DariaKarga

ПРЕДЫДУЩАЯ ЧАСТЬ

Мысль очевидная даже для не самого выдающегося интеллекта легла колючками под кожу. Гриф некоторое время надеялся, что рядом обнаружится другая, менее мерзкая. Но чуда как обычно не случилось.

— Минимум, — сказал он.

— Что?

Челюсть уже начинало сводить от одного предчувствия следующей фразы, поэтому Шалом снова подхватил без приглашения:

— Минимальное количество. Сколько вам требуется, чтобы структура не пострадала.

Тварь ненадолго задумалась. Во всяком случае, рты перестали ухмыляться, а глаза начали один за другим втягиваться обратно под черную пленку. Гриф следил за этим с некоторым интересом. Похоже, впервые за весь разговор существо было по-настоящему заинтересовано.

— Три.

— В год? — уточнил Шалом.

— В день.

Кеша присвистнул.

— Тыща с хуем.

— Тысяча девяносто пять, — автоматически поправила Мышь.

Кеша покосился на нее.

— Именно это я и сказал.

Киса перестала стоять спокойно.

— Вы совсем ебанулись?

Вопрос относился, судя по всему, сразу ко всем участникам переговоров. Гриф потер переносицу, подбирая то самое ценное слово, на которое выменяет секунды без адской рези в суставах.

— Это минимум, — настаивала тварь.

Гриф сощурился и молча указал на ее морду.

— Что? — раздраженно спросила та.

Шалом проследил за его пальцем, присмотрелся внимательнее. Один из ртов твари старательно изображал оскорбленное достоинство. Второй почему-то улыбался.

— Полагаю, наш достопочтенный начальник вам не верит.

— Тогда зачем спрашивает?

— Вероятно, рассчитывает, что со второго раза вы соврете убедительнее.

Гриф одобрительно ткнул пальцем в сторону Шалома. Быстро учится.

Слизь зашевелилась, и где-то над ними тяжело бухнуло. С потолка посыпалась мелкая пыль. Леся сразу сильнее прижала ладонь к стойке.

— Да не дергайся ты, гнида, — прошипела она, не открывая глаз.

Гриф тыкнул в тварь двумя пальцами, а потом указал себе на глаза.

— Два в день? — переспросила она и засмеялась сразу тремя ртами.

Он устало выдохнул, брызнув скопившейся в глотке кровью, и загнул один палец так, чтобы остался только средний.

Смех прекратился.

— Нет.

— Один человек в сутки, — произнес Шалом. — Триста шестьдесят пять в год.

На слове «человек» у Кисы дернулась щека. Гриф заметил, но смотреть в ее сторону не стал. Самому от цифры легче не становилось.

— Вы только что утверждали, что три — необходимый минимум, — продолжил Шалом, чуть плотнее обхватывая тушу под собой. — Но были согласны и на двух. Вы изначально завысили цену, чтобы поторговаться. Мы и так охуенно пошли вам на встречу.

Краем глаза Гриф заметил, как Кеша мертвой хваткой повис на Кисе, которая уже двинулась в сторону Шалома. Слово «цена» явно не сделало ее более лояльной.

— Я хочу больше.

— Это уже прозвучало.

— Мне будет лучше.

Гриф хмыкнул. Наконец-то честный ответ.

— При всем напрочь отсутствующем уважении, нас интересует не ваше благополучие, — сказал Шалом. — Нас интересует Узел.

— Я и есть этот ваш Узел, чем бы он ни был. Я все это чертово место!

Один из ртов сказал это вместе с основным, на полсекунды позже и более визгляво. Фраза прошла по кабинету неприятным эхом. Зеленая лампа мигнула, стены едва заметно вздулись и снова встали на место.

Гриф посмотрел вокруг.

— О…дин, — повторил он, чуть запнувшись на полуслове.

Рты с поверхности слизи начали исчезать. Остался только один — широкий, человеческий, с потрескавшимися губами.

— Если не дадите, возьму сама.

— Нет, — одновременно сказали Гриф и Киса.

Гриф скосил на нее глаза.

— Чего? Я тоже умею переводить с мудацкого.

— Потрясающий прогресс, — пробормотал Шалом.

Он снова повернулся к твари:

— Вы не берете людей самостоятельно. Получаете оговоренное количество и не выходите за его пределы. Скажем, каждого первого числа месяца тридцать — тридцать один… — Шалом замялся, подбирая слова, — новый постоялец.

Триста шестьдесят пять. Число уже успело поселиться в голове и теперь раздражало своим аккуратным, бухгалтерским видом. Грифу захотелось кому-нибудь врезать и, чтобы врезали ему.

Кеша, похоже, думал примерно в ту же сторону.

— А где мы, простите, возьмем триста шестьдесят пять человек?

Никто ему не ответил. Потому что ответ, к сожалению, существовал, и все присутствующие проработали в Отделе достаточно долго, чтобы его знать.

Государственные учреждения всегда знали, где взять людей, отсутствие которых заметят не сразу. Заключенные, которых можно перевести из одной колонии в другую и потерять где-нибудь между двумя бумагами. Жильцы психоневрологических интернатов, особенно те, к кому годами никто не приезжает. Бомжи, которых даже искать не будут. Одинокие старики, хронические пациенты, люди без родственников и постоянного адреса — огромное количество человеческих жизней уже существовало где-то на полях системы.

Для каждого нашлась бы папка. В папке — причина перевода или смерти. Подпись, печать, входящий номер. Через год кто-нибудь обнаружит несостыковку, отправит запрос в соседнее ведомство и благополучно забудет о нем до следующей проверки.

Триста шестьдесят пять человек в год звучало чудовищно только до тех пор, пока не начинал считать их не людьми, а единицами учета. Тут цифра становилась почти удобной. Один человек в сутки, без выходных и праздников. Можно составить график, назначить ответственного и отдельно прописать порядок замены на случай, если поставка сорвется.

Гриф почувствовал, как к горлу подкатила желчь, обволокла язык и медленно закапала промеж зубов. Подсчеты выходили очень понятными, прозрачными и слишком легко укладывались в голове.

Когда-то он с пеной у рта доказывал всем желающим и не желающим, что за цифрами в отчетах вообще-то стоят люди и нельзя для удобства сначала превратить их в единицы учета, а потом удивляться, куда они делись. Особенно часто он сцеплялся из-за этого с Квокой, Полканом и Старшим. С каждым годом таких стычек становилось все меньше. Гриф предпочитал думать, что старики наконец начали к нему прислушиваться. Сейчас впервые пришло в голову, что дело могло быть не в них.

Тварь облизнулась, переводя глаза на Кису.

— Можно меньше.

Грифу не понравился ее тон еще до того, как она договорила.

— Если маленьких.

Кеша крепче сжал Кисин локоть, но она даже не дернулась.

— Детей не будет.

На морде твари всплыли новые рты. Один недовольно скривился, другой продолжал улыбаться.

— Их потребуется намного меньше…

— Я сказала: ни одного, пизда ты многоротая.

На этот раз тварь замолчала. Киса еще немного подумала, потом нахмурилась, будто вспомнила кое-что поважнее собственного желания разорвать черную погань на лоскуты.

— А тех, которые уже тут я заберу с собой.

— Да, забирай.

Ответ прозвучал подозрительно быстро. Гриф перевел взгляд на Лесю.

— Не надо, — сказала она.

Киса обернулась.

— Почему?

— Поздно. Здесь еще могут ходить и разговаривать. Вытащишь — развалятся.

Киса долго смотрела на нее.

— Уверена?

— Да.

Киса отвела глаза. Кеша все еще стоял к ней максимально близко, просто на всякий случай. В какой момент страховка превратилась в объятие, Гриф не заметил. Теперь Киса просто привалилась к нему боком, а Кеша, слегка просев под ее весом, героически молчал.

Шалом подождал, пока подсчеты финализируются. Черная масса успела затечь ему почти до локтей и теперь медленно капала с рукавов на пол. Гриф с некоторым злорадством подумал, что на этот раз даже химчистка вряд ли спасет костюм.

— Итак, — начал Шалом, возвращаясь к делу. — Тридцать — тридцать один взрослый человек в месяц, но не более трехсот шестидесяти пяти в год. Детей не трогаете, самостоятельно никого не забираете и за пределы нынешней территории не выходите.

Тварь недовольно заерзала.

— Если не дадите?

— Тогда будете ждать.

— Я ослабну.

— Это веская причина поставлять вам… — Шалом хотел сказать что-то, за что Киса могла бы возненавидеть его сильнее, но вовремя осекся, — выполнять наши обязательства вовремя, но довольно слабое основание для самовольного решения вопросов.

Один из ртов на боку твари беззвучно выругался. Гриф не разобрал слов, зато интонацию оценил.

— Кто обещает?

Шалом едва заметно замешкался.

— Отдел… эм… Наша организация.

— Нет.

Шалом нахмурился.

— Что именно вас не устраивает?

— Организация не может обещать.

— Уверяю вас, мы способны пообещать такое количество вещей, которое вам и не снилось.

— У организации нет души.

Гриф перестал улыбаться. Где-то он это уже слышал.

Не сейчас и даже не в Кисловодске. Несколько странных, сноподобных месяцев назад. После Белого, когда слово «Узел» внезапно перестало быть для него исключительно утолщением на веревке. Квока поймала его в коридоре. Как обычно, без предисловий и без малейшего желания объяснять хоть что-нибудь человеческим языком.

«Когда придется договариваться», — сказала она, — «договаривайся от своего имени. И соглашайся только на то, на что сам готов пойти».

Тогда Гриф спросил, с какого хуя он от своего лица будет бумажки подписывать. Квока затянулась сигаретой и сообщила, что у Отдела души нет.

Гриф подумал, что старая ведьма опять решила блеснуть загадочностью, и благополучно забыл разговор до лучших времен. Как выяснилось, зря.

— И что? — спросила Мышь, — Вам какая разница, с кем бумагу подписывать? Договор есть договор.

Тварь снова начала понемногу оживать в руках Шалома. На поверхности всплыл рот с обкусанными до крови губами.

— Они ничего не могут отдать, кроме куска бумаги.

Гриф поморщился. Слова Квоки складывались в осмысленные вещи, и эти вещи ему совершенно не нравились.

— Тогда с кем? — спросил Шалом.

Глаза на черной морде один за другим повернулись к Грифу.

— С тем, кто обещает и кому есть, что отдать.

Гриф потер большим пальцем засохшую кровь на костяшках. Самое неприятное было даже не в том, что Квока оказалась права. Она сказала «когда» придется договариваться. Не «если». Старая сука всегда знала больше, чем говорила.

— Что требуется от человека, который дает обещание? — спросил Шалом уже заметно осторожнее.

Один из ртов твари растянулся в улыбке.

— Часть.

— Часть чего? Можете вы наконец говорить полными предложениями?! — нервы Шалома начинали потихоньку сдавать. Все же искусству переговоров его было еще учить и учить.

— Его. Мне — его, ему — мое. Тогда договор настоящий.

Гриф пожал плечами. Расклад выглядел на редкость паскудным, но за годы службы он уже привык играть дерьмовыми картами.

Вокруг тут же заговорили разом. Гриф выхватывал отдельные куски: «глупо», «безрассудно», Кисино отчетливое «не смей». Наверняка звучали и более содержательные доводы, но времени на полноценное совещание не оставалось. Леся еле держалась на ногах, Шалом уже почти по локоть утонул в сомнительной субстанции, а другого способа закрепить договор никто пока не предложил.

Да и души у него, если верить общему мнению, было не так чтобы много. Да и не то чтобы качественной. Пусть подавится, сволота.

— Согласен, — выдавил он.

Слово получилось хриплым, с привкусом крови и откровенно плохой дикцией.

Гостиница вздрогнула массивной тушей, с потолка посыпалась штукатурка, качнулась зеленая лампа на столе. Дрожь прошла по стойке, поднялась Грифу в ладони и осела где-то в локтях. Гриф успел подумать, что сейчас неплохо было бы узнать, какую именно часть души он только что разрешил от себя отрезать.

Он резко вдохнул и согнулся, прижав ладонь к груди. Боль пришла не оттуда. Она вообще не смогла выбрать себе место и поэтому разошлась сразу по всему телу: свело живот, сбился ритм сердца, разнылись старые переломы, а шрамы, некоторые из которых Гриф уже лет десять не вспоминал, внезапно начали жечь и чесаться изнутри.

— Гриф, — резко сказал Шалом.

Гриф поднял свободную руку в попытке отмахнуться, но потеряв дополнительную опору, тяжелым мешком рухнул на пол. Пол вообще показался ему даже неплохой идеей — дальше него упасть было бы сложно.

Киса, уже сделавшая шаг вперед, остановилась сама. Леся что-то сказала ей совсем тихо, Гриф не разобрал. В ушах стоял густой гул, а внутри продолжали тянуть.

Воздух начал обжигать легкие, желудок поднимался к горлу, в позвоночнике один за другим простреливали позвонки. Гриф стиснул паркет так, что под ногтями остались тонкие щепки. То, что сидело внутри, дернулось последний раз и оторвалось.

Гриф захрипел и сжался настолько сильно, насколько позволяли кости. На секунду боль исчезла так резко, что он почти успел обрадоваться, а потом внутри обнаружилось пустое место.

Тело знало, что там что-то должно быть. Что-то его собственное, привычное, не замечаемое до тех пор, пока не исчезло. Теперь пустота тянула, чесалась и ныла без всякого отношения к телу, а Гриф впервые в жизни понял Лесю чуть лучше, чем ему когда-либо хотелось.

Черная масса резко подалась вперед в руках Шалома. Тот выругался и прижал ее обратно к полу, однако из-под его пальцев вытянулась тонкая мокрая нить. Она была слишком темной даже на фоне остальной слизи, блестела и двигалась, ощупывая воздух кончиком.

Гриф даже не успел отшатнуться или дать хоть какое-то дополнительное согласие на вторжение. Нить вошла ему прямо под ребра каким-то чудом миновав кожу, мышцы и кости, устремилась напрямик туда, где образовалась пустота.

Где-то совсем рядом кто-то заорал так громко, что Гриф с трудом разлепил глаза в поисках источника. Через секунду дошло, что орал, кажется, он сам.

Чужой кусок не подходил. Совсем. Его будто пытались вставить в паз неправильной стороной, давили, проворачивали, снова давили. Пустота растянулась вокруг него и отозвалась такой мерзкой, сосущей болью, что Гриф едва не полез ногтями под ребра, чтобы вытащить эту дрянь обратно.

Маленький, почему-то еще работоспособный кусок мозга тут же уточнил: если в курилке когда-нибудь начнут меряться историями о том, кому и куда что-нибудь запихивали против воли, теперь можно будет смело вступать в разговор.

Его отвлекла влажно хрустнувшая челюсть. Сустав дернуло назад так резко, что зубы клацнули. Следом потянуло мышцы шеи, нижняя челюсть сдвинулась еще раз, уже медленнее, и начала возвращаться туда, где ей полагалось находиться. Лишние зубы полезли обратно в десны. Один клык не поместился и просто выдавился наружу, упав на пол вместе с густой кровавой слюной.

Кость скребла о кость, во рту было столько крови и желчи, что приходилось сплевывать на пол, чтобы не захлебнуться, но через отвратительную и полную унижений минуту все закончилось.

Гриф тяжело ухватился за край стойки, провел языком по зубам и обнаружил ровно столько, сколько помнил до всей этой ебатории.

— О, — сказал Кеша. — Он снова нормальный.

Гриф сплюнул сгусток крови себе под ноги.

— Не пизди.

Шалом издал тихий страдальческий вздох.

— Прекрасно. Теперь он снова способен разговаривать.

Гриф хотел послать его нахуй более развернуто, раз уж он снова был в форме, но гостиница снова дернулась.

Толчок прошел через пол и поднялся по ногам. Гриф машинально приготовился снова падать или на худой конец биться в конвульсиях.

Ничего. Толчок прошел насквозь и исчез. Гриф посмотрел на свои руки. Пальцы остались пальцами, ногти — ногтями. Под кожей ничего не шевелилось.

Чужая часть внутри сидела криво, пустота вокруг нее продолжала ныть, а за ней пряталось что-то похожее на сильный голод, с которым Гриф решил непременно разобраться, но как-нибудь после пары дней сна. Зато собственное тело вдруг стало ощущаться тяжелее и устойчивее. Как будто все последние месяцы оно было плохо затянутой конструкцией, которую любое дуновение могло перекосить и перекроить, а теперь кто-то наконец закрутил болты.

Ему нравилось. Гриф понял это почти сразу и не смог выбрать для этого место в своей скудной системе моральных ценностей.

— Все? — спросил он.

Тварь лениво улыбнулась, махнула подобием руки.

— Да. Теперь все.

— Слава богу, — пробормотал Кеша.

Один из глаз твари повернулся к нему. Она мелко дрожала.

— Которому? Мне?

— Хуй там плавал! — Кеша всем видом хорохорился и выпячивал грудь, но все же старался держаться одновременно как можно дальше и от туши на полу, и от стен.

Леся тем временем окончательно выдохлась. Ее ладонь соскользнула со стойки, пространство вокруг кабинета сразу распрямилось, углы вернулись на место. Сама Леся тоже попыталась последовать их примеру, но вышло хуже: Мышь успела подхватить ее под плечо.

Шалом посмотрел на Грифа.

— Я могу наконец отпустить это?

Гриф перевел взгляд на тварь. Та уже не пыталась просочиться между пальцами и вообще выглядела подозрительно довольной жизнью.

— Можешь.

— Благодарю. Надеюсь, это последнее физическое взаимодействие с нашими деловыми партнерами на сегодня.

Черная масса стекла с ладоней тяжелой жижей, но до пола не добралась. Растянулась тонкими потоками, ушла под стойку, в стены, в дерево. Через пару секунд от нее не осталось ничего, кроме грязных рук Шалома и пары особенно неприятных пятен на брюках.

— Мне нужны новые вещи, — сказал он, рассматривая себя.

— Тебе нужна новая жизнь, — отозвалась Киса.

— В ней я в первую очередь приобрету новых коллег. Устроюсь флористом или менеджером на худой конец.

Гриф усмехнулся и только потом заметил, что не заплатил за это болью. После двух суток, когда каждый звук приходилось проталкивать через собственные кости, это ощущалось почти неприличной роскошью.

Дверь кабинета услужливо открылась. За ней виднелось серое рассветное небо, парк перед гостиницей, машины сопровождения и человек в бронежилете, который замер с сигаретой у рта, глядя на внезапно возникшую дверь там, где секунду назад была глухая стена.

Кеша выглянул наружу и оглянулся.

— А чего мы два дня пешком ходили?

Из стен донесся уже знакомый вежливый голос:

— Всего доброго, господа!

— Хуеброго,— отозвалась Киса и вышла первой.

Гриф невольно восхитился. Все-таки талант к рифме у человека либо есть, либо нет.

Группа сопровождения на той стороне пришла в движение. Лебедев, удостоив Грифа лишь коротким взглядом, бросился к Лесе, кто-то начал хватать Шалома за плечо и тут же пожалел, обнаружив слизь.

Гриф остался у выхода и быстро пересчитал всех. Просто чтобы убедиться. Ну и полюбоваться.

— Потери? — спросил он.

Лебедев мотнул головой.

— Нет. У нас чисто. Только связь часа четыре назад легла.

— Прекрасно.

— Не то слово.

Гриф посмотрел на часы и обнаружил, что совершенно не понимает, какой сегодня день. Да и цифры как-то подозрительно расплываются в разные стороны.

Он попытался проморгаться, потряс головой и заметил, что земля начала медленно подниматься ему навстречу. Кто-то успел ухватить его за ворот, не дав приложиться лицом о мокрую траву, которая выглядела мягкой и уютной.

— Блядь, — успела сказать Киса где-то рядом с его ухом.

Кто-то поймал его под локоть, второй человек вцепился в куртку сзади. Гриф не разобрал кто и, главное, уже не особенно интересовался. Нежная поверхность травы манила все сильнее.

— Шеф, ты чего? — донесся откуда-то Кеша.

— Он двое суток не спал, долбоеб!

— Так я тоже не особо!

— Ты и в нормальном состоянии производишь впечатление человека с повреждением мозга.

Шалом. Значит, тоже рядом.

Гриф хотел сказать, что они могли бы хотя бы дождаться его обморока, прежде чем начать его обсуждать. Но здраво рассудил, что на сегодня он уже достаточно наговорился.

***
Бонус - песня, по мотивам которой написана Кисловодская арка, и схема гостиницы «Кисловодская» :)
https://music.yandex.ru/album/21359984/track/101341982?utm_s...

Гриф еще раз пересчитал вошедших. На этот раз медленнее, потому что после двух суток без сна глазам доверять не стоило.

