— Ты мог остановиться тогда, — сказала она. — На шиномонтаже. Мог не брать трубку. Мог просто сбросить скорость. У тебя было столько возможностей сделать всё, чтобы мы выжили. Но тебе надо было доехать.

Он не спорил. Спорить было глупо.

— А ты? — спросил он наконец. — Почему ты здесь, а не... Почему ты всё ещё...

Он сам запутался в словах. Она поняла и это.

— Я не знаю, — сказала она грустно. — Не знаю...

Он посмотрел вниз, на разбитую машину, потом на пустую дорогу, потом снова на неё и медленно провёл ладонью по лицу.

— И что теперь? — спросил он.

Она посмотрела ему за спину.

Алексей обернулся.

На мокром асфальте, там, где секунду назад дорога была пуста, стояла его машина. Целая. С включённым ближним светом. Двигатель работал тихо, ровно, как работал весь этот путь. В лобовом стекле отражался телефон с уже построенным маршрутом.

Алексей очень медленно перевёл взгляд с машины на женщину.

— Нет.

Она ничего не сказала.

— Нет, — повторил он уже жёстче. — Я туда не сяду.

— Сядешь.

— Да пошло оно всё.

— Увы, — сказала она без злости. — Но ты всё ещё едешь и будешь ехать ещё очень долго.

Он смотрел на машину, на кювет, на сумку в грязи, на бело-красную ленту, на свой собственный разбитый перед, и ему впервые по-настоящему захотелось не домой, не назад, не к жене, не на ту парковку в Твери, где он ещё мог остаться ночевать. Ему захотелось просто встать и больше ничего не делать. Вообще. Остаться здесь, у этой минуты, у этой ленты, у этой синей мигалки, никуда не идти и надеяться, что всё закончится само и он сможет просто исчезнуть из этого кошмара.

Он посмотрел на женщину. Потом закрыл глаза на секунду, только на секунду. А когда открыл, её рядом уже не было.

Только кювет. Разбитая машина. Лента. Бесполезная мигалка. И целая машина на дороге.

Телефон внутри неё мигнул.

Маршрут перестроился сам.

Синяя линия снова пошла в темноту.

Алексей стоял ещё несколько секунд, потом очень медленно пошёл к машине, уже зная, что как только сядет за руль, дорога снова сделает вид, будто до дома ещё можно доехать.

КОНЕЦ.

P.S.

Уважаемые пикабутяне и пикабутянки, спасибо вам за отзывы, комментарии и критику.