Шалом выглядел так, как Гриф всегда представлял его только в своих влажных фантазиях. Грязный, мокрый, в каких-то пятнах, с обломком железяки в руках. Гриф испытал короткое злорадное удовлетворение. Главное, Шалом по-прежнему смотрел на окружающий мир с хорошо знакомым отвращением. Значит, с головой порядок.

Киса была непривычно чистая, умытая, без каблуков и в каком-то невыразительном светлом платье. Подол был оборван неровной полосой. Недостающий кусок торчал из кармана Кеши. Сам Кеша был покоцаный, но ничего серьезного. Значит, эти двое как минимум какое-то время были вместе и умудрились друг друга не угробить. Уже неплохо.

Мышь была практически голая, зато в чужом пиджаке. Сочетание выглядело неожиданно занятно. Гриф задержал взгляд ровно настолько, чтобы убедиться, что в ее организме нет совсем уж явных дыр. Куда делась остальная одежда и почему она решила переживать конец света именно в таком виде, можно будет выяснить потом.

Леся выглядела нормально. Что в ее случае ничего хорошего не означало. Плечи опущены, движения экономные, лицо серое от усталости.

Пятеро. Все на ногах. Все узнавали его и друг друга. Никто пока не пытался сожрать соседа. Для двух суток без присмотра результат почти выдающийся.

Можно было бы расслабиться, если бы зубы Грифа не были сомкнуты на шее твари, а сам он не стоял на коленях посреди собственной крови.

Черная дрянь дернулась в очередной попытке уползти под стойку. Гриф сильнее сжал челюсти. Во рту что-то хрустнуло. Хотелось надеяться, что не его.

Говорить было нельзя. Даже если бы пасть не была занята, идея казалась сомнительной.

Превращение остановилось где-то на половине и, судя по ощущениям, решило там и оставаться. Нижняя челюсть все еще выдавалась вперед, суставы не совпадали с теми местами, которые природа когда-то предусмотрела для них, а зубов во рту стало существенно больше, чем требовалось взрослому человеку. Каждый раз, когда Гриф пытался шевельнуть языком, тот находил новую острую поверхность.

Организм явно считал, что выбранная им недоразвитая форма — это верх эволюции. Гриф считал организм ебанатом, но повлиять на него не мог.

— Проходите. Прием уже начался, — повторил голос.

Он шел сразу отовсюду. Из деревянной стойки. Из зеленой лампы. Из приоткрытой папки. Откуда-то из стены за спиной Шалома.

Кеша с подозрением посмотрел на потолок.

— А мы можем не проходить?

— Нет, — ответил Шалом, освобождая дверной проем.

Киса не сводила взгляда с Грифа.

— Что за хуйня у тебя во рту?

Гриф посмотрел на нее, стараясь одним только взглядом передать, что и сам в душе не ведает. Все полезно, что в рот полезло, как говорится.

Черная тварь снова дернулась.

Гриф едва удержал ее. Вместе с движением под его зубами что-то тяжелое прокатилось по зданию. Где-то далеко хлопнула дверь, следом в стене сухо затрещала штукатурка. Зеленая лампа мигнула и на мгновение погасла.

Шалом перестал рассматривать Грифа и перевел взгляд на тварь.

— Она связана с гостиницей?

Гриф моргнул. Наконец-то в компании нашелся человек, который понимал намеки сложнее среднего пальца.

— Насколько? — спросил Шалом.

Гриф чуть приподнял брови и очертил глазами максимально возможный по размеру круг.

Шалом посмотрел на стены, потом снова на тварь.

— Полагаю, ответ «полностью»?

Гриф снова моргнул.

— Охуенно, — сказала Киса. — А чего мы тогда стоим? Давай вытащим ее и…

Гриф зарычал.

Киса осеклась.

— Чего?

Он перевел взгляд на Лесю. Та медленно оглядела кабинет. Провела ладонью по краю стойки, потом коснулась стены. Закрыла глаза.

— Если он отпустит, она уползет куда-нибудь под пол или в стену, — сказала она.

Кеша осторожно отодвинулся от стены.

— Я всегда говорил, что стоять у стен вредно.

— Никогда ты такого не говорил, — нахмурилась Мышь.

— Ну, теперь говорю.

Гриф снова дернул взглядом в сторону Леси. Напучил глаза и постарался руками изобразить передачу твари из его нежных зубов куда-нибудь еще от греха подальше.

Леся нахмурилась, обдумывая пантомиму. К счастью Грифа, она в детстве явно не пропускала игры в Крокодила.

— Могу кое-что сделать. Ненадолго.

Гриф кивнул и тут же пожалел об этом. От движения прострелило половину лица. В глазах потемнело.

— Только это не решит вторую проблему, — продолжила Леся. — Если ей некуда будет уйти, она может просто перестать быть…этим.

Она указала на черное тело.

— А чем станет? — спросила Мышь.

— Чем получится. Может ворсинкой или типа того.

Кеша задумчиво посмотрел на тварь.

— Я бы стал табуреткой.

— Никто не сомневался, — сказал Шалом.

Гриф поймал его взгляд и скосил глаза вниз на извивающуюся тушу.

Шалом заметно напрягся. Нет, не дурак. Все понял.

— Я понимаю, что обычно считаюсь здесь человеком, которому можно поручить неприятную работу, требующую некоторой аккуратности…

Гриф подумал. Потом очень осторожно разжал зубы ровно настолько, чтобы выдавить одно слово:

— Шалом.

Боль была такой, будто кто-то засунул ему раскаленный лом в ухо и начал проворачивать.

Гриф захлопнул пасть обратно, постарался просто дышать через нос, пережидая тошноту. На язык стекала кровь. Часть своей, часть чужой — разницы он уже не чувствовал.

Заметно побледневший Шалом поправил рубашку и приготовился перехватывать добычу. Гриф подумал, что все же высоко ценит личное развитие каждого своего подсвинка и умение вовремя закатать рукава.

Гриф не сразу заметил, что изменилось, но почувствовал, как дышать стало чуточку легче. Кабинет остался прежним: темное дерево, зеленая лампа, стойка, папки. Но взгляд больше не мог зацепиться за углы. Там, где две стены должны были сходиться, пространство словно слегка загибалось и возвращалось само в себя. Леся уже делала свое «кое-что».

Щель под дверью исчезла. Стыки между досками затянулись. Даже крошечная трещина возле лампы сгладилась, будто ее никогда не было.

Леся шумно выдохнула.

— Давай. Только быстро.

Гриф снова посмотрел на Шалома. Отчетливо вымаргивая «три-два-один».

— Уточню для протокола: я вас ненавижу. Всех вместе и каждого в отдельности.

Вблизи тварь выглядела еще хуже. Черная кожа была не совсем кожей — скорее мокрой пленкой, под которой что-то постоянно перекатывалось. Там не было понятных мышц, костей или сосудов. Только вязкое движение и иногда проступающие на поверхности сомнительного происхождения детали.

На секунду из шеи показалось человеческое ухо. Потом глаз. Потом маленький рот с молочными зубами.

Шалом на выдохе протянул руки. Пальцы легли на шею твари чуть ниже зубов Грифа. Всего на мгновение туша обмякла. Потом ее кожа вздулась под ладонями Шалома, пальцы провалились внутрь почти до костяшек. Он дернулся, но не отпустил.

— Блядь. Как же это мерзко!

Киса довольно хмыкнула:

— Растешь над собой.

— Пасть захлопни! — непривычно зло рявкнул Шалом. Если бы Гриф не боялся остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь, он бы обязательно позволил себе широкую улыбку.

Тварь попыталась разойтись у Шалома между пальцами. Левая половина шеи вытянулась тонким черным проводом и метнулась к стойке. Шалом сжал зубы и притянул тварь к себе обеими руками.

Гриф почувствовал, как та напряглась в попытке вырваться и наконец сдалась. Он медленно ослабил челюсти, которые тут же попытались встать на место. Гриф пожалел об этом раньше, чем успел обрадоваться.

Сустав с хрустом ушел назад, мышцы рвануло так, что Гриф едва не приложился лбом о пол. В ушах зазвенело. Он уперся ладонью в стойку и переждал первый приступ.

Человеческой пасть не стала. Стала просто менее волчьей. Гриф радовался, что в комнате не было зеркал. Он и без того не слыл красавцем, а уж с перекошенной рожей, так тем более представлял собой жалкое зрелище.

— Ну? — процедил Шалом, продолжая сжимать и перехватывать черную слизь на манер извращенного булочника. — Может быть, вы наконец объясните, что именно я держу?

Гриф провел языком по зубам. Клык распорол бок языка, и рот снова наполнился кровью. Он сплюнул ее в лужу той крови, что успела натечь раньше. Поднялся с колен. Получилось со второй попытки.

Рядом засуетилась Мышь с надушенным мужским одеколоном платочком, которым она пыталась оттереть от Грифа следы крови и содержимого желудка. Выходило так себе, но она хотя бы была при деле.

Существо смотрело на них чужими глазами, проступавшими то там, то здесь на черной голове.

Гриф несколько секунд просто дышал.

Потом спросил:

— Хозяин…где?

Говорить было почти хуже, чем держать существо. Каждый звук приходилось проталкивать через неправильно собранную челюсть. Кость скребла о кость, мышцы сводило, а где-то глубоко возле уха пульсировало и шумело почти оглушающе.

На гладкой черной морде прорезался человеческий рот.

— Я хозяйка.

Гриф посмотрел ей в глаза. Глаз было много, и ни один не располагал к доверию.

— Не пизди.

Кому принадлежит узел, Гриф и без нее прекрасно знал. Предполагалось найти местного представителя, напомнить ему о старых договоренностях и, если повезет, к вечеру торжественно нажраться за счет командировочных.

Вместо представителя в руках Шалома стекала на пол черная слизь и настойчиво именовала себя хозяйкой.

Либо у бога тут без предупреждения сменился кадровый состав, либо они влезли в существенно более глубокую жопу, чем рассчитывали. Последнее, впрочем, случалось куда чаще, чем работа по плану.

— Где…он?

— Далеко, — потянул один рот.

— А вам зачем? — спросил другой.

— Я тут главная, со мной и говори, — визгнул третий.

— Убила?

— Нет.

— Съела?

— Нет.

Гриф шумно выдохнул, промычал что-то нечленораздельное и махнул рукой всем стоявшим, приглашая их присоединиться к угадайке.

Вопросов, что не воробьи, вылетело сразу несколько.

— С какого хуя ты тут главная? — Киса сразу вцепилась в главное.

— На каком основании, — затараторила Мышь, — вы считаете себя… хозяйкой?

— А ты чо, Бог? — добил Кеша.

— Что случилось с тем, кому это место принадлежало до вас, — Шалом впрягся за всех умственно и физически неполноценных товарищей. На удивление, он хорошо понимал, как вести разговоры с черным слизняком. У Грифа это вызывало смесь гордости, удивления и мыслей о слишком закрытой личной жизни Шалома. — И как именно оно перешло к вам?

— Место мое. Остальное вас не касается.

Гриф помолчал, прикидывая, насколько сильно дорожит возможностью когда-нибудь снова жевать твердую пищу и пить бормотуху из запасов Кисы, не проливая половину на пол. Потом все-таки спросил:

— Как?

На морде твари проступили рты. Один улыбался, другой кривился, третий тихо причмокивал. Маленький рот с тонкими губами обнажил ряд прокуренно-желтых зубов.

Черная масса в руках Шалома мелко задрожала. Сначала Гриф решил, что тварь снова пытается вывернуться, но через секунду понял — она смеется.

— Он не удержал.

Гриф терпеливо смотрел на нее, надеясь, что тяжелого взгляда и не менее тяжелого Шалома хватит. Тварь смотрела в ответ и явно считала сказанное исчерпывающим.

Пришлось снова открыть рот. Гриф был уверен, что она заставляет его говорить специально, чтобы помучить.

— Как?

Челюсть сухо щелкнула возле уха. Боль пришла следом, привычно и обстоятельно заволокла глаза мутью.

— Полагаю, нас интересует более подробное описание процедуры смены владельца, — сказал Шалом, заметивший неловкую паузу. — Желательно без необходимости каждый раз вытягивать из вас по одному слову вместе с зубами Грифа.

Тварь издала булькающий звук, отдаленно напоминающий вздох.

— Я была рядом еще давно. Когда он был больше и сильнее.

Гриф поднял глаза и постарался собрать мысли в кучу. Чем бы ни было существо, распластанное на полу, оно явно знало больше, чем возможно весь Отдел вместе взятый.

— Он держал много всего, — продолжила она. — И иногда ронял крохи.

— Крохи чего? — спросила Мышь.

Пара глаз повернулись к ней.

— Вас. Таких, как вы.

Грифу совершенно не понравилось, с какой легкостью она сказала «вас». Не людей, не тела, не мертвых. Просто «таких, как вы».

Мышь нахмурилась, явно собираясь уточнить, но он едва заметно качнул головой. Потом. Если очень захочется испортить себе остаток жизни еще сильнее.

— Раньше падало много, мне хватало вдоволь наесться. Потом меньше. Потом совсем мало.

Она произнесла последнее почти буднично, но рот на черной морде чуть расширился. Гриф отметил это про себя. Похоже, воспоминания о временах пищевого изобилия согревали ей то место, которое полагалось отводить душе.

Киса заметила это тоже.

— Так ты все-таки крыса помойная, а не госпожа.

Тварь дернулась в руках Шалома, и тот с усилием приложил ее об пол.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста, — процедил он. — Когда вам перестало хватать того, что падало, вы залезли сюда?

— Сначала ждала. Потом подошла ближе. Он выгнал.

— А ты вернулась, — сказал Кеша.

— Конечно, но он выгонял меня каждый раз, — продолжила тварь. — В какой-то момент стал бить слабее.

Грифу показалось, что ей нравится рассказывать. Не им, а самой себе. Как любят вспоминать особенно удачную драку, хорошо проведенную ночь или момент, когда удалось урвать что-нибудь раньше остальных.

Шалом поморщился.

— И когда вы убедились, что вас больше не могут прогнать?

— Откусила совсем немного, кусочек. Он почти все забрал обратно, но и мне досталось.

— Дальше, полагаю, объемы росли, — сказал Шалом. — Ваши, соответственно, вместе с ними.

— Да. Я брала больше, а он сопротивлялся все меньше.

Гриф какое-то время смотрел на нее молча. Выходило до обидного просто. Никто не штурмовал Узел, не побеждал Бога и не отрывал у него имущество в честной драке. Мелкая херь годами крутилась рядом и вовремя подсуетилась.

Гриф вспомнил пустые глаза вросшего в алтарь старца, натянутый и истощенный до предела Узел. У таких мест всегда должен быть владелец. Им повезло, что новый держатель нашелся сам.

Гриф еще раз посмотрел на то, что держал Шалом. Вряд ли тварь целиком помещалась в этой куче черной слизи. Слишком многое в гостинице дергалось вместе с ней. То, что он вытащил из-под стойки, скорее походило на какую-то особенно важную часть, которую тварь до последнего прятала поглубже. Сердце, мозг или иной обязательный орган, предусмотренный природой специально для бесформенных черных ублюдков.

— Держишь? — спросил Гриф.

— Держу, — одновременно ответили Шалом и слизь в его руках.

Шалом медленно опустил взгляд на черный комок. Тот снова мелко подрагивал и прыскал черной жижей.

— Неловко вышло.

У Грифа дернулся уголок рта. Манеры, куда же без манер в нынешней ситуации.

— Эм… Насколько хорошо вы справляетесь с контролем этого места? — продолжил Шалом уже за него.

Рты на морде зашевелились. Один поджал губы, второй продолжал улыбаться, третий лениво прошелся языком по зубам.

— Достаточно хорошо, чтобы у меня ничего не могли забрать.

Киса, до этого молча следившая за разговором, взвилась.

— Тогда зачем вам все эти люди? Новые и новые? Зачем так много?

Улыбающийся рот растянулся шире.

— Я должна есть.

Что именно происходило с Узлом, когда хозяйка оставалась голодной, Гриф пока не понимал. Но выяснить это стоило раньше, чем Киса предложит привычный и очень убедительный способ проверки. Судя по выражению ее лица, времени у них оставалось немного.

— Сколько? — спросил Гриф.

— Сколько вам требуется? — перевел Шалом на всякий случай.

— Мне всегда мало.

— Не сомневаюсь. Но сколько вам нужно?

Тварь пошевелилась, и черная масса снова поползла между его пальцами. Шалом без особой нежности сжал ее обратно.

— Я ем, сколько могу. И держу, как могу.

— То есть, — медленно произнес Шалом, — если вы перестаете получать достаточно пищи, однажды кто-то сможет проделать с вами ровно то же, что вы проделали с предыдущим владельцем.

Один из ртов твари презрительно скривился:
— Я умнее.

— Не отдам! — гаркнул другой.

— Другим не достанется! — вторил третий.

***
Следующая часть

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 1
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все
Отдел №0 - Кисловодск, Спуск, часть 1
Отдел №0 - Кисловодск, спуск, часть 2

Прачечная оказалась целым этажом — влажным, жарким, набитым баками, трубами, веревками, гладильными столами, шкафами, тележками и белесыми простынями. Пар смазывал лицо тонким слоем мыла и хлорки, оседал на ресницах и волосах, заползал под воротник и оставался на коже где-то между лопатками. Рубашка, и без того измазанная разносортными жидкостями, стала тяжелее. Манжеты липли к запястьям и казались прорезиненными. Жар забивался в нос и рот запахом мокрой тряпки.

С грязью Шалом научился мириться настолько, насколько с подобным вообще мог мириться цивилизованный человек. Земля, кровь, сажа, рваная кожа, пот после драки — все это хотя бы имело смысл и ограниченность во времени.

Но такие места он ненавидел. Нежелательные субстанции с неотвратимостью армагеддона оказывались слишком близко. Они мелкими каплями окропляли кожу, липли к ткани и бесстыдно проникали туда, где должно быть исключительно сухо и чисто.

В прачечной стирали блевотину, кровь, вино, пот, грим, слюну вперемешку со спермой, пятна неизвестного происхождения и то, что лучше было не называть. Кипятили. Терли щетками. Выкручивали. Пропускали через валы. Развешивали на веревках. Гладили. Складывали. Возвращали наверх, чтобы публика снова могла бездумно есть, танцевать, улыбаться и ложиться в чистую постель.

Шалом сжал обломок шеста. Глупое оружие, нелепое даже. Зато длинное, тяжелое и приятно занимало руки и нравилось ему тем больше, чем выше становилась вероятность случайно коснуться чьих-то засохших испражнений.

В полуметре за его спиной вошла Мышь. Шалом не обернулся, но услышал, как она шагнула чуть осторожнее обычного. Пиджак, трущийся о стразы и перья, шуршал при каждом движении. Она все еще куталась в него слишком плотно, хотя в прачечной было душно до тошноты.

Шалом сделал полшага левее, чтобы прикрыть ее от ближайших прачек. Мышь наверняка заметила. И наверняка сделала вид, что ничего не заметила. В этом было больше от леди, чем ей самой казалось.

Кеша вошел следом, прижался ближе к Мыши и впервые за долгое время не попытался что-нибудь потрогать, разбить или сожрать. За него Шалом переживал меньше, чем за остальных. Кеша был дурной, но живучий, как таракан, что делало его при прочих равных приятным компаньоном.

В нескольких метрах позади шаркнули Кисины балетки, и Шалом непроизвольно сместил вес вперед. Тело уже подготовилось к рывку, хотя повода вроде бы еще не было.

Киса не производила впечатления хрупкой барышни в беде. Ничего хрупкого в женщине, способной материться на манер портового грузчика, не наблюдалось. И окажись они посреди обычной драки с матерым мужичьем, Шалом не стал бы уделять ей отдельное внимание. Но чужое страдание Киса переносила плохо. А ее «плохо» редко ограничивалось сочувственным взглядом. Обычно за ним следовала срочная потребность кого-нибудь облагодетельствовать, спасти и заплатить за это собственной шкурой, если придется.

В их текущем состоянии такая благотворительность могла закончиться новым приступом беспамятства, а Шалом решительно предпочел бы остаться буржуазной сволочью, безучастной к страданиям рабочего класса.

Шалом старался не упускать никого из виду. Мышь, Кеша, Киса — все были рядом и требовали отдельного присмотра. И еще Олеся.

Олеся замыкала. Шла медленнее остальных, но не шаркала и не теряла достоинства, что не могло не вызывать уважения. Ее нельзя было потерять, если они собирались когда-нибудь покинуть это респектабельное заведение.

Шалом коротко выдохнул через нос, зажмурился на секунду, прогоняя с глаз мыльную резь, и пошел вперед.

Прачки смотрели на них без удивления. Удивление им, по всей вероятности, не полагалось. Зато кое-чего другого было выдано с избытком.

Рук у большинства оказалось больше, чем нужно обычному человеку. Одна рука выходила из складки под передником и держала щетку. Другая росла почти из ребер — короткая, сильная, вся в красных трещинах от химических средств. Третья торчала где-то ниже лопатки и подхватывала простыню, пока обычные руки выкручивали наволочку. У одной из прачек из-под мокрой ткани фартука работало сразу несколько белых распаренных кистей. Пальцы были распухшие, в язвах, с ногтями, истончившимися до мутных пленок.

Шалом прошел мимо бака, где две прачки терли простыню. На ткани проступали бурые пятна, размазывались, светлели, снова проступали. Одна из лишних рук поливала пятна густой серой жидкостью из ковша. Другая соскребала что-то с края ткани тупым ножом. Нож скрипел по волокнам, собирал ошметки грязи и плюхался в мыльную воду, чтобы через секунду начать сначала.

На соседнем столе разбирали одежду. Пиджаки, платья, детские рубашки, форменные фартуки, жилеты, сорочки, сценические костюмы. Все было вывернуто наизнанку. Прачки отпороли подкладки, распустили швы и вытащили из карманов все, что делало вещи уникальными — мелочь, записки, ключи, заколки, крошки, волосы, пуговицы, обрывки билетов, слипшиеся конфеты, обрезки ногтей, засохшие лепестки и кусочки ткани с вышитыми инициалами.

Все добытое они аккуратно раскладывали по мискам и использовали по мере необходимости.

Потом вещи перешивали. Укорачивали рукава, убирали карманы, вшивали новые воротники, расширяли юбки. Срезали лишнюю отделку и пришивали кружева туда, где их раньше не было.

Шалом пошел дальше. Пол был скользкий. Под сапогами хлюпало, хотя воды вроде бы не было столько, чтобы хлюпать. Хотелось снять рубашку, выжать и просушить, а лучше — просто выбросить вместе со всем, что за последние часы успело к ней прилипнуть.

Шалом не позволил себе даже поправить воротник. Любое лишнее движение сейчас пошло бы по цепочке. Мышь напряглась бы больше, чем ей сейчас было полезно, Киса заметила бы следом и захотела помочь. Кеша, может, и пропустил бы сам жест, но непременно отозвался бы на общую тревогу какой-нибудь выдающейся глупостью. Олеся заметила бы и точно ничего не сказала. Вот это молчаливое, сочувствующее понимание Шалому нравилось меньше всего и паскудно напоминало жалость.

Поэтому Шалом шел так, будто все нормально. Нормально ему не было уже давно, но это не должно было волновать никого, кроме него.

У ряда шкафов Кеша вдруг замер.

— Я здесь был, — сказал он глухо.

Кеша смотрел на дальнюю стену, где за высокими шкафами оставалась узкая темная щель. Нормальный человек туда бы не полез. Кеша, соответственно, полез.

— Там? — спросила Мышь.

— Там. Или похоже. Я за шкафами сидел, пока меня искали.

Шалом посмотрел на щель. Потом на Кешу. Даже для Кеши это было сомнительное достижение.

— Проход?

— Не знаю. Кажется, что просто нычка.

— Значит, нам не сюда. Пошли дальше.

Кеша открыл рот, подумал секунду-другую и разумно промолчал.

Прачка с корзиной прошла рядом. В корзине лежали перчатки. Много перчаток. Белые, серые, кружевные, кожаные, официантские, детские. Из одной торчал палец.

Шалому искренне хотелось верить, что палец был просто бутафорией. Блажен, кто верует. Иногда разумный человек имел полное право предпочесть утешительную ложь мерзкой правде.

— Господа желают сдать вещи? — спросила прачка.

Голос мягкий. Руки распаренные. На запястьях красные мокрые трещины.

— Нет.

— У вас кровь.

— Бывает.

— Кровь лучше сразу замачивать. Потом хуже отстирывается.

— Переживу.

Прачка посмотрела на его рубашку, на шест, на лицо. На секунду в глазах мелькнуло узнавание. Что-то человеческое и почти завистливое.

Потом лишняя рука перетряхнула корзину, и взгляд снова стал пустым.

— Как скажете, сударь.

Чуть дальше, у гладильного пресса, одна прачка раскатывала платье. Светлое, нарядное, с порванным подолом. Почти такое, как на Кисе. Только чище.

На столе для мелкого ремонта лежала раскрытая книга. Обычная служебная книга учета с распухшими от влаги страницами. Рядом — картонные бирки, разномастные нитки, иглы и ножницы. Шалом проходил мимо и увидел несколько строк в книге.

«Плащ кожаный, мужской. Заметные следы загрязнения. Требуется очистка. Статус: ожидание заселения гостя».

Должно быть это про Грифа. Наверняка про него.

Шалом обернулся посмотреть на команду, оперся бедром на стол и легким движением руки закрыл книгу.

Мышь все равно успела заметить. Она посмотрела на него, приподняла бровь.

Шалом едва качнул головой. Не сейчас, мол, ни к чему разводить суету.

Она неодобрительно поджала губы, но кивнула.

«Хорошая девочка», — мысль, за которую Шалом почти сразу мысленно выругал себя. Это было слишком непрофессионально, покровительственно и как-то даже не по-джентльменски. А еще — небезопасно для лица, если Мышь вдруг научится читать мысли. Не девочка она, а взрослая женщина и коллега с достаточным запасом злости, чтобы пережить пару концов света.

Старшая прачка вышла к ним у ряда баков. Большая, рыхлая, с мокрым передником. Руки двигались вокруг нее и казалось, что они живут своей жизнью. В одной — щетка. В другой — ножницы. В третьей — крючок. В четвертой — деревянная палка для белья.

— Прачечная не предназначена для прогулок.

Шалом остановился и с подспудной радостью приготовился к хорошей драке.

— Мы пройдем.

— Без сдачи вещей?

— Без.

Старшая посмотрела на его рубашку.

— Вы пачкаете помещение.

— Потерпите. У нас разрешение от управляющего.

Руки прачки вздрогнули, суетливо забегали в бездумном перекладывании предметов. Ее взгляд провалился куда-то вглубь сознания, и повисла неприятная пауза. Поежившись, она неохотно кивнула.

— Проходите. Но сначала верните все, что взяли.

Одна из ее рук вытянулась в сторону Кисы и раскрылась ладонью вверх, как у гардеробщицы, которой не вернули номерок.

Киса замерла.

Шалом даже не сразу понял, в чем дело. Потом увидел, как у нее чуть дрогнули пальцы у края платья.

Разумеется. Она все-таки успела что-то стащить. Так тихо, что он почти мог бы гордиться ее проворностью, если бы не хотел в этот момент стукнуть ее лбом о ближайший гладильный пресс.

— Киса, — сказал он.

— Что Киса?

— Отдай.

— Это не их.

Старшая прачка посмотрела на нее без злости.

— Все, что поступило в обработку, должно быть обработано и использовано по назначению.

— Да пошла ты со своей обработкой.

Киса сказала это негромко, в голосе слышалась легкая дрожь.

Шалом сделал полшага в ее сторону, стараясь сохранять мягкость в движениях и голосе.

— Отдай.

Несколько секунд казалось, что она сейчас не отдаст. Что вся прачечная пойдет к черту из-за одной украденной мелочи.

Потом Киса медленно отцепила с волос детскую заколку. Дешевая желтая бабочка, облезлая по краям, с одним треснувшим крылом. Ничего ценного. Ничего важного. Просто маленькая вещь, которую кто-то когда-то носил в волосах.

Киса не вложила ее в руку прачке. Положила на край ближайшего стола.

— Подавитесь.

Шалом коротко кивнул. Он уже внутренне согласился и на поножовщину, и на сражение за дурацкую заколку. Но лучше все же так. Киса не сорвалась и не устроила им всем героическую братскую могилу между баком и гладильным прессом. За это Шалом был ей благодарен. Говорить такое вслух, разумеется, было нельзя. Они оба не пережили бы неловкости.

Лишняя рука старшей прачки аккуратно забрала заколку и переложила в эмалированную миску к пуговицам, бантам и прочей мелкой дряни, за которую живые почему-то цеплялись до последнего.

— Туда, — сказала старшая и указала на узкий проход между баками.

С обеих сторон кипела вода. На поверхности пены иногда показывались вещи, которые никто не должен находить в стирке: медальон без портрета, обрывок носка, черная пуговица с мундира, комок волос, серебряная сережка, театральный страз, кусок ногтя, записка, свернутая трубочкой.

Шалом с трудом протискивался сквозь узкое пространство. За последним рядом баков была дверь. Маленькая, почти незаметная, без таблички. Из щели под ней тянуло холодом.

Олеся прислушалась.

— Дальше.

Кеша устало посмотрел на дверь.

— Я уже ненавижу это слово.

Шалом толкнул дверь. За ней снова была лестница — деревянная, крутая, уходящая вниз почти сразу от порога.

Прачечная осталась за спиной. Такая же душная и суетливая, какой была до их прихода. Она уже возвращалась к смене. Кровь, блевотина, грим, детская каша, рубашки, маленькие вещи и радости. Все отстирать, высушить, погладить, зашить, перешить и отправить наверх.

За дверью действительно оказалась лестница. Деревянная, крутая и предательски мокрая. Шалом спускался, осторожно ставя ноги на ступени. После каменного пола и баков дерево под сапогами казалось подозрительно живым и мягким. Оно поскрипывало, похрюкивало, причавкивало и издавало прочие несвойственные приличной древесине звуки.

На следующей площадке висела табличка «Сортировочный центр».

Дверь была закрыта. Сверху в ней темнело узкое прямоугольное окошко. За стеклом горел тусклый желтый свет, который от обилия странной взвеси в воздухе казался грязным.

Шалом остановился вопреки тому, что все его тело, только что пережившее прачечную, считало любую дверь с административной табличкой личным оскорблением и предлагало пройти мимо, не вступая в новые порочные отношения с учреждением. Но Мышь уже поднялась на цыпочки и заглянула в окошко.

— Ну? — спросил Кеша шепотом.

— Не лезь, — сказала Мышь.

Разумеется, Кеша полез.

Шалом мягко подвинул Мышь, взял Кешу за воротник и без лишней жестокости вернул на место. Кеша обиженно сглотнул, но спорить не стал.

Шалом сам посмотрел в мутное стекло.

Сортировочный центр был сухим и пыльным, отчаянно хотелось сделать хотя бы глоток чистой воды. Там стояли ряды стеллажей, картонные коробки, эмалированные миски, канцелярские ящики, тележки и столы с зелеными лампами. Вещи из прачечной попадали сюда уже отсортированными, но явно недостаточно тщательно. Их повторно проверяли, раскладывали, подписывали, сверяли с карточками и отправляли дальше.

Сортировщики двигались тихо, не громче, чем страницы в их книгах учета. Сухие, бледные, длиннорукие, с суставчатыми пальцами и гладкими лысыми головами, на которых неловко кукожилась потрескавшаяся кожа.

Лица у них вроде бы были, но Шалом не сразу понял, куда именно они смотрят и где у них вообще перед.

Они могли стоять к двери спиной, если это вообще была спина, и при этом наблюдать за вошедшими. Могли брать бирку тонкими пальцами, и маленький черный зрачок в складке запястья следил за движением вещи внимательнее, чем оба глаза на лице. Если лицо там вообще было главным.

Глаз было слишком много, и сидели они в черепах без всякого уважения к человеческой анатомии. Ряд мелких стрекозьих глазков, сухих и многослойных, переливался под лампой на месте брови и, вероятно, требовался, чтобы не упускать мелочей вроде волос, ниток и обрывков бумаги. Козлиный, влажный, с горизонтальным зрачком торчал из-под воротника, чтобы видеть сбоку. Птичий, круглый и цепкий дергался то в одну, то в другую сторону у виска, чтобы выхватывать блеск ключей и монет. А в затылочной ямке, где у нормального человека обычно растут волосы, сидел вполне обычный, человеческий глаз для записок и имён, которые приходилось учитывать особенно осторожно: люди, к несчастью, вкладывали смысл даже в мусор.

Рыбьи глаза Шалом объяснить не мог. Он попытался. Честно попытался, хотя уже сама попытка казалась ему унизительной. Для мокрого? Для темного? Для того, что еще не отстиралось до конца и лежало в мисках, холодное, скользкое и непознаваемое? Но рыбьи глаза просто выпукло смотрели из гладкой лысой кожи, мутные, терпеливые и бессмысленные, и вся эта жалкая теория функциональности расползалась, как бумажная бирка в воде.

Оставалась, конечно, другая версия. Что никакой необходимости в этом не было. Что кто-то просто посмотрел на человека, на его аккуратную парную конструкцию, на лицо, затылок, руки, шею, и решил, что вышло как-то слишком хорошо.

Шалому эта версия не понравилась еще больше. Потому что она была глупой, пошлой, извращенной и, что особенно раздражало, совершенно в духе данного заведения.

За стеклом один из сортировщиков повернулся. Несколько глаз на его лысой голове закрылись, а несколько других открылись с противоположной стороны. Теперь он был обращен к двери. Или же он всегда был к ней повернут, но другой своей стороной. Разница, по-видимому, имела значение только для существ с нормальным устройством шеи.

Шалом медленно отвел взгляд и постарался аккуратно отступить от стекла.

— Туда нам не надо, к счастью, — сказала Олеся.

Она стояла чуть ниже по лестнице, держась рукой за перила. Белая кружевная перчатка отчетливо выделялась на темном дереве.

Из темноты ниже тянуло чем-то теплым, густым и жирным. В смеси запахов Шалом узнал что-то домашнее и настолько убедительное, что сразу ему не поверил.

Шалом не был голоден до того, что ему могли предложить в этом отеле. Организм, как выяснилось, имел по этому поводу свое предательское мнение. В животе пусто дернулось, и Шалом тут же разозлился на себя, на живот и на всех людей, которые когда-либо считали запах свежего хлеба чем-то хорошим.

Запах привел их к тяжелой, обитой темным железом двери с настолько жирным блеском вокруг ручки, что казалось, будто ни один из входящих не удосуживался хотя бы вытереть руки прежде, чем касаться ручки. На табличке значилось: «Кухня».

К неудовольствию Шалома лестница обрывалась на этом этаже.

За дверью ровно и низко гудело большое помещение. Кипело, шкворчало, стучали ножи, скребли половники и мочалки по котлам, кто-то катил скрипучую тележку, у которой каждые пару секунд дергало колесико. Оттуда пахло ужином, детством, праздником, больничной диетой, первым свиданием, поминками и еще десятком вещей, которые обычно не пахли одновременно.

— Не едим, — сказал он. — Не пьем. Не пробуем. Не нюхаем с выражением восторга или ужаса, Кеша.

— Да чего все время мне-то достается. Если бы не я, ты бы все еще вальсировал и сигары курил.

Шалом миролюбиво поднял руки.

— Твоя правда.

Признание далось ему легче, чем следовало. Срывать раздражение и тревожность на Кеше слишком вошло в привычку и получалось как-то само собой. Это была, конечно, не самая достойная черта характера. К счастью, достойных черт у Шалома было в избытке, так что общая картина почти не пострадала.

— Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он снова посмотрел на дверную ручку, которая за прошедшие минуты не стала менее омерзительной. Темный металл жирно лоснился от чего-то, чему Шалом не хотел давать названия без крайней необходимости. Где-то под слоем свежего жира на ней застыл тонкий мутный налет.

Шалом посмотрел на Кешу. Потом снова на ручку. В голове родился план. Простой, изящный и почти полностью продиктованный санитарными соображениями.

— Подсобишь, — сказал Шалом.

Кеша насторожился.

— В чем подвох?

— Ни в чем. Не отвлекайся, потом отрефлексируешь. Открываешь дверь резко и сразу уходишь за меня. Понял?

— А ты?

— А я прикрою.

Это было правдой. Не всей, разумеется. Всю правду Шалом предпочел оставить при себе, потому что формулировка «я прикрою группу от возможной атаки, а себя — от необходимости трогать эту ручку» звучала недостаточно героически даже по его текущим, весьма просевшим стандартам.

Мышь посмотрела на него, не скрывая ухмылки.

— Благородно, — сказала она.

— Исключительно, — подтвердил Шалом.

— Я чувствую себя использованным, — сообщил Кеша, — но пока не понимаю, как именно.

Он вздохнул с видом человека, которого в очередной раз предали старшие товарищи, обещавшие любовь и покровительство. Потом осторожно взялся за ручку двумя пальцами.

Лицо у него исказилось, и Шалом понял, что не прогадал.

Кеша дернул ручку на себя. Дверь подалась не сразу, открылась нехотя, выпуская в лестничный пролет густую волну масляного жара и запахов.

Кеша отскочил назад, а Шалом шагнул вперед, закрывая его плечом.

Набрасываться на них ожидаемо никто не спешил.

Послышался тихий треск. Киса, не глядя, дернула край собственного платья, и в следующую секунду Кеша получил в руки светлый лоскут.

— Вытрись, страдалец. Неизвестно, куда ты этими руками еще сегодня полезешь.

Киса нервно хохотнула. Шутка вышла так себе, но вместе с ней наружу выплеснулась часть успевшего осесть напряжения.

Большое помещение кухни уходило вглубь и ветвилось под низким закопченным потолком. Плит для жарки и варки было столько, что воздух подрагивал от жара. Котлы кипели. Сковороды шипели. На длинных столах резали, месили, отбивали, фаршировали, процеживали и раскладывали по тарелкам. Медные трубы тянулись вдоль стен, уходили в потолок, спускались к плитам, исчезали где-то в глубине пола. Откуда-то сверху по желобам съезжали грязные тарелки и толпились у моек грязными кучами. С другой стороны, уже чистые и уставленные едой, они уезжали наверх на маленьких лифтах.

Повара работали молча. Людьми они были примерно в той же степени, в какой прачки были женщинами, а сортировщики — сотрудниками учетного отдела. Из нормального на них имелись колпаки, фартуки, рукава и завязки на спинах. Все остальное вызывало вопросы.

Поварам по местным обычаям, очевидно, полагалось иметь больше способов осязания, чем обычно.

Шалом пригляделся к ближайшему из них. Его маленький, аккуратный рот открывался на ладони и беззвучно пробовал соус с кончика пальца. У его соседа носы располагались вдоль шеи, как пуговицы, и по очереди втягивали запахи над кастрюлями. Третий, кажется, был из тех поваров, что поопытнее, стоял у разделочного стола и одновременно смотрел в четыре стороны: двумя глазами на нож, одним — в котел, еще одним — куда-то в даль.

Шалом очень старался не думать о том, сколько органов чувств можно добавить человеку, прежде чем он перестанет быть человеком. Получалось плохо. Невольно он вспоминал заветы предков, апологетов евгеники и очистительного огня.

— Дышать-то хоть можно? — тихо спросил Кеша.

— В идеале не стоит, — сказала Мышь, коротко улыбнувшись. Шалом только диву давался, как быстро опыт публичного оголения сделал ее более разговорчивой.

Кеша усердно тер пальцы лоскутом Кисиного платья, но липкая дрянь с дверной ручки намертво въелась в кожу.

— Спасибо, — соврал он Кисе. — Стало сильно лучше.

— Не за что, малыш, — Киса мягко потрепала Кешу по волосам, стараясь все же держаться подальше от его рук.

Олеся вошла последней и остановилась у двери. Чем хуже становились обстоятельства, тем меньше она позволяла себе выглядеть напуганной. И все же Шалом был уверен, что где-то внутри нее обрывки души отчаянно молили бросить всю эту дурную затею вместе с недалекими оперативниками.

— Нам туда, — сказала она, указывая в глубину, где за рядами конфорок и печей виднелась узкая служебная дверь.

Шалом только коротко кивнул. Разговоры, по его наблюдениям, вообще редко способствовали пониманию или как-то улучшали ситуацию.

Они пошли вдоль стены. Слева на столах собирали завтраки — белые тарелки, овсяная каша, яйцо всмятку, желтое масло с крошечной завитушкой в фарфоровой масленке, украшенной мелкими розочками. На карточках рядом значились номера комнат.

«Номер 214 — будить не раньше десяти».

«Детский блок — сегодня без сладкого, вчера перебор с непослушанием».

«Номер 327 — последняя трапеза, подготовить к переводу в прачечную».

Правее, на отдельном стеллаже, стояли банки вперемешку — аптечные пузырьки, что-то мутное вроде компота, темные напитки в узком бутылочном стекле. Этикетки писали явно второпях, кто в столбик, кто вкривь: аппетит, тихая радость, согласие столовое. На одной, покрупнее остальных и с датой — «желание остаться еще на день».

Шалом взял бутыль в руки, повертел. Внутри плескалась обычная на вид жидкость, только чуть гуще, чем должна быть вода. Он поставил бутыль на место, помедлил и все же подвинул ее вглубь полки, за ряд других. Потом вытер пальцы о край рукава и пообещал себе хорошую теплую ванну мирамистина, как только доберется домой.

У ближайшей плиты повар зачерпнул половником бульон, капнул туда из флакона что-то прозрачное и размешал. Маленький рот на его ладони приоткрылся, попробовал каплю и довольно облизнулся. Миска отправилась на поднос вместе с карточкой «Номер 112. От скуки».

Краем глаза Шалом успел заметить Кису, которая отбилась от группы и томно курсировала возле полки, сплошь уставленной склянками. Она не сводила с них глаз, а пальцы уже чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки.

Что-то подобное он видел в свою первую неделю в группе Грифа, когда он по юности и наивности все еще питал надежду навести там хоть какое-то подобие порядка.

Они ехали с мелкого, но неприятного дела. Гриф — за рулем, Киса — на пассажирском с яблоком, которое грызла со смачным причавкиванием, от которого у Шалома внутри что-то содрогалось. Огрызок она выбросила в окно не глядя, просто по привычке, и тот с гулким стуком впечатался прямо в лобовое стекло машины позади них.

Водитель, здоровенный детина на блестящем внедорожнике, закономерно воспринял это как личное оскорбление. Он поддал газу, поравнялся с ними на светофоре и заорал в открытое окно что-то про баб, которых пиздить надо.

Шалом уже потянулся к ремню, готовый выйти и заступиться за честь дамы.

— Сиди, — лениво бросил Гриф и потянулся за сигаретой.

— Он же ей…

— Вот именно, — Гриф хмыкнул и щелкнул зажигалкой. — Дай девочке душу отвести. Хорошо поработала, заслужила.

Шалом не успел даже как следует возмутиться такой вопиющей безответственностью старшего по званию. Киса, до того молча дожевывавшая яблоко, закинула в рот жвачку и вдруг оказалась снаружи.

Огромный кусок арматуры нашелся у нее в руках также стремительно, как кролик оказывается в руках умелого фокусника. Первый удар пришелся по лобовому стеклу внедорожника, второй — по фаре, третий — по капоту. Лупила она наотмашь, с оттяжкой и наслаждением.

Мужик, оглушенный и деморализованный, только и успел высунуться в окно, чтобы завизжать про полицию и страховку.

Киса оценивающе прищурилась на разинутый в крике рот мужика и плюнула жвачкой с точностью заправского ковбоя. Мужик захрипел, схватился за горло и обиженно засипел уже что-то нечленораздельное.

Шалом смотрел на это с нарастающим, почти праведным ужасом. Он открыл было рот, чтобы напомнить про закон, устав и элементарные нормы поведения при исполнении, но Гриф лишь похлопал его по плечу:

— Ты рот прикрыл бы, а то и тебе плюнет.

Шалом тогда всерьез решил, что это досадное исключение — дурная несдержанность, которую несложно скорректировать наставлениями. Годы спустя он признавал свою тогдашнюю убежденность одним из немногих примеров, когда ошибался настолько фундаментально.

Этот взгляд и характерное подрагивание пальцев он запомнил очень хорошо. У склянок была секунда-другая перед тем, как их существование оборвется со звоном и хрустом стекла.

— Нет, не стоит — сказал Шалом достаточно выразительно, чтобы Киса его услышала.

— Я ничего не сделала и даже не сказала!

— Я вижу, что ты собиралась. Не ври.

— Они этим кормят людей, — надулась Киса. — И мы просто пройдем мимо?

— Мы идем за Грифом, — сказал он.

— Очень удобная отмазка. Дело-то секундное. Давай я щас...

Шалом тяжело вздохнул. Он поймал взгляд Кисы и одной рукой крепко обхватил ее за плечи. Объятия с коллегами не входили в топ его любимых развлечений, но так оставалась хотя бы небольшая иллюзия контроля.

— Я бы тоже предпочел устроить здесь пожар. Но если начнем, они перекроют проход. Или позовут тех, кто умеет его перекрывать. Или просто накормят нас чем-нибудь, после чего мы с радостью останемся помогать на раздаче.

Киса молчала, пыхтела и нервно пожевывала губу. Шалом неотрывно смотрел ей в глаза, стараясь не моргать и не дышать лишний раз.

Мышь посмотрела на эту немую сцену и приготовилась помогать разбираться с последствиями. Кеша перестал тереть пальцы. Даже Олеся с любопытством повернула голову.

— Ладно. Потом, — выдохнула Киса.

Шалом коротко кивнул и отпустил ее плечи.

До служебной двери они дошли почти спокойно. По пути их все же попытались накормить. У самого прохода на столе сам собой сдвинулся поднос: чашка бульона, ломоть хлеба и салфетка, сложенная треугольником.

— Комплимент от заведения, — сказал рот на ладони ближайшего повара.

— Тронуты. Но, увы, брезгуем, — ответил Шалом.

Он обошел поднос, стараясь не смотреть на хлеб. В животе неприятно сводило от голода.

Мышь предусмотрительно отодвинула поднос подальше и дождалась, пока Кеша пройдет вперед.

Олеся открыла служебную дверь. За ней была очередная лестница и технический коридор, жаркий до головной боли.

На стене в конце коридора висела табличка: «Бойлерная. Посторонним вход воспрещен». Рядом темнело маленькое запотевшее окно. За мутным стеклом что-то гудело, шипело и двигалось в красноватом свете.

Кеша попытался заглянуть.

— Не надо, — сказала Олеся.

— А что там?

— То, благодаря чему наверху тепло и есть еда, — Олеся неприязненно поморщилась. Шалом никак не мог определиться, хотел бы он настолько же тонко чувствовать мир или все же крепкий сон был ему дороже.

За последним поворотом жар резко оборвался. Перед ними оказалась гостиничная дверь из темного лакированного дерева. С латунной ручкой, начищенной до блеска.

На ней висела долгожданная табличка: «Администрация». Ниже, маленькими буквами: «Прием по личным вопросам».

Шалом остановился. После прачечной, сортировочного центра, кухни и мутного окна бойлерной эта чистота должна была стать облегчением и отдушиной, но ему почему-то все еще не хотелось открывать дверь.

Олеся подошла ближе. Впервые за все время она выглядела почти испуганной.

— Там? — спросил Шалом.

Она кивнула.

За дверью было тихо, как ни прислушивайся — ни звука.

— Ну что, — сказал Шалом. Он попытался вспомнить, что Гриф обычно говорил в такие моменты, чтобы разрядить атмосферу. — Попросим книгу жалоб?

Дверь администрации легко поддалась и плавно открылась.

Внутри мягкий свет подчеркивал красоту темного тяжелого дерева, очерчивал зеленый абажур лампы и стойки с папками. За столом администратора никого не было.

Шалом уже шагнул вперед, но на полпути услышал короткий вскрик Мыши где-то у себя за спиной, и движение оборвалось. Ему потребовалась пара мгновений, чтобы понять, что именно ее напугало.

Перед стойкой, на коленях, в луже крови и слюны стоял кто-то крупный, изломанный, в разодранной рубашке. Мозг отказывался собирать увиденное в привычную фигуру начальника. Лицо было разбито. Челюсть, вытянутая и перекошенная, напоминала пасть с обрывками кожи и клочками меха. Зубы сомкнулись на шее черной мокрой твари.

Тварь дергалась, скребла когтями паркет и пыталась уползти под стойку. Кровь и слюна капали с подбородка Грифа на начищенный пол.

Кеша тихо сказал:

— Блядь.

Гриф поднял глаза.

— Ну наконец-то, сука, — прохрипел он, почти не разжимая пасти.

Из стен, из папки, из самой стойки раздался вежливый голос:

— Проходите. Прием уже начался.

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 1
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все
Отдел №0 - Кисловодск, Спуск, часть 1

Шест, закрученный неэстетичной загогулиной на ручках двери, держался хорошо. Кеша крутился вокруг него так и сяк, в бесплодных попытках разжать или хотя бы понять, как Шалом умудрился согнуть медь настолько оскорбительным для законов физики и здравого смысла образом.

— Ты как это сделал? — спросил он наконец.

Шалом посмотрел на него сверху вниз и слегка дернул плечом.

— Руками. Так же, как ты устроил балаган.

— Ты уже благодарил меня за спасение, — оживился Кеша. — Но можешь еще раз. Мне понравилось.

Он выглядел не лучше половой тряпки, которую долго и вдумчиво стирали, потом отжали, уронили в кладовке и оставили заваниваться до лучших времен. Но глаза горели почти гордо.

Киса уже пару раз видела у него такое лицо. Обычно сразу после того, как Кеша совершал что-нибудь катастрофически тупое, опасное и, к общему неудовольствию, полезное.

— Я всегда говорил, что меня недооценивают.

— Мы тебя просто не перехваливаем, — сказала Мышь. — Чтобы не зазнался.

Он хотел ответить что-то почти умное и наверняка очень ироничное, но вовремя посмотрел на нее и заткнулся.

Мышь сидела на стуле у стены, поджав ноги. Чужой пиджак висел на ней слишком широко и нескладно. Из-под него все еще поблескивали стразы. На шее осталась красная полоска от украшения, волосы были растрепаны, тушь чуть поплыла, а взгляд метался между злостью, стыдом и холодным бешенством, которое появлялось у нее, когда кому-то угрожала опасность.

— А ты телефон отдай, — глухо бросила Мышь в сторону Кисы.

— Потом.

— Киса.

— Мыша.

— Я тебе пальцы сломаю.

Эта перепалка тянулась уже минут десять и за это время успела пройти все стадии от яростных криков до мольбы и злобного шипения. Пререкались они тихо, почти одними губами, время от времени косясь на Шалома. Получить от него нагоняй за несерьезность, шум и общую моральную распущенность не хотелось даже Кисе.

Киса спрыгнула со столика, поправила светлое платье, которое уже успела испачкать, надорвать у подола и сделать чуть более своим. Рука сама потянулась к карману за электронкой, но кармана у платья не было. От этого стало особенно противно.

Кира Сергеевна не курила. Киса курила. И сейчас ей очень хотелось вернуть себе хотя бы эту маленькую вредную часть жизни.

— У кого сигареты? — спросила она.

Шалом молча бросил ей пачку, не оборачиваясь. Киса взяла, прикурила от спичек, оставленных на столике в серебряной плошке, и с первой же затяжкой почувствовала, как внутри становится чуть теплее. Сигареты не шли ни в какое сравнение с привычной сладостью дыма, но давали хоть какое-то ощущение жизни.

Она вспомнила про детей. Они сидели где-то там, за несколькими слоями отельной мерзости, с куклами, конем, барабаном и странной женщиной с ромашкой. Киса надеялась, что они забыли ее, как только потеряли из виду. Для их же блага.

«Всех, кого смогу» — слова поднялись кислотной отрыжкой невыполнимого обещания. Они зазубренной гнилой занозой сидели под ребрами, не давая вдохнуть полной грудью.

Киса молча затянулась, задержала дым до рези в легких. Грудь неприятно сжалась, в глазах на секунду стало мокро. Она улыбнулась, как улыбаются люди, у которых все просто заебись, медленно выдохнула и спрятала детей туда же, куда прятала все, что не имело решения. В дальний грязный угол памяти, рядом с чужими руками, детдомовскими коридорами и обещаниями, которые взрослые давали только затем, чтобы тут же забыть.

— Кажется, стихло, — сказал Шалом.

Он стоял у двери, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. За створками больше не скреблись, не дергали ручки и не требовали немедленно освободить помещение. Только где-то далеко, за стенами, продолжал гудеть разгулом и пошлостью пансионат.

— Или притворяется, — добавил Кеша.

— Тем более пора.

Шалом посмотрел на покореженный шест, потом на Кешу, который все еще держался неподалеку с видом оскорбленного исследователя. Пауза получилась короткая, но достаточно выразительная, чтобы Кеша понял и заранее обиделся.

— Даже не начинай, — сказал он.

Шалом ничего не ответил. Просто взялся за медь обеими руками и медленно, почти без усилий, начал разгибать.

Делал он это с особым неприятным спокойствием, которое у части людей заменяет самодовольную улыбку. Спина ровная, плечи расслаблены, лицо скучающее. Киса даже почти услышала в этой тишине невысказанное «Выкуси!».

Шест жалобно скрипнул. Дверные ручки дернулись, дерево вокруг креплений хрустнуло. На секунду даже показалось, что медь послушно пойдет обратно, признает превосходство грубой силы над здравым смыслом и позволит Шалому выглядеть безупречно.

Шест лопнул с мерзким усталым хряском. Получилось не так красиво, как хотелось бы Шалому, но все еще вышло эффектно.

— Да ну нахуй, — выдохнул Кеша, — да как так-то!

— Руками, — напомнила Мышь.

Шалом улыбнулся уголками губ и легко толкнул створки двери, которыми оказался все тот же бальный зал. Только теперь он был пуст.

Не опустевший после праздника, когда на паркете остаются пятна, оброненные перчатки, недопитое шампанское и несколько бессмертных идиотов под столом. Зал успели привести в порядок. Слишком быстро и слишком тщательно. Стулья стояли ровными рядами, скатерти были свежими, паркет влажно блестел, а в воздухе вместо табака, духов и перегара висел чистый запах мыла и полироли.

В центре зала, под большой хрустальной люстрой, стоял высокий мужчина с гладко зачесанными седыми волосами и идеальной выправкой. На нем был темный костюм, белая рубашка, черная бабочка и небольшой золотой значок на лацкане. Что-то среднее между ключом, чашей и раскрытым глазом.

Он слегка поклонился.

— Господа. Дамы. Благодарю, что нашли возможность завершить частное мероприятие без дальнейшей эскалации.

Киса медленно выпустила дым.

— Ты кто такой?

Мужчина улыбнулся не шире, чем требовалось. Ровно настолько, чтобы не показать ни одного лишнего зуба.

— Старший распорядитель пансионата. В текущих обстоятельствах — полномочный представитель руководства по вопросам урегулирования ущерба, обеспечения безопасности гостей и восстановления штатной работы учреждения.

Кеша моргнул.

— Чего?

— Завхоз, — перевела Мышь.

— Управляющий, — поправил мужчина. Очень мягко. Но по лицу было видно: слово «завхоз» прошлось по его душе грязным сапогом.

Шалом вышел первым, держа в руке обломок шеста. Смотрелся он с ним пугающе естественно. Киса даже задумалась, а не взять ли его как-нибудь на районную стрелку.

— Где Гриф?

— Господин находится у руководства.

— Это мы уже слышали, — сказала Мышь.

— И нам не понравилось, — добавила Киса.

— Понимаю ваше беспокойство, — сказал управляющий. — Однако могу вас заверить, что с господином обращаются в соответствии с его статусом.

— С каким именно? — спросил Кеша. — В приличных кругах репутация у него так себе.

Управляющий перевел на него взгляд. Кеша сразу пожалел, что не сидит за чем-нибудь тяжелым, большим и желательно бронированным.

— Молодой человек, ваше участие в сегодняшних событиях уже зафиксировано, — сказал управляющий. — Поверьте, если в этом помещении кто-то и вызывает сомнения в допустимости дальнейшего пребывания, то это не ваш старший спутник.

— Обидно, — сказал Кеша. — Я старался быть незаметным.

— Вы были незаметны в той мере, в какой незаметна крыса в кондитерской.

Управляющий выдержал паузу. Такую паузу выдерживают люди, которые умеют дождаться момента, когда посетитель сам осознает свою неуместность.

— Пансионат, — сказал он наконец, — предпочитает не прибегать к принудительным мерам там, где возможно разумное соглашение. Именно поэтому руководство открыто к диалогу. Ваш спутник уже приглашен. Вам также предлагают проследовать вниз, где все недоразумения будут рассмотрены в надлежащем порядке.

— Вниз, — повторила Мышь.

Она сказала это тихо, но Киса заметила, как у нее напряглись пальцы. Лялечка наверняка предпочла бы наверх — к свету, аплодисментам, зеркалам и людям, которые смотрят. Мышь прекрасно понимала, что вниз в таких местах ходят не за цветами и овациями.

— Разумеется, — сказал управляющий. — Руководство находится на служебных уровнях. Так удобнее для контроля процессов.

— Процессы, — пробормотал Кеша. — Обожаю, когда в ебаном отеле с людоедскими замашками ссылаются на процессы.

— Язык, — машинально сказала Киса.

Он посмотрел на нее с обидой.

— Да вы издеваетесь.

— Нет, — сказала Киса и сама удивилась, насколько серьезно это прозвучало. — Просто привычка.

Управляющий повернул к ней голову.

— Дети действительно производят на некоторых гостей глубокое впечатление.

Киса очень медленно посмотрела на него.

— Повтори.

— Я бы вам не советовал повторять, если честно, — встрял Шалом.

Управляющий не отступил и не смутился. Только чуть опустил веки, делая вид, что признает эмоциональную сложность момента.

— Детский блок находится вне текущего маршрута. Если вы будете благоразумны, его функционирование не пострадает.

Кеша, который уже успел достаточно насмотреться на Киру Сергеевну, Кису и промежуточное состояние между ними, без лишнего шума отполз на полшага в сторону.

— Они не блок, — осипшим от злости голосом сказала Киса. — Они дети.

— Здесь все занимают положенные места, — ответил управляющий. — Так пансионат сохраняет гармонию.

Мышь поспешила вмешаться, пока не дошло до драки. Пиджак съехал с одного плеча, под ним сверкнули стразы. Она дернула ткань обратно и посмотрела на управляющего недобрым взглядом бывалого бюрократа. Усталость никуда не делась, стыд тоже, но поверх них легла привычная, сухая ярость, которая держала ее на ногах.

— Где Олеся?

В лице управляющего что-то изменилось, совсем немного. Если бы Киса не смотрела внимательно, пропустила бы. У управляющего дернулся левый уголок рта. Гладкое лицо на мгновение собрало складку брезгливой боли между бровей.

Киса прищурилась и осторожно потянулась туда, где под голосом и выправкой обычно пряталось настоящее.

Там все еще был человек. Испуганный, одурманенный, пережеванный почти до прозрачности. Он болел глухо и бессильно, как давно отрезанная рука, которая все еще зачем-то снится по ночам. В нем почти не было воли. Только мокрый комок ужаса, задавленный так глубоко, что даже кричать уже было нечем.

Сквозь него просачивались чьи-то чужие чувства. Что-то пролезло внутрь, забрав все самое вкусное и ценное. Оно тянулось через него насквозь, держало за горло изнутри, шевелило языком, растягивало губы в вежливую улыбку и смотрело его глазами.

От упоминания Олеси это чужое внутри него дернулось с такой злобной гадливостью, как от кости, застрявшей между зубов.

Киса невольно потянулась вниманием глубже.

— Сударыня, — сказал управляющий, зло сверкнув глазами — настоятельно прошу воздержаться от подобных попыток. Пансионат уважает личные границы гостей и ждет того же в ответ.

— Да неужели, — Киса фыркнула и сложила руки на груди.

— Уважает в пределах, предусмотренных правилами проживания. Госпожа, о которой вы спрашивали, — сказал он после крошечной паузы, — прибудет.

— Когда? — спросил Шалом.

— В ближайшее время.

— Она жива? — спросил Кеша.

Управляющий посмотрел на него почти с сожалением.

— Это зависит от того, что именно вы привыкли понимать под жизнью.

— Не умничай, — сказала Киса. — Тут уже есть кому.

Мышь сделала шаг вперед.

— Что вы с ней сделали?

— Мы? — управляющий позволил себе мягкое удивление. — Ничего, что можно было бы назвать успешным взаимодействием. Госпожа оказалась… затруднительна для размещения.

— То есть вы ее потеряли? — оживился Кеша.

— Нет.

— Вы ее выкинули?

— Нет.

— Она вас послала?

— Молодой человек, знайте меру. Ваше невежество почти болезненно.

Где-то далеко, за стенами, что-то скрипнуло на манер огромной старой челюсти, которая долго терпела, а потом все-таки решила сжаться.

Управляющий медленно вдохнул.

— Госпожа вот-вот прибудет, — повторил он. — Прошу вас сохранять спокойствие.

Киса переглянулась с Мышью. Шалом крепче перехватил шест. Кеша вытер нос рукавом и вдруг снова довольно улыбнулся.

— Кажется, — сказал он, — не я один тут все порчу.

На этот раз управляющий не ответил.

Он смотрел куда-то за их спины, в стену кабаре, где бархатные обои вдруг пошли мелкой, болезненной рябью. Золотые завитки поплыли, сморщились и начали расползаться.

Сначала Киса решила, что в глазах рябит от дыма или от выпитого шампанского.

Пансионат издал звук, похожий на что-то среднее между скрипом половицы и хрустом вывернутого сустава.

Управляющий закрыл глаза и коротко выдохнул. Совсем ненадолго, только для того, чтобы продемонстрировать мимолетное отвращение, с которым приличные люди переживают позор родственника на семейном торжестве.

— Прошу вас не реагировать резко, — сказал он.

Стена вспучилась, лепнина треснула и запачкала крошевом пол. Люстра звякнула всеми подвесками разом.

В разрыве сначала показались другие обои — бумажные, выцветшие, с мелкими голубыми цветочками. Потом край деревянной полки, кусок плинтуса, тусклая лампа под зеленым абажуром. Из стены медленно вылезала комната.

Паркет под ней вздыбился. Пара стульев сложилась с сухим треском. Запах мыла и полироли перебило пылью, сухими травами, холодным железом и чем-то пограничным, от чего у Кисы неприятно заныли зубы.

Управляющий отступил на шаг. Очень аккуратно, сохраняя достоинство. Но Киса все равно чувствовала, что его физически коробит от происходящего.

Комната вошла не полностью. Два угла, полстола, старое кресло, половина окна и полоска пола. За окном не было ни Кисловодска, ни гор, ни ночного неба. Там плескалась серая муть, в которой медленно проплывали длинные тени.

Олеся, сидевшая на куске кресла, выглядела усталой, но все еще достаточно целой и мобильной.

Она осмотрела зал. Кису, Мышь в чужом пиджаке, Шалома с обломком шеста, измазанного кровью, побелкой и грязью Кешу.

Потом посмотрела на управляющего.

— Вы, — сказала Олеся.

Управляющий поклонился чуть ниже, чем остальным.

— Госпожа. Рад видеть, что вы нашли способ присоединиться к общему обсуждению.

— Вы не рады.

— В текущих обстоятельствах радость была бы не вполне уместна.

Олеся бросила на него короткий злой взгляд, в котором не было ни капли любви или хотя бы уважения.

Мышь первой пришла в себя.

— Ты цела?

— Относительно.

— Это у нас сегодня популярный ответ, — пробормотал Кеша.

Олеся перевела на него взгляд.

— Ты сильно попортил им нервы. Молодец.

Кеша выпрямился.

— Я спас всех, между прочим.

— Я знаю, — сказала Олеся. — Поэтому смогла протиснуться.

Он расправил плечи еще сильнее.

— Слышали? Эксперт подтверждает.

— Эксперт также подтверждает, что ты шумел, — подмигнула ему Мышь.

Шалом коротко оглядел Олесю, рваные края комнаты и управляющего.

— Что произошло?

Олеся тяжело встала с кресла. За рваными краями комнаты что-то влажно шевельнулось. Пансионат попытался затянуть рану, но пространство Олеси зло и лениво дернулось в ответ, как кошка, которой наступили на хвост.

Управляющий едва заметно поморщился.

— Меня пытались выписать из отеля, — сказала Олеся.

Киса подняла брови.

— И?

— Я не согласилась, как видишь.

— Это несанкционированное нарушение внутренней структуры пансионата, повреждение имущества, самовольное занятие служебного пространства и отказ от размещения согласно предложенной категории, — управляющий не сводил с нее прожигающего взгляда.

— Меня хотели выбросить, как ненужный мусор, — сказала Олеся.

— Вас пытались вывести за пределы зоны воздействия в связи с невозможностью безопасной интеграции. Я уже объяснял вам, сударыня, что вы для нас элемент маргинальный и небезопасный для остальных гостей.

Олеся только зло махнула на него рукой. Все эти объяснения она неоднократно слышала за прошедшие пару дней.

— Госпожа, дальнейшее самовольное расширение занимаемой площади может привести к нежелательным последствиям.

Олеся устало посмотрела на него.

— Я уже не расширяю.

— Благодарю вас сердечно.

— Пока не расширяю.

Кеша прикрыл рот ладонью.

— Не ржи ты, — Мышь толкнула его в бок, не скрывая собственной улыбки.

Шалом опустил взгляд на рваный край комнаты, потом на Олесю.

— Гриф?

Олеся кивнула в сторону управляющего.

— Внизу.

— Живой?

Она помолчала.

У Кисы неприятно дернулось что-то в груди.

— Живой, — сказала Олеся наконец. — Но очень злой.

— Нормально, — сказал Кеша с облегчением. — Значит, точно живой.

— Но его держат крепко, — добавила Олеся. — И с ним говорят.

Мышцы Шалома перекатились под рубашкой, в движениях появилось напряженное оцепенение.

— Кто?

Олеся посмотрела на управляющего. Тот снова был почти безупречен, только вокруг глаз залегла тонкая серая усталость старого пса, которого постоянно дергают за поводок.

— То, что считает себя руководством.

Несколько секунд все молчали.

В этом молчании было слишком много неприятного. Гриф внизу. Гриф живой. Гриф злой. Гриф разговаривает с чем-то, что отель называет руководством. Обычно этого набора хватало, чтобы любой разумный человек взял перерыв, сел, подумал о вечном и оставил заявление на увольнение задним числом.

— Значит, идем вниз, — сказал Шалом.

Управляющий едва заметно оживился. Не радостно, конечно. Радость ему, судя по всему, выдавали только по праздникам и под расписку. Но в лице проступило облегчение ответственного сотрудника, который наконец дождался, когда неуправляемые посетители сами приблизились к нужному пункту маршрута.

— Именно это руководство и предлагает, — сказал он. — Проследовать на служебные уровни организованно, без дальнейшего нарушения структуры пансионата и причинения ущерба имуществу, гостям, персоналу, интерьеру, коммуникациям и общему эмоциональному фону учреждения.

Киса затянулась и выдохнула дым в сторону управляющего. Тот даже не поморщился, хотя Киса очень надеялась.

— А почему бы тебе нас сразу туда не отправить? — спросила она. — Вы же тут любите всякое: туда-сюда, зеркала, коридоры, уважаемые гости сами не заметили, как оказались жопой в приключениях.

— В обычных обстоятельствах подобный вариант был бы возможен, — ответил управляющий, аккуратно обходя возможные острые углы.

— А обстоятельства у нас, значит, необычные?

Во взгляде управляющего хорошо читалась невысказанная благодарность их дружному коллективу за все необычное в последнее время.

— В результате сегодняшних событий система внутреннего размещения временно дестабилизирована.

— Переведи с вашего птичьего, — шепнул Кеша Мыши.

— Мы все разъебали.

— Не все, — поправил управляющий.

Кеша даже немного расстроился.

— Не все?

— Разумеется, не все. Пансионат обладает значительным запасом устойчивости. Тем не менее, вашими стараниями отдельные контуры действительно повреждены.

Он говорил ровно и сухо, но Киса снова почувствовала под этим голосом животное раздражение. Человеческий остаток внутри управляющего старался не отсвечивать, забившись куда-то в самый дальний угол собственного черепа. А вот то, что сидело поверх, было недовольно.

— Ваш молодой спутник нарушил умиротворение верхних залов, — продолжил управляющий. — Госпожа Кира Сергеевна вышла из закрепленного сценария детского блока и произошло частичное нарушение удержания. Госпожа...

Он посмотрел на Мышь и на мгновение запнулся. Лялечка, видимо, все еще где-то числилась в документах.

Мышь запахнула пиджак плотнее.

— Даже не думай.

— Госпожа, ранее временно исполнявшая сценическую функцию, также пренебрегла назначенной ролью, — осторожно сказал управляющий, — Кроме того, другой ваш спутник нанес значительный ущерб помещению бального зала, кабаре, нескольким десяткам представителей обслуживающего персонала и четырем гостям.

Все это он произнес с усталой терпимостью и долей скуки. Повреждения были неприятны, но понятны. Их можно было посчитать, списать, заменить, отмыть, залатать и отправить на больничный.

С Олесей так не получалось. При одном взгляде на нее у управляющего чуть заметно потемнело лицо.

— И наконец, вы, госпожа, осуществили несанкционированный захват и частичное отчуждение помещения, ранее принадлежащего пансионату.

— Я его не отчуждала, — сказала Олеся.

— Вы отделили его от общей структуры и нарушили целостность нескольких этажей при перемещении.

Киса с удовольствием увидела, как управляющий коротко сжал губы.

— В совокупности, — сказал управляющий после паузы, — эти обстоятельства создают риск непредсказуемого результата при попытке быстрого перемещения.

— Насколько непредсказуемого? — спросила Мышь.

— Достаточно, чтобы не рекомендовать подобный способ передвижения.

— Конкретнее.

Управляющий посмотрел на нее. Мышь посмотрела в ответ тем самым взглядом, которым, вероятно, когда-то заставляла подрядчиков присылать закрывающие документы еще до конца отчетного периода.

Он сдался первым.

— Номера, гости, функции, обслуживающий персонал и части помещений сейчас частично смещены относительно утвержденной структуры. При резком перемещении возможны наложения.

— Наложения чего на что? — спросил Кеша.

Управляющий сделал паузу.

— Всего и на все.

Кеша открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл.

— То есть я могу оказаться, например, в стене?

— Это был бы один из сравнительно удачных вариантов, господин. Возможно тогда вы перестали бы столь хаотично перемещаться.

Мышь потерла переносицу.

— Что значит «функции»?

— Роли, обязанности, назначение, — устало выдохнул управляющий. — Временные и постоянные закрепления. Гость, персонал, артист, воспитатель, отдыхающий, обслуживающий элемент, служебная единица…

— Можешь не перечислять дальше, — сказала Мышь. — Мы поняли. Если прыгнем, нас может перемешать не только с комнатами, но и с тем, чем отель хотел нас сделать.

— Это весьма грубо с вашей стороны, учитывая, как счастливы вы были. Но в целом верно.

Шалом сделал шаг вперед.

— Хватит.

Киса почувствовала, как от этой короткой команды всем стало немного легче. Не потому, что Шалом решил проблему. А потому, что кто-то достаточно большой и злой поставил между Мышью и управляющим собственную тушу.

Олеся, все это время молча слушавшая, коснулась рваного края комнаты. Стена под ее пальцами дернулась. В глубине серой мути за окном что-то проплыло ближе и тут же ушло обратно.

— Он не врет, — сказала она.

— Жаль, — пробормотал Кеша. — Мне уже почти понравилась мысль, что он просто душнит.

— Душнит тоже, — Киса задумчиво скользила взглядом по собранной фигуре управляющего. — Но не врет.

Олеся посмотрела на нее, еле заметно улыбнулась и кивнула.

— Я могу попробовать протащить нас иначе.

Управляющий резко поднял голову.

— Категорически не рекомендую вам применять подобные методы.

— Тебя никто не спрашивал, — рявкнул на него Шалом.

— В данном случае мои рекомендации совпадают с вашими интересами, — сухо ответил управляющий. — Госпожа уже повредила значительную часть внутренней структуры. Новая попытка может вызвать более серьезную реакцию.

— Может, — согласилась Олеся.

— Пешком, значит? — Мышь обращалась к спине Шалома.

— Пешком, — подтвердил Шалом.

— В служебные уровни ведет лестница, — сказал управляющий. — Но поскольку маршрут не был предусмотрен для удобства гостей, на некоторых этажах вам понадобится пройти сквозь служебные помещения, чтобы спуститься ниже. Уверяю вас, что все абсолютно безопасно при условии соблюдения правил.

— Каких еще правил? — спросила Киса.

— Не расходиться. Не входить в помещения без приглашения. Не принимать пищу и напитки. Не вступать в личные соглашения с персоналом. Не отвечать на зов, если зовущий не находится в пределах видимости. Не трогать белье, ключи, карточки, документы, игрушки, посуду, флаконы, занавески, музыкальные инструменты и любые предметы, происхождение которых вам неизвестно.

Кеша слушал все внимательнее и мрачнел с каждым словом.

— То есть вообще ничего не трогать.

— Именно. Для вас это в целом рекомендация на все случаи жизни.

— А если оно трогает меня?

Управляющий благосклонно улыбнулся.

— В таком случае, — сказал он, — вам следует действовать по обстоятельствам.

Шалом слегка поднял обломок шеста.

— Умеем.

— Прошу следовать за мной, — сказал управляющий. — Служебная лестница открыта.

Он первым пошел к дверям, но у самой лестницы остановился.

— Дальше вы проследуете самостоятельно.

— Очкуешь? — осклабилась Киса.

— Мои полномочия распространяются на гостевые уровни, — управляющий цедил каждое слово через едва разомкнутые зубы. — Кроме того, после вашего визита здесь требуется восстановить порядок, успокоить гостей, пересчитать персонал, оценить ущерб и подготовить несколько крайне неприятных докладов.

— Насыщенный вечер, — сказал Кеша.

— Во многом благодаря вам, господин.

— Ладно. Иди, куда шел, завхоз, а мы там сами как-нибудь  — сказала Киса и отодвинула его в сторону.

Управляющий чуть повернул голову.

— Управляющий.

— Не усугубляй.

Он поклонился ровно настолько, чтобы никто не мог обвинить его в отсутствии манер, и незаметно скрылся из их поля зрения.

Когда створки раскрылись, за ними была узкая лестница вниз. С каменными ступенями, влажными стенами и железными перилами, отполированными множеством рук.

Все как-то само собой снова стало похоже на группу. Потрепанную, грязную, частично раздетую, местами морально оскорбленную, но группу.

Шалом пошел первым. В руке у него оставался обломок шеста, который уже успел стать родным.

За ним спускалась Мышь. Кеша шел сразу за ней, напряженный и подозрительно аккуратный. На его лице читалась редкая для него внутренняя борьба: очень хотелось потрогать стены, но правила и опыт последних дней намекали, что лучше сегодня хотя бы раз не быть причиной нового пиздеца.

Олеся медленно шла последней. Перед тем как шагнуть в темноту проема, она плавно повела рукой.

Откушенная комнатушка дрогнула и сантиметр за сантиметром попятилась обратно в глубину отеля. Лампа под зеленым абажуром качнулась, кресло скрипнуло, рваные края пола нехотя отлипли от паркета.

Киса пару раз оглянулась.

— Ты как?

— Иду.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Киса хотела ответить что-нибудь грубое, но передумала, решив, что раз человек идет и не падает, значит, пока живой. Что в ее картине мира в целом было показателем отменного здоровья и везения.

Лестница сделала поворот. Потом еще один.

Музыка сверху стала глуше. Где-то очень далеко передвигали что-то тяжелое. Иногда в стенах проходил ровный гул.

На первой площадке была дверь. Из-за нее тянуло духами, вином и немного пыльным ковролином. Кеша посмотрел на дверь, потом на Шалома, потом снова на дверь.

— Это туда?

— Нет, — сказала Олеся.

Шалом прошел мимо двери, даже не замедлившись. Дверь осталась закрытой, но за матовым стеклом кто-то остановился. Киса почувствовала внимательный взгляд. Кто-то по ту сторону следил и ждал их решения.

Олеся тихо сказала:

— Не задерживайся.

Дальше лестница то сужалась, то вдруг становилась шире. На стенах проступили желтые разводы. Где-то рядом хрипло бился в трубе воздух.

Кеша остановился на площадке.

— Вот это место я помню.

Шалом обернулся.

— Уверен?

— Нет, я по приколу решил сказать что-нибудь тревожное.

Площадка упиралась в стену. Дальше лестницы не было.

Дверь, ведущая на этаж, была тяжелая, крашенная белой масляной краской. Краска вздулась пузырями, местами облезла до темного дерева. В верхней половине было матовое стекло. За ним двигались монотонные тени.

Донесся плеск, потом тяжелый удар чего-то мягкого и мокрого, брошенного на камень. На двери висела табличка «Прачечная».

Кеша побледнел.

— Я был рядом. В простенке. Там шкафы с простынями, кладовка, какой-то проход.

Шалом взялся за ручку и потянул. В щель сразу ударил густой, мыльный пар с кислой примесью старого пота и вываренной ткани.

Шалом не вошел. Только приоткрыл шире.

За дверью этаж расползался в стороны белесыми влажными пролетами, веревками, трубами и рядами железных баков. В паре двигались фигуры. Согнутые спины, белые руки и мокрые передники. Всюду, насколько хватало взгляда, висело белье.

***

P.S. появились карточки персонажей ❤️
P.P.S. следующая часть в активной проработочке и выйдет недельки через 2 :)

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 1
Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все

Карточки персонажей к циклу рассказов Отдел №0

Вы просили — я сделала:) Ну, почти 😅

Сначала я честно пыталась написать порядочные анкеты с описанием характера и глубоких внутренних переживаний героев. Писала, переписывала, роняла скупые слезы на результат и каждый раз понимала, что выходит какая-то картонка.

Поэтому решила зайти с другой стороны, которая для меня — слегка сомнительный эксперимент и заигрывание с технологиями. Но итог мне понравился :)

У меня с каждым героем ассоциируется свой набор песен — то, как я его чувствую. Я собрала эти треки и попросила нейросеть описать по ним и только по ним характеры персонажей.

Местами вышло неожиданно точно. Где-то мой ИИ-шный дружочек решил заглянуть в бездну и извлек из нее странные находки, но мы не будем судить его слишком строго. Всё же ИИ не может услышать музыку так, как это делают человеки.

Сами плейлисты можно найти по ссылкам и представить, что вы едете в машине вместе с героями:

Машина Специальной группы
Машина группы сопровождения

Мне очень интересно, как вам такой формат. Похожи ли герои на себя? Сходятся ли песни с тем, как вы представляли себе ребят во время чтения? Может, у вас есть свои треки-ассоциации — буду рада, если поделитесь в комментариях ❤️

И главный вопрос:
В какую машину вы бы сели — к Специальной группе или к группе сопровождения?

Специальная группа

Гриф

Возраст: 38 лет
Рост: 179 см
Вес: 82 кг
Должность: Руководитель Специальной группы
Песни: А мы не ангелы, парень (Алексей Пономарев), Медведь (Король и Шут), Беспечный ангел (Ария), Хитиновый покров (Oxxxymiron), Линия жизни (Сплин)
Характер в треках (по мнению ИИ): Гриф — ровесник Лебедя (38 лет), но его музыка кардинально другая. «Хитиновый покров» Оксимирона — это метафора его личности: он отрастил жесткий панцирь, чтобы не сойти с ума от того, что видит и делает. Он не ангел («А мы не ангелы, парень») и не пытается им казаться. «Медведь» КиШа и «Беспечный ангел» Арии выдают в нем скрытого бунтаря из 2000-х, который загнал свою дикую натуру в жесткие рамки дисциплины. Он делает то, что должно, понимая, что его жизнь — это «Линия жизни» на грани фола.

Мышь

Возраст: 29 лет
Рост: 160 см
Вес: 49 кг
Должность: Заместитель Руководителя Специальной группы
Треки: Невидимка (Город 312), Жить в твоей голове (Земфира), Зеркала (Слот), Выше домов (Сироткин), Тихий океан (Алекша Нович)
Характер в треках (по мнению ИИ): Заместитель в 29 лет при весе 49 кг — это феномен. Её плейлист — самый тихий, интеллектуальный и пугающий. «Невидимка» и «Жить в твоей голове» показывают, как она работает: растворяется в пространстве, просчитывает ходы. «Тихий океан» и Сироткин говорят о том, что внутри у неё — звенящая пустота и огромная меланхолия. Но трек «Зеркала» группы Слот (песня о трагедии, боли и крике) с головой выдает её суть и надрыв.

Киса

Возраст: 33 года
Рост: 184 см
Вес: 72 кг
Должность: Старший оперативник
Треки: Она пьёт, курит и ругается матом (Дядя Ваня), Бой (Слот), Проклятие русалки (Green Apelsin), Крылья (Наутилус Помпилиус), Кометы (polnalyubvi)
Характер в треках (по мнению ИИ): Киса — полная противоположность Мыши. Она высокая (184 см), мощная и опасная. Её плейлист — это манифест вызова обществу. «Она пьёт, курит...» — это то, как её видят окружающие (грубая, матерится, плюет на правила). «Бой» группы Слот — её стихия, она живет на чистом адреналине в моменты штурма. Но «Проклятие русалки» (Green Apelsin) и нежные «Кометы» (polnalyubvi) раскрывают её главную тайну: в глубине души она безумно эстетичная, ранимая и одинокая женщина, которая прячет свою уязвимость за маской агрессивного штурмовика.

Шалом

Возраст: 27 лет
Рост: 196 см
Вес: 98 кг
Должность: Старший оперативник
Треки: Полковнику никто не пишет (Би-2), Взгляд с экрана (Наутилус Помпилиус), Дорога сна (Мельница), Поднимая знамя (Северный Флот), Я остаюсь (Черный Обелиск)
Характер в треках (по мнению ИИ): Огромный мужик (196 см, 98 кг) в самом расцвете сил (27 лет), но с душой 60-летнего старца. Его плейлист — это гимн фатализма и непоколебимости. «Я остаюсь» и «Поднимая знамя» показывают его кодекс: он будет стоять до конца, даже если все побегут. В отличие от Грифа, у него нет хитинового покрова — он просто принимает удары судьбы как скала. «Полковнику никто не пишет» и «Взгляд с экрана» — маркеры его тотального одиночества. Он делает самую грязную работу, не ожидая наград, славы или понимания.

Кеша

Возраст: 24 года
Рост: 186 см
Вес: 68 кг
Должность: Оперативник
Треки: Маленький (Дайте танк (!)), Они убили Кенни (Слот), Дурак и молния (Король и Шут), Суперзвезда (НАИВ), Про дурачка (Гражданская Оборона)
Характер в треках (по мнению ИИ): Кеше 24 года, он долговязый и сухой (186 см / 68 кг). Его плейлист — это ядерная смесь панка и инди. «Они убили Кенни» и «Дурак и молния» говорят о том, что он относится к смертельным операциям как к дурацкой комедии или компьютерной игре. Он лезет на рожон, шутит под пулями и бесит Батю. Но «Маленький» (Дайте танк) и «Про дурачка» Летова вскрывают его психологическую защиту: Кеша — это напуганный пацан, который застрял в текстурах войны. Он притворяется безумным «суперзвездой»-панком, потому что если он на секунду станет серьезным, его просто раздавит осознанием того, где он находится.

Олеся

Возраст: 31 год
Рост: 170 см
Вес: 54 кг
Должность: Консультант
Треки: Тень на стене (Канцлер Ги), Непокорённый дух (Drummatix), Кукла с человеческим лицом (Пикник), 31-я весна (Ночные Снайперы), Дыши (Animal ДжаZ)
Характер в треках (по мнению ИИ): Олеся — гражданский консультант, чужая среди военных. Её плейлист — чистая эзотерика и театральный драматизм («Канцлер Ги», «Пикник»). «Кукла с человеческим лицом» — это то, как она относится к людям и возможно к себе. Для нее все — лишь фигуры на шахматной доске. При этом «Непокорённый дух» (Drummatix) показывает её колоссальную ментальную силу. Она не стреляет из автомата, но её интеллект — такое же оружие. «31-я весна» и «Дыши» выдают в ней скрытую страсть и нервный срыв, который она держит под глубоким замком.

Треки Специальной группы:

Все идет по плану (Гражданская Оборона), Мёртвый анархист (Король и Шут), Ёбу дал (Пневмослон), Племя (Drummatix), Чудак (Сплин)

Выводы по Специальной группе (по мнению ИИ):

• Гриф и Мышь — выживают за счет подавления эмоций и контроля («Хитиновый покров», «Невидимка»)
• Киса и Кеша — выживают за счет взрыва эмоций, панка, агрессии и безумия («Бой», «Они убили Кенни»)
• Шалом — просто стоит как памятник посреди этого ада («Я остаюсь»)
• Олеся — наблюдает за ними всеми как за экспонатами в музее («Кукла с человеческим лицом»)

Группа сопровождения

Лебедь (Андрей Лебедев)

Возраст: 37 лет
Рост: 183 см
Вес: 85 кг
Должность: Командир группы сопровождения (подполковник)
Треки: Просвистела (ДДТ), Ты неси меня, река (Любэ), Кукушка (Кино), Звезда (Кукрыниксы), Молитва (Би-2)
Характер в треках (по мнению ИИ): Лебедь — это лицо «правильной», кадровой армии. В его песнях («Кукушка», «Звезда», «Молитва») нет места юмору, бытовухе или раздолбайству. Это музыка человека, который воспринимает войну как священный, тяжелый долг. Его плейлист самый эпичный и трагичный. Он искренне верит в то, что делает, и глубоко переживает за людей. «Молитва» и «Звезда» показывают его скрытую, глубокую духовность — это офицер, который мысленно крестит своих бойцов перед выходом.

Батя

Возраст: 49 лет
Рост: 175 см
Вес: 90 кг
Должность: Старший оперативник (подполковник)
Треки: Комбат (Любэ), Прорвемся (Любэ), Пора домой (Сектор Газа), Ой-йо (Чайф), Полюби меня (Гарик Сукачёв)
Характер в треках (по мнению ИИ): Обратите внимание — Батя того же звания, что и Лебедь (подполковник), и старше его на 12 лет, но он Старший оперативник, а не командир. Песни показывают, почему: Батя — не паркетный стратег, он «окопная кость». В его плейлисте появляется «Сектор Газа» и хриплый Сукачёв. Если Лебедь думает о «Звездах» и «Молитвах», то Батя прямолинеен: «Пора домой» к бабе и водке, «Ой-йо» от усталости, а на войне надо просто выжить и вытащить пацанов («Комбат»). В нем гораздо больше здорового цинизма, опыта выживания и простого мужского хулиганства.

Вовка

Возраст: 22 года
Рост: 177 см
Вес: 82 кг
Должность: Младший оперативник (младший лейтенант)
Треки: Поезда (Женя Трофимов), Юность в сапогах (Конец Фильма), Младший лейтенант (Ирина Аллегрова), Молодые ветра (7Б), Выхода нет (Сплин)
Характер в треках (по мнению ИИ): Его плейлист — единственный, где музыка скачет от Аллегровой до Сплина. Это маркер 22 лет. У него еще нет монолитного характера, как у старших. Его бросает из крайности в крайность: от наглого кача под «Юность в сапогах» и попытки казаться альфа-самцом под «Младшего лейтенанта» — к жесткому, почти подростковому загону под «Поезда» и «Выхода нет». Его плейлист — это не состояние, это процесс. Мы видим, как реальность ломает его тупую борзость и кует из него мужчину. В нем больше всего живых, неприкрытых эмоций.

Шофер

Возраст: 55 лет
Рост: 172 см
Вес: 73 кг
Должность: Оперативник (Ефрейтор)
Треки: Дальнобойная (Сергей Трофимов), Дорожная история (Владимир Высоцкий), Там, за туманами (Любэ), Дорожная (Гарик Сукачёв), Поплачь о нём (Чайф/Гарик Сукачёв)
Характер в треках (по мнению ИИ): Шоферу 55 лет, он самый старый в группе, но при этом всего лишь ефрейтор. И его песни идеально объясняют этот феномен. Ему плевать на звания, амбиции, политику и приказы штаба. Его вселенная — это кабина. Обратите внимание, его плейлист — это хроника движения: «Дальнобойная», «Дорожная история», «Дорожная». Высоцкий в его списке дает глубокий, старый шоферский кодекс («колеса обязаны крутиться»). Он не воюет в привычном смысле — он преодолевает пространство и спасает жизни тех, кто в кузове. В его песнях («Поплачь о нем») сквозит мудрый, спокойный фатализм человека, который видел всё и которого уже ничем не напугать.

Треки группы сопровождения:

Давай за…(Любэ), Поворот (Машина времени), Кони привередливые (Владимир Высоцкий, Стук (Кино), Это всё... (ДДТ)

Выводы по группе сопровождения (по мнению ИИ):

• Лебедь — выживает за счет идеализма, гиперответственности и веры, спасаясь в надежде на высшую справедливость («Звезда», «Молитва»)
• Батя — выживает за счет окопного опыта, юмора и здорового пофигизма, относясь к войне как к грязной работе («Пора домой», «Ой-йо»)
• Вовка — прячет страх за маской борзости и угара, болезненно перековываясь из пацана в мужчину («Младший лейтенант», «Выхода нет»)
• Шофёр — выживает за счет абсолютного фатализма и преданности дороге, полностью игнорируя армейские амбиции («Дорожная история», «Поплачь о нём»)

***
P.S. спасибо всем, кто пнул меня в сторону создания карточек :)
Это был увлекательный процесс, а бонусом у меня теперь аж два плейлиста для вдохновения 🖤
Люблю вас и шлю лучи любви 🌞

На паркете валялся перевернутый стул. Под столом кто-то тихо стонал, пытаясь сохранить остатки чести хотя бы в горизонтальном положении. Две дамы в одинаковых светлых платьях сидели на диванчике и держали друг друга за руки, а их наигранные вздохи отдавались эхом от стен. Лакей с подносом стоял у колонны, был вежлив и предлагал всем проходящим, пробегающим и пролетающим мимо гостям прохладительные напитки.

В эпицентре этой красоты стоял Шалом, у которого явно закончилось терпение.

Он держал какого-то господина за ворот фрака на манер грязного котенка одной рукой, а второй — отвешивал ему звучные пощечины. Господин был красный, потный и за годы вольготной жизни привык к прикосновениям другого рода.

— Еще раз, — спокойно спросил Шалом, — где?

— Сударь, — сипел господин, — я… я вам уже…

— Где? — повторил Шалом тем же тоном, но с большим нажимом.

Господин натянуто улыбнулся.

— Руководство… непременно… примет…

Шалом кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Непременно.

И отвесил господину пощечину, достаточную для резкой смены угла обзора, взглядов на жизнь, и на смысл слова «непременно».

Господин сел на пол.

Рядом кто-то попробовал вмешаться — мужчина с бакенбардами и тростью, напоминавший всех тех героев, что всю жизнь мечтали достойно умереть на дуэли. Он шагнул к Шалому, поднял трость.

Шалом посмотрел на трость. Потом на мужчину.

— Не стоит.

Мужчина не понял и со всей старческой стремительностью обрушил трость на плечо Шалома.

Шалом легким движением выдернул трость из рук незадачливого драчуна, посмотрел на нее секунду и переломил в руках. Так обычно разъединяют палочки, которые подают к роллам в тех забегаловках, где на приличные приборы пожалели денег.

— Держи. На память, — сказал Шалом и вернул ему половину трости.

— Господин… — начал один из лакеев.

Шалом повернул к нему голову.

— Прошу… наслаждаться…

Шалом подошел к нему, забрал поднос и поставил на пол, чтобы юноша ненароком не облил его сладким шампанским.

— О, я наслаждаюсь изо всех сил. Скажи, — тихо сказал он. — Где Гриф.

— Господин… приглашен…

Шалом вздохнул.

— Понятно.

Почти без раздражения он встряхнул лакея, выбив у того остатки воздуха из легких.

— Он… у руководства, — сказал лакей уже другим голосом, от которого приятно фонило отчаянием. — Просил… вас отдыхать.

Шалом еще несколько секунд смотрел на него, ожидая, не вывалится ли из лакея что-нибудь полезное вместе с воздухом. Ничего не вывалилось. Лакей только моргал, улыбался и пытался снова полюбить работу с людьми.

— Бог с тобой, любезный, — сказал Шалом, откидывая его куда-то по направлению к визжащим дамам.

Метод у него был простой, но надежный. Он перебирал местных до тех пор, пока кто-то из них не окажется посговорчивее. Гостей он трогал избирательно — выбирал самых подозрительных, по наитию и велению души.

Кто-то пытался жаловаться на нарушение порядка. Кто-то требовал управляющего. Кто-то напоминал, что пансионат дорожит репутацией. Шалом слушал внимательно, кивал и продолжал методично выбивать осколки информации.

Минут через десять полезной информации стало чуть больше, чем потока бессвязных причитаний. Один из коридорных, очень юный и оттого еще плохо обученный врать перед кем-то в два раза больше, проговорился про ванные комнаты, где какая-то бледная госпожа заняла третью ванну, отказалась выходить и довела горничную до слез. Другой, постарше, сказал про маленькую артистку в кабаре, которую все обожают и которая сегодня, по общему мнению, особенно хороша.

Шалом посмотрел в сторону боковых дверей, откуда тянуло дымом, бархатом и влажным удовольствием.

Кабаре шумело отдельно от бального зала. Его звуки были гуще и ниже, там не ждали много гостей.

Шалом немного подумал, поймал за ворот очередного господина, который слишком бодро направился к выходу, и спросил:

— Артистку как зовут?

Господин побледнел и благоговейным шепотом ответил:

— Ляля, Лялечка.

Шалом отпустил его.

— Конечно, — сказал он. — Почему бы и нет.

***
Перед тем, как заговорить, ведущий растянул паузу, чтобы зал успел догадаться, успел захотеть и раскошелился еще до того, как счет ляжет на стол.

— Господа… — протянул он в микрофон, топя голос в густом дыме. — И дамы. Сегодня — наша радость, наша боль и наш единственный повод не расходиться по номерам слишком рано… Лялечка!

Ее имя прокатилось по столам приятными нотами джаза и стуком стаканов для виски. Зал на мгновение взбодрился, закопошился в нетерпении и наконец замер, готовый ловить каждый ее жест.

Для здешней публики ее звали Лялечкой. Это имя полагалось произносить с придыханием в кулуарах отеля, передавая флер тайны и похоти от одного к другому как изысканную заразу.

Имя было до того сладкое, что у приличного человека от него сводило скулы. Но приличных людей в кабаре почти не водилось. Сюда стекались те, кому хотелось побыть чуть хуже, чем они были днем. Воздух под низким потолком стоял густой, теплый и серый от табака, пудры, духов и того тяжелого вожделения, которое копится в людях к полуночи и делает даже молчание неприличным.

Она выходила не спеша, с ленцой разморенной под солнечными лучами кошки. И пока музыканты заводили инструментальную похоть, она успела пробежаться взглядом по залу и оценить гостей по достоинству, если таковое у них конечно было.

Тот, что в белом жилете, с золотыми часами на цепочке, уже тянулся подняться к ней на сцену — он был уверен, что деньги дают ему право. Она задержала на нем взгляд ровно на столько, чтобы он понял ее мысли: «Нет, милый, сцена лишь для меня».

Чуть левее сидел офицер с усами и надменной рожей — из тех, кто любит рассказывать женщинам, как им надо жить для его удовольствия. Ему она улыбнулась лишь мельком. Эта улыбка была всем, чего он удостоится этим вечером.

А вот дальше — да, было что-то поинтереснее. В глубине, у колонны, скучал мужчина с короткими пальцами и очень чистыми манжетами. Он не махал руками и не суетился. Смотрел оценивающе, но с пониманием, что есть вещи, которые никто не может себе позволить даже за большие деньги. Лялечка отметила, что этому можно будет подарить иллюзию ее благосклонности.

Ей вообще это нравилось. Выбирать. Не кому достанется она, а кому достанется честь считать, что ему повезло.

И зал это чувствовал. От этого мужчины начинали держать спины ровнее, дамы — поправлять прически, официанты — становиться вежливее. Все ждали не только номера. Все ждали, куда она потом пойдет.

Потому что у Лялечки была старая, сладкая традиция: после выступления она выбирала одного из гостей и позволяла ему пригласить ее за столик. Совсем ненадолго и точно без обещаний. Просто чтобы он поставил перед ней коктейль, улыбнулся самому лучшему моменту вечера и побыл счастливым ровно до того момента, пока она не встанет и не уйдет в одном ей ведомом направлении.

Сцена была маленькая. Не то чтобы сцена — так, возвышение, обтянутое темным бархатом, с медным шестом посередине, двумя лампами по краям и смесью из страз и бахромы спереди.

Оркестрик внизу играл что-то тягучее, пропитанное древесным контрабасом и до того развратной скрипкой, что публике хотелось стонать ей в ответ. Лялечка двигалась в такт, стягивала с тонких предплечий длинные перчатки. Скользила бедром по шесту, не держась за него толком, а лишь навевая смутные ассоциации. Торопиться ей было некуда — весь вечер принадлежал ей и тем, кого она одаривала своим присутствием.

Она вообще была щедрой женщиной, если щедрость не требовала от нее ничего, кроме правильного поворота плеча и томного вздоха. Здесь ее любили с щенячьей преданностью, с которой и полагается любить собственную слабость. Ей подносили шампанское, цветы, браслеты, дешевые колье и дорогие обещания. Ее имя шептали у барной стойки, в курилке, в дамской комнате и в гостиничных номерах двумя этажами выше. Она была не просто номером программы. Она была причиной, по которой половина публики вообще делала вид, что приехала лечиться и пить минводы.

Сегодня она особенно нравилась себе. На ней было что-то черное, полупрозрачное, с камнями и лентами. Свет ложился на ее кожу мягкой пыльной вуалью. Волосы блестели под лампами влажным шелком. Лялечка шла по сцене, прогибалась, оборачивалась, садилась на край подиума так, чтобы у первых рядов начинали дрожать пальцы, и тут же, не позволив никому лишнего, снова ускользала вверх. Она знала меру. В этом и был весь фокус. Дать достаточно, чтобы зал уже не мог без тебя дышать. И оставить настолько мало, чтобы к концу номера все были готовы заложить мать ради второго выхода.

Когда она, медленно улыбаясь, расстегнула одну длинную серьгу и пустила ее вниз по груди, в зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то в углу проглотил слюну. Даже пианист, старый засранец с воспаленными глазами, на секунду оторвал взгляд от клавиш и посмотрел на Лялечку так, как в его возрасте уже не смотрят ни на что, кроме направления на лечение и мясного пирога.

Она плавно опустилась на колени, провела руками по шесту, по собственным бедрам, обласкала взглядом зал. Потом одним резким, упругим движением встала, распахнув остатки костюма, чтобы публика вспомнила, что они, вообще-то, еще живы.

К концу номера возбуждение в зале стояло плотное, как занавес. Лялечка это чувствовала кожей. Купалась в этих взглядах, сладком стыде, тяжелой и беззастенчивой похоти, которая клубилась в табачном дыму и оседала на люстрах и лакированных столах.

Когда музыка оборвалась, на секунду стало даже некрасиво тихо. А потом зал взорвался, отчаянно захлебываясь в восхищении и мольбе о продолжении.

Лялечка поклонилась неглубоко — не прислуга, чтобы низко кланяться. Подняла подбородок и, прежде чем скрыться за бархатной кулисой, бросила в зал тот самый последний взгляд, который осядет в их памяти на долгие томные вечера. Как будто она всех их заметила. Как будто каждому пообещала что-то особенное. Как будто вечер только начинается. И, в сущности, так оно и было.

У Лялечки обычно бывало два, иногда три номера за вечер, если публика попадалась щедрая. Между номерами она курсировала то в зале, то в гримерке, поддерживая настроение и нужный градус среди зрителей. Это называлось «работать с гостями» и было сложнее самого танца, потому что на сцене все хотя бы честно смотрели туда, куда хотели. В зале же начинались разговоры, комплименты, предложения коктейлей, номеров с видом на горы и прочей ерунды, за которую мужчины почему-то ожидали благодарности.

Лялечка благодарной не была, но иногда решала быть благосклонной.

После первого номера она выбрала мужчину с чистыми манжетами и тихим голосом. У тихих обычно фантазии было меньше, но они хотя бы не сразу лезли руками под ее итак немногочисленные юбки. Он заказал ей коктейль в тонком бокале, пытался говорить про Париж, который, судя по произношению, видел только на открытке.

Лялечка слушала вполуха, кивала, улыбалась, изредка касалась пальцами ножки бокала и чувствовала, как зал продолжает держать ее в поле внимания, даже когда она сидит за столиком.

— Вы сегодня великолепны, — сказал мужчина с манжетами.

— Я сегодня как обычно, — отмахнулась Лялечка.

Он рассмеялся, словно она сказала что-то остроумное. Люди вообще охотно смеялись над любой ерундой, когда надеялись ей понравиться.

Второй номер начинался ближе к полуночи. В это время те, кто пришел случайно, уже уходили или переходили в разряд завсегдатаев. Дым становился гуще, а аромат алкоголя, пота и феромонов — ярче.

Лялечка вышла во второй раз под бурные аплодисменты. Теперь на ней было меньше черного и больше блеска. Украшения звенели на запястьях и бедрах, пестисы ловили свет маленькими дерзкими вспышками, трусики со стразами блистали неприлично манко.

Ей это нравилось. Нравилось быть почти обнаженной, нарядной и главной. Нравилось, что мужчины смотрят снизу вверх. Нравилось, что женщины смотрят через бокал, делая вид, что оценивают костюм, а не представляют себя на ее месте или даже подле себя. Нравилось, что каждое движение вызывает в зале вздох.

Она уже почти добралась до середины номера, когда у самой сцены появились двое.

Сначала Лялечка увидела женщину.

Скромное светлое платье. Туфли без каблука. Волосы слишком светлые для здешнего благородного золота. За простым нарядом Лялечка чувствовала вздорный характер — такие вещи она быстро улавливала в людях. Женщина сидела в первом ряду, закинув ногу на ногу, и смотрела на Лялечку с неприкрытым восторгом.

Рядом с ней сидел парень. Худой, грязный, несчастный и болезненно прямой от напряжения. Он смотрел на Лялечку с ужасом первооткрывателя какого-нибудь чудовищного вируса.

Женщина несколько секунд смотрела на сцену молча. Потом лицо у нее просветлело настолько искренне, что Лялечке стало неприятно.

— Кеша, телефон.

Парень послушно сунул руку в карман и протянул ей маленькую черную штуку.

Лялечка не сразу поняла, что это. Телефон, по ее представлениям, должен был стоять на столике у администратора, быть тяжелым, блестящим, с трубкой и проводом. А это нечто было плоское и гладкое.

— Зачем? — спросил парень, когда вещица уже оказалась у женщины в руке.

— Снять.

— Это же Мышь, — прошептал парень с ужасом.

— Молчи. Ты мешаешь искусству.

— Киса…

Женщина легонько стукнула его по голове и снова уткнулась взглядом в черную пластинку.

Киса.

Имя не подошло к светлому платью, балеткам и строгой линии воротника. Зато подошло ко всему остальному: к улыбке, к осанке и к невозможно наглому прямому взгляду.

— Вот! — сказала она. — Я же говорила, надо больше раскрепощаться. А то все сидит, сутулится, глазками хлопает. Смотри, Кеша, человек работает над собой.

— Не надо, — прошептал Кеша с мукой. — Просто не надо.

Лялечка улыбнулась шире, прогнулась сильнее. Она умела возвращать себе внимание и пресекать лишние разговоры, а эти двое начинали уж слишком сильно перетягивать внимание на себя.

Юноша замолчал сразу, даже как-то слишком быстро. Икнул и отвернулся. Женщина наоборот оживилась окончательно.

— Господи, — воскликнула она с восхищением. — Да у нее там трусы дороже, чем вся наша снаряга.

Лялечка сосредоточилась на выступлении, но все же слышала отдельные возгласы женщины и редкие обрывки ответов юноши. Она чувствовала, как что-то внутри шевелится от этих слов, интонаций и странного будничного уюта. Что-то легкое, почти неуловимое, как сквозняк под дверью.

Она закончила номер на сильной доле. Подняла руки, замерла в свете и позволила залу увидеть себя полностью во всем блеске страз и обезоруживающей улыбки.

Аплодисменты окатили ее теплой волной экстаза, в котором смешалось ее собственное упоение и исступленное блаженство зала.

Женщина в первом ряду хлопала стоя.

— Браво! — Кричала она. — Мышка, я в восторге! На бис! Браво!

Юноша застонал и уронил лицо в ладони.

Лялечка медленно повернула голову к первому столику.

Мышка. Слово было маленькое и глупое. Она даже в страшном сне не могла представить, что кто-то посмеет так ее оскорбить. И отчего-то оно отозвалось тоскливой болью под ребрами.

Она уже начала спуститься к ним, чтобы рассказать про манеры, когда дверь в кабаре распахнулась с жутким треском выбитого засова.

В зал вошел высокий мужчина. Его руки и рубашка были сильно перепачканы кровью. Судя по отсутствию на нем видимых ран Лялечка догадывалась, что эта кровь еще недавно была в ком-то из окружавших его людей. Его светлые волосы были немного растрепаны и наспех приглажены обратно, что совершенно не спасало ситуацию. Приглаживал он их теми же руками, и теперь в светлых прядях темнели засохшие бурые следы.

И все равно он был красив. Лялечка даже поймала себя на том, что залюбовалась его статью. При других обстоятельствах, она непременно выбрала бы его своим любимым гостем. Возможно даже обрадовала бы его своим присутствием на весь вечер.

— Всем выйти, — сказал он. И немного подумав, добавил, — Пожалуйста.

Никто не вышел, оцепенение овладело залом.

Мужчина тяжело вздохнул, размял плечи и шею. Он подошел к сцене, взялся одной рукой за медный шест и легонько дернул.

На губах Лялечки замерла невысказанная усмешка.

Шест был накрепко прикручен к сцене. Для него, вероятно, существовали какие-то болты, крепления, технические нормы и человек, который уверенно говорил, что на нем можно хоть слона вращать. Мужчина всеми этими не заинтересовался. Он просто дернул еще раз.

Сцена хрустнула, шест вышел из пола вместе с куском крепления. Мужчина оглядел его, примериваясь к чему-то, и известил зал:

— Дорогие гости, вечер окончен. Будьте любезны покинуть помещение.

Публика зашевелилась. Сначала медленно и недоуменно. Потом быстрее, потому что мужчина сделал шаг вперед, и медный шест в его руке выглядел недвусмысленно недоброжелательно.

— У нас оплачено, — пискнул кто-то из глубины.

Мужчина посмотрел туда и пискнувший, кажется, сразу решил, что деньги в этой жизни — не главное.

Дамы подхватывали юбки и веера. Господа улепетывали, забыв трости, перчатки и дам. Один официант попытался вынести поднос с бокалами, но наглая блондинка из первого ряда сказала:

— Оставь, зай.

Официант не стал спорить и учтиво опустил поднос на ее столик.

Лялечка стояла на сцене неподвижно. Ей полагалось сохранять величественный вид. Примы не суетятся и не бегут, роняя туфли. Но внутри у нее все похолодело.

Пока зал был полон, она была Лялечкой. Пока на нее смотрели, пока дышали, хотели, хлопали, тянули руки и шептали ее имя, она была непобедима. Без зрителей имя начало болтаться на ней на манер плохо пошитого платья. Ей даже захотелось прикрыться в обществе этого большого, вежливого, но оттого не менее пугающего человека.

Блондинка заметила и, конечно, не промолчала:

— Не переживай, красотка. Тут все свои.

Последним из зала попытался выйти мужчина с короткими пальцами и чистыми манжетами — тот самый, которому Лялечка подарила немного своего внимания. Он шел аккуратно, чуть прихрамывая на правую ногу. Лялечка с грустью поняла, отчего он был стеснителен и не позволял себе лишнего

Мужчина с шестом терпеливо дождался, пока тот дохромает, потом просунул медный шест между ручками и каким-то неведомым образом загнул. Лялечка с трудом представляла, как такое возможно.

— Господа, — сказала Лялечка мягко, но настойчиво, — надеюсь, вы понимаете, что испортили мне номер, а дорогим гостям — вечер.

Лялечка спустилась со сцены, медленно подхватила накидку с перьями и закуталась в нее одним широким плавным движением.

— Значит так, — сказала она, останавливаясь у первого столика. — Я не знаю, что у вас за семейная драма, почему молодой человек выглядит таким грязным и зашуганным, и зачем ваш друг украл и испортил сценический реквизит. Но если вы хотели моего внимания, можно было просто заказать коктейль, как это делают все.

Женщина, к которой обращались как к Кисе, расплылась в улыбке.

— О, Мышь. Коктейль — это меньшее, чем я могу отплатить тебе за этот вечер.

— Вы настойчиво унижаете меня, называя именно этим животным, — сказала Лялечка. — Начинает казаться, что у вас плохая память и бедное воображение.

— У меня сегодня память как раз возвращается кусками, — ответила Киса. — И некоторые куски я предпочла бы засунуть обратно в подпол, но кто ж меня спрашивает.

Юноша рядом с ней осторожно кашлянул. Он все еще старался смотреть куда угодно, только не на Лялечку, и от этого выглядел приятно виноватым. Вся его худосочная фигура выражала неловкость и смущение.

— Можно мы… — начал он.

Договорить ему не дали.

Мужчина дернул медный шест, проверяя, надежно ли тот держит створки. Шест жалобно звякнул, и мужчина удовлетворенно кивнул.

Киса обернулась на звук и на секунду перестала улыбаться.

— Шалом, ты как?

— Нормально. Кеше спасибо, что устроил бардак и испортил весь спектакль.

— Это у нас теперь называется нормально? — спросила Киса, оглядывая его рубашку.

— Это не моя, — сказал он. — Ни кровь, ни рубашка. Второе меня, впрочем, совсем не радует. Но лучше так, чем голым.

С последним его утверждением Лялечка не согласилась, она была уверена, что рубашка преступно скрывала лучшие его стороны. Она сидела в компании этих странных людей, прислушивалась и приглядывалась. Эти трое говорили между собой, как говорят люди, давно привыкшие видеть друг друга в нелицеприятном и потенциально уголовно наказуемом виде.

Шалом. Киса. Кеша. И какое-то настойчивое, неприятное «Мышь», которым они пытались назвать ее.

Лялечка чуть крепче запахнула накидку.

— Я так понимаю, — сказала она, — вы все знакомы.

— К сожалению, — ответил Кеша.

— К счастью, малец — поправила Киса.

— Смотря для кого, — улыбнулся Шалом.

Лялечка холодно улыбнулась.

— Госпожа… эм…Киса вы ведете себя так, словно мы давние подруги. Но я не припомню такой вульгарной особы в своем окружении.

— Ща вспомнишь, — сказала Киса и протянула руку. — Кеша, телефон.

Кеша снова выдал ей плоскую черную вещицу.

— Только не листай далеко. Там личное.

— У нас тут все личное. Мышь вон вообще в трусах и стразах.

Лялечка посмотрела на черный прямоугольник. Стекло светилось изнутри, как маленькое ручное зеркало, в котором поселилась электростанция.

— Так, — сказала Киса. — Где у тебя нормальные фото?

— Не знаю. В галерее.

— У тебя тут семь тысяч фотографий каких-то стен, документов, своих ботинок и… — Киса замолчала, а Кеша заметно побледнел.

— Не открывай!

Несколько секунд Киса смотрела в экран молча. Потом ее лицо стало совершенно счастливым.

— Ох ты ж, Кешенька. Я бы даже сказала — Иннокентий!

— Закрой! — парень попытался вырвать у нее из рук телефон, но Киса была проворнее. — Отдай! Удали!

— Что там? — спросил Шалом.

— Ничего, — отрезал Кеша, загораживая собой одновременно Кису и телефон.

— Автопортрет молодого оперативника в период гормонального расцвета, — Киса откровенно наслаждалась происходящим. — Композиция спорная, свет плохой, но запечатленный объект достоин уважения.

Кеша закрыл лицо руками.

— Я думал, оно в скрытой папке.

Лялечка почувствовала, что улыбается. Гости хоть и были на редкость некультурными, но все же вели себя занимательно. Мгновение спустя перед ней уже была фотография.

Комнатушка с низким потолком, обшарпанным диваном, столом, заваленным кружками, бумагами, пачками сигарет и еще каким-то хламом, названия и назначения которого Лялечка не знала. На стене криво висела карта с цветными отметками. У окна стоял сутулый мужчина с пегими волосами. Он был пойман в момент активной жестикуляции, его светлые глаза были сужены, а крючковатый нос смешно морщился. Он не был красив, как Шалом, но что-то в его лице и фигуре, заставило Лялечку протянуть руку к фотографии.

— Это кто? — спросила она, хотя имя уже начинало шевелиться где-то рядом.

— Гриф, — сказала Киса.

На фотографии рядом с Грифом, почти в углу кадра, сидела маленькая женщина в растянутой кофте и с кружкой в руках. Волосы убраны кое-как. Лицо усталое, внимательное, чуть угрюмое. Она не смотрела в камеру. Она смотрела на кого-то за кадром и, кажется, была им недовольна.

— Это не я, — сказала Лялечка.

— Да, конечно, — сказала Киса. — Это другая маленькая женщина с твоим лицом.

Кеша осторожно выглянул из-за ладони.

— Это ты в кабинете. После дела с… ну… тогда, где я принес пончики на всех.

— Ага и все не те, — сказала Киса. — Половина была с вишней, а половина — с карамелью. А тебя просили без начинки.

— Я забыл. И вообще не знал. Пончики и пончики.

— Ты никогда не знаешь, Кеш. В этом твое обаяние и твоя беда.

Лялечка смотрела на фотографию, и неприятный сквозняк внутри становился сильнее. Кабинет был некрасивый. Там не было ни страз, ни бархата, ни благоговеющих лиц. И все равно та маленькая женщина в углу выглядела на своем месте гораздо увереннее, чем Лялечка сейчас в перьях и стразах.

Киса пролистнула дальше. Лялечка даже немного вздрогнула, когда в устройстве одна фотография вдруг сменилась другой.

Кеша, снятый слишком близко, с самодовольной физиономией. За его плечом — Шалом, читающий что-то в телефоне. На заднем плане — Киса с битой, закинутой на плечо, и она, Лялечка, которая смотрит прямо в объектив ненакрашенными усталыми глазами и бледными сухими губами.

— Вот, — сказал Кеша быстро. — Тут она тоже есть.

— И ты, к сожалению, тоже. Прям на весь экран вылез — сказала Киса.

— Я фотографировал. Я поэтому везде либо вот так, либо никак.

Лялечка невольно наклонилась ближе.

На экране была она. Не прима и не звезда. Мышь, как они ее называли. Маленькая, обычная, скорее умная, чем красивая. На столе перед ней стояла кружка, рядом лежала аптечка, пакет сухарей, какие-то бумаги.

И почему-то от этого хотелось отвернуться.

— Следующее, — сказала она.

Киса послушно перелистнула.

Видео — слово всплыло где-то в глубинах памяти Лялечки. Дерганое, кривое, снятое явно тайком. Кеша, судя по ракурсу, держал телефон где-то у груди. В кадре был тот же кабинет, только ночью. Свет от лампы делал всех желтыми и больными. Гриф стоял у доски и что-то чертил маркером. Шалом сидел на диване и ел из какого-то красивого стеклянного контейнера. Киса рылась в шкафу. Мышь раскладывала на столе таблетки, бинты и кружки.

Голос Кеши за кадром прошептал:

— Исторический момент. Специальная группа делает вид, что работает.

Мышь на записи, даже не поднимая головы, сказала:

— Кеша, убери телефон.

— Ты как узнала?

Киса на видео высунулась из шкафа:

— Сними лучше Грифа. У него сейчас лицо начальника. Серьезное такое.

Гриф, не оборачиваясь, сказал:

— Кеша, если это где-нибудь появится, я тебя лично сдам Мониторам на опыты.

В сторону Кеши полетел маркер. Видео оборвалось.

— Я не выкладывал. Честно.

— Зато сохранил, — сказала Киса. — Романтик.

Лялечка смотрела на черный экран, в котором теперь отражалось ее лицо: накрашенное, блестящее и обрамленное перьями.

— Я не понимаю, зачем вы это делаете.

— Потому что ты нам нужна, — сказал Кеша с несвойственной серьезностью. Лялечка даже задумалась, а не прикидывается ли он дурачком просто, чтобы влиться в коллектив.

На черной поверхности вспыхнуло еще одно фото. На нем была вся группа. Снято было плохо. Видимо, Кеша пытался сделать общую фотографию и сам в нее не влез. В кадре оказался кусок его щеки и уха, зато остальные разместились как смогли. Гриф сидел в кресле, вытянув ноги. Киса стояла за спинкой с высунутым языком и застывшей в неприличном жесте рукой. Шалом был сбоку, огромный и спокойный, с кружкой. Еще одна женщина с темными волосами и аристократическим складом лица сидела на подоконнике в светлых перчатках. Мышь устроилась на полу у стола, обняв колени. Она выглядела счастливой.

Лялечка смотрела долго. Потом сказала рассеянно от подступающих воспоминаний из какой-то другой, далекой жизни:

— У него ухо в кадре, глупо как-то.

Кеша оживился.

— Это художественное решение. Экспрессионизм есть стремление к выражению эмоционального состояния автора!

— Красиво...наверное

Память не нахлынула, как это бывает в кино. Все просто вдруг оказалось на своих местах. Просто Мышь, которая сидит на полу, потому что на диване опять все заняли. Просто Мышь, которая пьет остывший чай, потому что кормила остальных и забыла про себя. Просто. Для нее все всегда было очень просто и предсказуемо до тошноты.

Часть Мыши ненавидела это «Просто», хотела бы выжечь его каленым железом, чтобы никогда больше не быть удобной. Чтобы не помнить, кому чай без сахара, кто мерзнет под кондером, кому больше подходит Но-шпа, а кому — Мезим. Чтобы не сидеть тихо у края чужой жизни, подбирая крохи внимания, оставшиеся от более ярких и пробивных, от таких, как Лялечка.

Лялечка была ее мечтой, самым вожделенным и сокровенным желанием. Но быть Лялечкой значило поставить все на свет софитов и рано или поздно проиграть. Любой свет рано или поздно выключат, сцену разберут, а артистов разгонят. И тогда выяснится, что ты устала, замерзла и хочешь есть, а люди, которые только что сходили по тебе с ума, уже нашли более сочное и свежее развлечение.

Мышь может и была маленькой и скучной, но у нее было что-то несоизмеримо большее, чем дешевые блестки и наэлектризованный бархат сцены. И, если за это большее надо было отказаться от бесплотной мечты, это была небольшая плата.

— Гриф, — сказала она. — Надо его отыскать. И Олесю тоже.

Голос вышел тихим и мягким. Мышь поморщилась от того, как пусто и безвкусно это было. Где-то внутри нее все еще ворочалась Лялечка, которая всеми силами показывала, что Приме не должно быть такой неприметной.

Мышь решила, что Лялечку она все-таки заберет. Не всю, конечно, только кусочек. Вся не влезет в обычную жизнь и быстро начнет мешать. Но немного страз, немного обнаженного бедра и наглости во взгляде можно и приберечь. Она будет доставать Лялечку по особо праздничным случаям, как дорогой сервиз, чтобы немножко полюбоваться, коснуться золотой каемочки и снова спрятать до лучших времен.

Вместе с этими мыслями на горле удавкой затянулось смущение и осознание собственной неуместной наготы. Ей стало холодно в стразах, а перья начали колоть кожу.

Кеша осторожно посмотрел на Мышь и тут же отвел взгляд.

— Ты… нормально?

Мышь помолчала.

— Нет.

— А… ну да. Логично.

Шалом подошел ближе и протянул ей пиджак из тех, что в спешке оставили господа. Мышь была ему благодарна за простоту этого жеста, в котором не было ни смущения, ни лишнего ажиотажа. Все же после всего, что они видели вместе, блестящие трусы не попадали даже в первую десятку поводов для неловкости.

— Накинь, — сказал он. — Прикроем тебя. Тему с трусами тоже.

Шалом дождался, пока она накинет его на плечи, задержал взгляд ровно настолько, чтобы это было заметно, но не стало неловко.

— Хороший был номер. Даже жаль, что я застал только финал.

Мышь вспыхнула румянцем, хотела что-то возразить, но Киса опередила ее с явным удовольствием:

— Вообще-то у нас есть запись.

— Нет! — одновременно взвились Мышь и Кеша. Вышло очень надрывно и слаженно.

Снаружи кто-то снова осторожно дернул дверь. Шест звякнул, но не поддался.

— Пора, — сказал Шалом, — Потом разберетесь с видео.

Мышь запахнула пиджак плотнее. От него пахло сигарным дымом, приторным одеколоном и застарелым потом. Не идеально, но лучше, чем совсем без него.

Лялечка внутри еще немного дулась, требовала света, музыки и хотя бы приличного поклона со сцены.

Мышь мысленно пообещала ей выход на бис как-нибудь потом, когда Грифа вытащат от руководства, когда найдут Олесю, когда выберутся из чертового отеля, когда Киса наконец-то отдаст телефон, а мир снаружи перестанет разваливаться.

То есть, скорее всего, никогда. Но обещать было приятно.

Не было ни вспышки, ни крика. Просто секунду назад Гриф шагал вперед, а теперь — не шагал. Как-то так Киса и помнила один из главных ночных кошмаров последних лет.

— Гриф? — резко сказала Мышь.

— Охуенно, — сказал Кеша. — Просто отлично.

Киса подошла к ближайшему коридорному — мальчишке лет четырнадцати, в идеально застегнутой форме.

— Милый, — сказала она очень ласково. — У нас мужик пропал. В кожаном плаще. Красивый такой, но злой. Видел?

Мальчик улыбнулся.

— Господин приглашен к местному руководству.

Киса секунду смотрела на него молча.

— Это не ответ.

— Руководство уделит ему должное внимание.

— И это тоже не ответ, а хуйня из под коня.

Мальчик поклонился и начал медленно отходить от подступающей к нему Кисы.

— Господин просил вас отдыхать. Все за счет заведения.

Кеша даже поперхнулся воздухом.

— Он бы так не сказал.

— Он бы сказал «не трогайте ничего, пока я не вернусь», — поправила Мышь.

— Или «Кеша, отойди от стола», — добавила Киса.

— Это вообще всегда уместно, — сказал Шалом.

Они нашли еще одного служку. Потом женщину в синем платье у дверей карточной комнаты. Потом седого метрдотеля. Ответ менялся только интонацией.

«Господин у руководства».
«Господин распорядился отдыхать».

На очередном повторе Киса поймала себя на том, что начинает злиться на слово «господин». К Грифу оно подходило плохо.

Киса посмотрела на зал, на дорогущую люстру, на танцующих с бокалами в руках. Все было на месте. Только Грифа не было. И это страшно ее злило.

— Значит, ищем, — сказала она.

— Как? — спросил Кеша.

— Ногами, руками. Ртом, если придется.

Шалом ушел проверять лестницу, которая казалась ему особенно подозрительной. Мышь нырнула к служебному проходу за оркестром — маленькая, быстрая, почти незаметная. Леся осталась у зеркал, потому что там, по ее словам, было видно лучше. А Кеше доверили не теряться, что было, конечно, самым слабым пунктом плана.

Киса сначала держала всех в поле зрения. Потом на секунду отвлеклась. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы потеряться.

Какая-то дама задела ее локтем и рассыпалась извинениями. Коридорный пронес мимо поднос. У карточного стола кто-то громко выкрикнул ставку. Скрипка взяла особенно сладкую ноту, такую тягучую, что от нее на стало тепло под ребрами.

Киса обернулась обратно. Шалома не было. Мыши не было. Леся стояла у зеркала или это была другая бледная женщина у другого зеркала, потому что через миг и ее не стало видно за проходящей парой. Кеши ожидаемо не было нигде.

Киса осталась одна, и настроение у нее испортилось окончательно. Одиночество вообще было старым знакомым. Одним из тех, что ты надеешься никогда не встретить. А, если на улице случайно и сталкиваешь, то всеми силами делаешь вид, что вы не знакомы.

— Отлично, — сказала она. — Просто прекрасно, сука.

— Сударыня?

Голос был женский. Мягкий, округлый, с неприятной деланной заботой.

Перед ней стояла женщина лет сорока в светлом платье и белом переднике. Не горничная. Не дама. Что-то среднее. Волосы убраны, ключи на поясе, на груди маленькая брошь в виде ромашки.

От нее пахло мылом, молоком и чистым бельем.

Киса почти сразу вспомнила этот ненавистный запах из детства.

— Вам плохо? — спросила женщина.

— Мне всегда заебись!

Женщина улыбнулась.

— Дети ждут вас.

Киса моргнула.

— Какие еще дети?

— Ваши, — сказала женщина бесхитростно. — Они без вас не уснут.

Киса хотела рассмеяться. Очень хороший был бы смех — громкий, грубый, надменный. Но смех почему-то не вышел. Слово «ваши» попало в старое, плохо зажившее место, которое Киса обычно прятала за вызывающими вырезами и кружевным бельем.

Женщина чуть наклонила голову.

— Они расшалились после ужина. Малыши плачут, старшие спорят, кто первый будет слушать сказку. Вы же знаете, они без вас не заснут.

Киса не знала и одновременно знала слишком хорошо.

— Я занята, — начала Киса неуверенно, — у меня были дела… какие-то… кажется

— Конечно, — мягко согласилась женщина. — Но они все равно ждут.

Киса почувствовала, как внутри что-то устало расслабилось. Она все еще помнила, что ищет Грифа. Помнила зал. Помнила Лесю у зеркала, Мышь у прохода, Шалома на лестнице, Кешу, которого лучше бы держать на поводке.

Но рядом с этими воспоминаниями появилось другое. Маленькие кроватки. Теплая вода в тазике. Кто-то сонный, уткнувшийся носом в ее ладонь. Шепот: «а еще сказку». Чья-то пуговица, которую надо пришить утром. Чей-то синяк, который надо мазать, чтобы побыстрее прошел.

— Пять минут, — сказала Киса.

— Разумеется.

Киса пошла за ней, сама не понимая, почему. И уже через несколько шагов музыка стала тише. Свет — мягче. Запах вина сменился мылом, манной кашей и прогретыми утюгом простынями.

Всего пять минут. Уложит их спать и вернется.

Потом впереди кто-то тонко крикнул:

— Кира Сергевна идет!

И маленькие ноги затопали за дверью так радостно, что Киса на миг совсем забыла, как ее зовут.

— Кира Сергевна! — снова крикнули изнутри, уже несколько голосов разом.

Женщина с ромашкой улыбнулась ей через плечо.

— Видите? Совсем без вас распоясались.

— Вижу, — сказала Киса.

И почему-тое ей казалось, что и правда видела. Будто знала этих детей, их кроватки, кружки, сбитые коленки и чемпионов тайных драк подушками.

Она толкнула дверь.

На стенах были нарисованы зайцы, кораблики, какие-то веселые синие цветочки и солнце. На полу лежал ковер с вытертым узором из облаков. У окна стояли маленькие стулья. В углу — шкаф с книжками, деревянная лошадка, кубики, барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла с плешью.

Дети набились на ковер и вокруг него. Штук десять. Может, двенадцать или четырнадцать. Самый мелкий, круглолицый, сопливый и совершенно беззащитный, уже тянул к ней ладони, заранее уверенный, что его возьмут.

И Киса его взяла. Просто наклонилась, подхватила под мышки и усадила себе на бедро. Ребенок оказался теплым, тяжеленьким, пахнущим сном и молоком. Он сразу уткнулся носом ей в шею, как будто имел на это законное право.

— Ну вы и устроили, — сказала Киса.

Голос вышел не тем, что обычно. Мягче. Почти настоящим.

Дети притихли.

— Мы не устраивали, — сказал мальчик с конем. — Это Миша барабан порвал.

— Я не порвал! — тут же пискнул кто-то из-за стула. — Он сам был такой.

— Конечно, сам, — кивнула Киса. — Барабаны вообще известны тем, что внезапно рвутся. Оставь его, Миш. У него и так тяжелая судьба.

Несколько детей хихикнули. От этого хихиканья у нее внутри что-то болезненно и тревожно задребезжало, выталкивая на поверхность непрошеные слезы.

Женщина с ромашкой прошла к шкафу, достала толстую книгу в потертом переплете и протянула Кисе.

— Они сегодня просили про волка.

— Все дети просят про волка, — сказала Киса, беря книгу. — Потому что все сразу понимают, кто в сказке самый крутой.

— Волк злой, — возразила девочка с куклой.

— Волк голодный и сильный, — поправила Киса. — Это разные вещи, солнце.

Девочка нахмурилась, обдумывая. Киса почему-то сразу поняла, что спорить с ней будет часто. И что это хорошо и правильно, когда дети могут спорить со взрослыми.

Она села в кресло у окна. Кресло было старое, мягкое, продавленное ровно под нее. Малыш на руках устроился удобнее. Дети подтянулись ближе, кто на ковер, кто на маленькие стулья, кто прямо на пол у ее ног.

На первой странице буквы немного плыли и читать было тяжело, мысли постоянно путались. Но, чем больше Киса читала про смышленых поросят, тем легче ей становилось.

Какое-то другое имя, другой зал со скрипками и мужчина в кожаном плаще вдруг стали не то чтобы неважными, а просто очень далекими. Как сон после пробуждения. Ей кого-то надо было искать.

Малыш на руках зевнул, сжал пальцами край ее рукава.

— Кира Сегевна, читайте, — попросил он, проглатывая еще одну букву в дополнение к той, что теряли остальные дети.

Киса посмотрела на него. На спутанные волосы, влажные ресницы и тонкую царапину у виска.

— Сергеевна, — машинально поправила она. — Через «р». Безграмотность — это тоже, между прочим, путь к гибели.

Дети засмеялись уже смелее и все окончательно стало простым. Она вернулась на нужную страницу и начала читать.

Сначала просто читала. Потом стала менять голоса. Волк у нее вышел хриплый, простоватый и слегка прокуренный. Поросята — наглые, деловые, явно не без греха и с подозрительной тягой к строительству укреплений и оборонительных сооружений. Она читала им так, как ей самой бы хотелось услышать, а дети слушали так, как умеют только дети — словно от этой сказки зависело, наступит ли завтра утро.

Киса читала и чувствовала, как в ней по одному гаснут лишние мысли. Бальный зал. Скрипки. Зеркало. Гриф.

Гриф?

Слово царапнуло изнутри.

Она запнулась.

— А дальше? — сразу спросил мальчик с конем.

Киса моргнула.

— Дальше, — сказала она медленно, — волк понял, что соваться в чужой дом без приглашения — плохая идея.

— А если его пригласили? — спросила девочка с куклой.

— Тогда все в порядке, наверное, — сказала Киса и закрыла книгу пальцем, не теряя страницу. — Значит так. Сейчас самая-самая последняя-распоследняя сказка. Потом умываться и спать. Добро, ребятня?

— А вы не уйдете? — спросила девочка с куклой.

Киса хотела сказать что-нибудь умное и не наобещать лишнего. Но поискав слова, поняла, что у нее нет ни единой причины куда-то уходить.

— Не уйду.

В этот же момент где-то очень далеко, в другой жизни, кто-то грязный, злой и испуганный бежал по коридору, оставляя на стенах следы штукатурки и крови. Но Киса этого уже не слышала. Она снова открыла книгу и продолжила читать.

Дни после этого потянулись мягко и незаметно, как молочная пенка по внутренностям чашки. Сначала Киса еще пыталась вспоминать, зачем ей надо выйти из детской, кого она искала и почему вообще оказалась в светлом платье, которое прикрывало все самое интересное и не пахло сигаретами. Потом появились дела, хлопоты и понятная рутина.

Утром надо было поднять детей, проследить, чтобы Миша не вылил умывальную воду в ботинки мальчику с деревянным конем, чтобы Варя не спрятала под матрасом недоеденную булку «на черный день», а самый мелкий Тоша не ушел в коридор искать маму, которой здесь не было и быть не могло.

Потом завтрак, где каша размазывалась по щекам, рукавам и столу так щедро, что Киса невольно задумывалась, а дети ли это вообще или очень пьяные карлики.

После завтрака полагались игры, занятия и прогулка, где нужно было считать их по головам, чтобы ни один не отбился и не потерялся. Иногда Киса считала детей и получалось то десять, то двенадцать, то снова десять. Она пару раз начинала пересчитывать заново, но Тоша в очередной раз дергал ее за палец или Миша орал, что Петя дерется.

Когда детям по всем законам логики и ГОСТов полагалось быть абсолютно вымотанными, начинался тихий час. Тихим этот час никогда не был, потому что Миша шептал всем страшные истории, Варя поправляла кукле платье и вздыхала на манер женщины, пережившей минимум пару неудачных браков, а Тоша спал только, если держал Кису за палец.

Киса все это видела. И чем больше видела, тем меньше хотела уходить. Тем более дети чего-то боялись. Не так, чтобы орать по ночам и прятаться под кроватями, но достаточно чтобы это было заметно любому, кто смотрел заинтересованно.

Они имели обыкновение замолкать, когда в коридоре звякали ключи, не смотреть лишний раз на дверь, за которой мелькала женщина с ромашкой, и делать вид, что не слышат шагов после отбоя. Даже мелкий Тоша, который мог рыдать из-за криво намазанного масла на хлебе, в такие моменты только плотнее прижимался к Кисиной ноге и дышал через рот.

— Чего вы? — как-то спросила Киса, когда все разом стихли посреди ужина.

В коридоре тогда катили тележку с бельем, судя по запаху мыла и влажной ткани. Колесико поскрипывало на каждом обороте и иногда грюкало о стену.

— Ничего, — раздался тихий нестройный хор.

Тележка прокатилась дальше. Звук становился все тише и вскоре совсем исчез за поворотом. Только после этого Миша осторожно выдохнул и снова взял ложку.

— Просто не надо уходить, когда зовут, — сказал он в тарелку.

— Кто зовет?

— Не знаю, — быстро ответил он. — Никто.

Дети со слаженностью синхронистов переключились на другие важные детские темы и всячески бойкотировали вопросы про тележку. Киса сделала вид, что поверила и разговор действительно закончен.

Где-то за стенами детской по вечерам все еще гремел пансионат. Смех, музыка, каблуки, бокалы, скрипки, чужие голоса, набухшие весельем, алкоголем и глупостью. Иногда в коридорах проходили лакеи, горничные и прочий персонал. И все они говорили Кисе одно и то же:
«Как хорошо, что вы с детьми, Кира Сергеевна».
«Дети вас так любят, Кира Сергеевна».
«Без вас они совсем отбились от рук, Кира Сергеевна».

Кира Сергеевна. Не Киса. Старая кличка затаилась глубоко в памяти и казалась какой-то вульгарной и неуместной. Кира Сергеевна совсем не походила на Кису. У нее были чистые руки с короткими ногтями, уютные мягкие платья, под которые она надевала балетки или тапочки, спокойный голос и арсенал песен и сказок на самый притязательный детский вкус.

Больше всего дети любили про волка и требовали ее каждый вечер. Им никогда не наскучивало, потому что Киса каждый раз добавляла новых деталей. На какой-то из вечеров Киса как раз дошла до места, где волк стоял у домика и собирался сильно испортить поросятам вечер.

— И вот стоит, значит, серый под дверью, — читала она своим волчьим голосом. — Дышит, пыхтит, думает, как бы ему культурно войти без приглашения и не получить по лохматой морде кирпичом.

— В сказке не так, — строго сказала Варя.

— Так-так, — возразила Киса. — Тут текст новый.

Миша захихикал и тут же сделал вид, что кашляет. Петя посмотрел на дверь, потом на Кису, потом крепче сжал коня. Тоша на ее коленях уже почти спал, но упрямо держался за край рукава.

За дверью кто-то с размаху ударился в стену и грязно выругался. Потом ручка дернулась, дверь распахнулась, и в детскую ввалился худой, грязный парнишка с глазами на выкате.

Он захлопнул дверь за собой, прижался к ней спиной и несколько секунд просто дышал. Рубашка у него была разодрана у локтя, на щеке серела штукатурка, губа разбита, под ногтями чернела грязь, а в волосах застряло что-то похожее на пух из старого матраса. Из всего его вида следовало, что воспитательной беседой ему не отделаться.

После недолгих препирательств молодого человека все же удалось усадить в один ряд с другими детьми. В глазах Кисы он был немногим старше прочей ребятни, но намного бедовей.

За дверью что-то мягко заскреблось. Юноша подскочил, бросился к двери, закрыл ее на замок и для верности подпер несколькими детскими стульчиками. Конструкция выглядела откровенно нежизнеспособной, но кажется успокаивала его.

Киса поймала себя на том, что спокойствие стремительно покидает ее.

— Во-первых, здесь дети. Во-вторых, вы их пугаете. В-третьих, если вы еще раз подойдете к двери или будете трогать мебель, я вам руки оторву и скажу, что так было.

Тоша всхлипнул ей в шею и Киса привычным движением обняла его крепче.

— От двери отойдите, — сказала она.

— Что?

— Отойдите от двери. Детей пугаете почем зря. Я их как потом укладывать буду?

— Я пугаю? — он оглянулся на дверь, потом снова на нее. — Да тут весь этот сраный пансионат…

— Язык.

— Что?

— Я сказала: язык придержите. Тут дети.

Он провел ладонью по лицу, размазав грязь еще сильнее.

— Это я, — сказал он уже тише. — Кеша.

Имя неприятно шевельнулось где-то в глубине памяти. Кеша. Что-то молодое, шумное, вечно лезущее в неприятности.

Киса нахмурилась.

— Очень приятно, — сказала она после паузы. — Кира Сергеевна.

Он побледнел, всхлипнул и по его щекам покатились крупные крокодильи слезы. Кисе тут же захотелось посадить его на второе колено, прямо напротив Тоши.

— Пиздец, — выдохнул Кеша.

— Язык, — хором прошептали сразу несколько детей.

Киса с удовлетворением отметила значительный педагогический прогресс.

Кеша посмотрел на них, потом на нее, потом на женщину с ромашкой, которая появилась у шкафа или тихонько вышла из него, или просто всегда стояла там, дожидаясь нужного момента.

Женщина с ромашкой улыбнулась мягко и печально, как улыбаются уставшие, но терпеливые взрослые детям, которые устроили истерику в общественном месте.

— Гостю, кажется, нехорошо, Кира Сергеевна. Я провожу его к врачу.

— А ты, сука, вообще молчи, — взвизгнул Кеша, стараясь держать ее в поле зрения.

Дети ахнули.

Киса тоже почти ахнула — от возмущения и вдруг захватившей ее агрессии по отношению к этой женщине.

Она осторожно пересадила Тошу с колен на кресло, поднялась и встала между детьми, Кешей и женщиной с ромашкой. Петя за ее спиной крепче сжал коня. Варя закрыла кукле уши ладонями. Миша увлеченно ковырял заклеенный барабан, пока никто не видел.

— Никто никого никуда не проводит, — сказала Киса.

— Конечно, — сказала женщина, но тоже решила никуда не уходить. Просто на всякий случай. — Как скажете.

— Киса, — сказал юноша осторожно. — Вспоминай. Гриф пропал. Шалом в зале пляшет, Мышь где-то… я не знаю где. Леся тоже.

Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая половину слов, но Киса уже успела привыкнуть к нечленораздельной речи за прошедшие дни.

Гриф.

Шалом.

Мышь.

Леся.

Череда каких-то дурацких кличек и обрывков имен. Сначала они не складывались ни во что внятное. Просто стучали где-то внутри, как ложка о стенку пустого стакана. Потом вместе с ними начала возвращаться забытая в приятном мираже боль.

— Гриф, — повторила она тихо.

Кеша выдохнул, хрюкнул носом и затараторил с удвоенной силой.

— Да. Гриф. Кожанка. Портсигар. Дурацкий вид. Он бы тебя сейчас увидел и сказал что-нибудь тупое про кота.

— Про кота? — спросила она.

— Да откуда я знаю, — вспылил Кеша. — Вы там у костра миловались как два пенсионера. Я был занят важными оперативными наставлениями Вовке, не все расслышал.

Киса ясно увидела Вовку и Кешу, который старательно хорохорится и был почти убедителен. Грифа в кожаном плаще, который преет на майском солнце и все равно не снимает, потому что ему красиво. Мышь у костра. Шалома с ножом. Олесю в светлых перчатках.

Вместе с этими воспоминаниями на нее тряпичным ворохом вывалились и другие забытые картинки.

Запах старого подъезда. Водка. Чужая тяжелая рука на плече. Мамины волосы, прилипшие к раскрасневшейся щеке. Детдомовский коридор, в котором всегда кто-то плакал. Воспитательницы, которые делали вид, что ничего не слышат.

Общие душевые, чужие трусы на батарее, драки из-за колготок, яблок, помады и места у окна. Первая сигарета за сараем, после которой Кису мутило так, будто она сожрала пачку «Явы». Старшие девочки, которые учили краситься, воровать и материться. Младшие, которых Киса зачем-то все равно прикрывала, хотя это каждый раз выходило ей боком.

Учебка, ставшая для нее хорошим шансом не сесть и не сторчаться, как большая часть однокашников. Форму выдали не по размеру, ботинки натирали, волосы вечно мешались, а какой-то инструктор сказал, что такая соска у них долго не протянет и предложил свою помощь. Киса согласилась и уже мысленно завязала волосы потуже, а инструктор вдруг оказался нормальным мужиком и научил драться, как следует.

Потом Отдел, первые выезды, ранняя седина и неумелые попытки влиться в коллектив. Гриф. Их маленькая неблагополучная рабочая семья, где все курили, матерились и врали начальству.

Она обернулась к детям и сказала непривычным им голосом, от которого в Отделе даже взрослые мужики иногда начинали вести себя прилично:

— Так. Все сидят смирно. Никто не орет. Миша, если ты опять расковыряешь несчастный барабан, я тебя лично заверну в одеяло и положу в угол.

— Я не…

— Даже не начинай.

Киса повернулась к Кеше.

— Ты живой?

— Относительно.

Женщина с ромашкой сделала шаг вперед.

— Кира Сергеевна, детям нужен покой.

Киса недобро посмотрела на нее, подняла книгу, посмотрела на волка на странице, потом на дверь.

— Значит так, ребятня, — сказала она, не повышая голоса. — Сказку мы дочитаем потом. Ромашка за вами присмотрит и будет ласкова и вежлива.

— Вы уходите? — спросила Варя.

Киса больше всего на свете хотела сказать «нет», но где-то там были другие мальчики и девочки постарше, которым она должна была помочь.

Она присела перед Варей, поправила кукле платье и сказала:

— Да, но я попробую вернуться и увести вас на прогулку далеко-далеко.

Варя посмотрела на нее слишком взросло. Такой взгляд Киса часто видела в зеркале по юности.

— Всех?

— Всех, кого смогу.

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша