Внимание! Это фишинговый сайт, не вводите в нем свои личные данные!

Отдел №0 — Мульда, часть 1⁠⁠

[моё] Страшные истории Городское фэнтези Мистика Рассказ Сверхъестественное Ужасы Проза CreepyStory Авторский рассказ Тайны Ищу рассказ Мат Длиннопост

6 дней назад

В Заполярном они заняли первую пустую квартиру, в которой еще были окна, вода и что-то похожее на мебель.

Запирать ее никому давно не приходило в голову. Дом расселяли, половина дверей на площадке стояла открытой, из соседней квартиры уже вынесли даже батареи. Здесь хозяева съехали, похоже, недавно и забрали только то, что считали нужным: остался продавленный бордовый диван, ковер на стене, желтоватые обои с мелкими цветочками и несколько светлых прямоугольников от снятых фотографий. В дальней комнате сохранился вполне убедительный кусок нулевых — Backstreet Boys, полуголая девица из журнала, разобранный магнитофон и куча плат с проводами на письменном столе.

— Шикарно, — сказала Киса, заглянув в ванную. — Курорт.

— Воды нет? — спросил Гриф.

— Вода есть. Полотенец нет.

На кухне кран долго кашлял ржавчиной, прежде чем пустил нормальную воду. В шкафу нашлись две кружки, соль, банка растворимого кофе и календарик за 2004 год. Холодильник стоял открытым и пах смесью пластика, старого укропа и долгими годами тихой жизни.

Гриф закурил. Из окна было видно еще три таких же дома, мокрую дорогу, серое небо и неуверенные намеки на северную весну. Снег еще доживал по углам двора, но под ним уже проступала земля, рыхлая, темная и влажная. Между домами ветер гонял пакет из «Пятерочки», и тот с деловым видом метался туда-сюда, будто тоже искал, где бы его наконец поселиться.

За последние часов восемнадцать Гриф успел возненавидеть аэропорт Минеральных Вод, аэропорт Москвы, самолет до Воркуты, кресла во всех трех местах и человека, который придумал, что между соседними рядами достаточно оставлять расстояние для одной человеческой коленной чашечки. Спать получалось урывками и в каких-то совершенно неприличных позах: Кеша однажды проснулся у Шалома на плече, Мышь отключилась с ноутбуком на коленях прямо перед посадкой, а Киса большую часть последнего перелета проспала, прижав Грифа к иллюминатору так основательно, что к Воркуте у него перестала функционировать левая рука. Потом был еще автомобиль, серое небо за окном и дорога, которая после двух самолетов казалась особенно длинной.

В Москве у них даже случилось что-то похожее на попытку привести себя в человеческий вид. Киса минут десять простояла перед зеркалом в туалете, пытаясь реанимировать стрелки, которые после сна у иллюминатора отчаянно расползались куда-то к вискам и под глаза. Мышь устроилась рядом на подоконнике, втерла масло в кутикулу и обмазалась каким-то вонючим кремом. Шалом умылся, почистил зубы и сменил футболку, после чего снова выглядел как слегка уставший манекенщик. Гриф смотрел на него с некоторой завистью. Даже дорожная помятость этой скотине шла: волосы растрепались ровно настолько, чтобы придать легкую небрежность, под глазами залегли тени, добавившие лицу чего-то задумчивого. В Москве он еще успел между делом пофлиртовать с девицей за стойкой кофе и вернулся оттуда с совершенно довольной рожей и лишним печеньем, которое ему почему-то подарили. Гриф за то же самое утро получил только изжогу и желание кого-нибудь убить.

Батя переживал дорогу проще всех. Он одинаково успешно спал в кресле, на рюкзаке и сидя у стены, просыпался по необходимости и через несколько секунд уже выглядел готовым куда-нибудь идти. Шофер большую часть пересадок молчал, пил кофе чудовищными объемами и при первой возможности тоже отключался, явно экономя силы до момента, когда от него снова понадобится вести машину. Вовка часов шесть еще держал спину прямо и изображал младшего лейтенанта при исполнении, потом сдался, уснул в обнимку с рюкзаком и проснулся с отпечатком молнии на щеке. Где-то между Москвой и Воркутой они с Кешей раздобыли несколько мелких бутылочек виски, которые теперь перекочевывали из одного кармана в другой вместе с зарядками, жвачкой и остатками аэропортовой еды. Кеша при этом почти всю дорогу играл во что-то на телефоне и переживал свои виртуальные неудачи заметно острее реальных.

Олеся большую часть пересадок держалась рядом с Лебедевым уже без прежнего желания доказать, что прекрасно может существовать самостоятельно. Он таскал ей чай, находил розетки, совал еду и каждый раз каким-то образом оказывался именно с той стороны, на которую ей удобнее было прислониться. В Москве она минут сорок проспала у него на плече, проснулась, даже не подумала извиняться и только забрала у него стакан с уже остывшим ромашковым чаем. Лебедев воспринял это как естественный порядок вещей и пошел за новым.

Гриф наблюдал за ними с некоторым раздражением. Вообще-то это ему когда-то подарили обоих. Однако Лебедев почему-то заботился исключительно об Олесе, Олеся благосклонно принимала заботу исключительно Лебедева, а Гриф получил только Кису, отдавившую ему руку во сне, и несколько предложений подержать чужой рюкзак. Неблагодарные твари, а не коллектив.

— Интернет! — объявил Кеша из комнаты.

Мышь уже сидела за кухонным столом с ноутбуком.

— Не совсем.

Связь начала возвращаться еще по дороге. Внутренние звонки проходили почти нормально, российские сайты открывались, почта и мессенджеры догоняли пропущенное. Все, что находилось за пределами страны, было обывателю недоступно.

На экране у Мыши уже мелькали зеркала, архивы, переснятые с чужих экранов ролики и переводы переводов. Когда нескольким миллионам человек одновременно объяснили, что смотреть наружу нельзя, заметная их часть, судя по всему, восприняла это как интеллектуальный вызов и кинулась добывать информацию самыми доступными из нелегальных способов.

— Уже растаскивают, — сказала Мышь.

На одном из видео люди сидели перед микрофонами на фоне чужих флагов. Картинка пережила столько пересылок, что лица распадались на квадраты, но смысл сохранялся: одна из стран официально признала существование того, чего до сих пор официально не существовало.

Очень осторожно. Без адресов, названий и лишней конкретики. Но даже этого было достаточно, чтобы мир всколыхнулся.

— Из-за этого нам сеть положили? — спросила Киса, размешивая кофе в кружке с надписью ЛЮБИМОМУ ДЕДУШКЕ.

— По времени похоже, — сказала Мышь.

Шалом покосился сначала на кружку в руках Кисы, потом на банку местного растворимого кофе, неизвестно сколько лет простоявшую в шкафу. Себе он уже заварил дрип-пакет в личной походной чашке, которую перед этим на всякий случай ополоснул кипятком.

Киса поймала его взгляд.

— Что?

— Я стараюсь не думать, сколько людей пили из этой кружки до тебя.

Киса посмотрела на «Дедушку».

— Ну, скорее всего, один.

— Восхищаюсь твоей непринципиальностью, — Шалом улыбнулся и нежно погладил кружку в своих руках. — После стольких лет последовательного пренебрежения вопросами гигиены это выглядит как осознанный выбор.

В большой комнате уже собирались. Олеся затягивала шнурки, а Лебедев копошился в ее рюкзаке, подкладывал туда что-то чрезвычайно необходимое, перекладывал уже собранное и утрамбовывал все так, будто от расположения ее запасных носков зависел исход операции. Олеся не мешала. Только время от времени тянула руку за вещью, которую он уже успевал переложить в другое место, и молча ждала, пока ей покажут, где теперь лежит ее имущество.

Киса задержалась в дверях с кружкой Дедушки. Смотрела не столько на руки Лебедева, сколько куда-то между ними — на то, как Олеся без раздражения позволяет ему перекладывать ее вещи, как он каждый раз чуть замедляется, прежде чем сунуть в рюкзак очередную нужную хрень. Киса почти ощущала кожей его тихую, упрямую тревогу, Олесино непривычное спокойствие рядом с ним, теплую нитку между ними, которую оба старательно делали вид, что не замечают. Она даже чуть подалась вперед, будто эту штуку можно было потрогать рукой.

— Смотри, как хорошо люди живут. Носочки сложены, таблетки уложены, рюкзак собран. Забота.

Гриф зевнул так широко, что хрустнула челюсть, и несколько секунд стоял с закрытыми глазами, всерьез рассматривая возможность уснуть прямо здесь, вертикально, но все же из уважения к нежным чувствам Кисы разлепил глаза. Лебедев как раз заставил Олесю забрать еще какую-то пачку и теперь проверял, застегнулась ли молния.

— Завидуешь?

— Конечно. Мне такого никогда не обламывалось.

— Зато я твой рюкзак таскал на своем горбу и тебя вместе с ним, — Гриф скрючился, насколько мог, и похлопал себя ладонью по спине, примерно там, где по его представлению уже давно должен был образоваться трудовой горб.

— Дорогой, выпрямись и не ной. Мужчины годами добиваются права носить меня на руках, а тебе я вообще бесплатно досталась.

Она с нежной улыбкой хлопнула его ладонью по спине. Не сильно. Просто рука у Кисы была достаточно тяжелая, чтобы осанка исправилась с первого раза. Гриф тут же выпрямился, изобразил на лице самую искреннюю благодарность, на какую был способен, и на всякий случай даже чуть кивнул.

Сопровождение оставалось в Заполярном. Батя уже обживал квартиру с той же деловитой эффективностью, с которой до этого обжил три аэропорта подряд: нашел себе место на диване, снял ботинки и, кажется, был готов уснуть еще до того, как остальные выйдут из подъезда. Вовка сидел рядом, допивал одну из московских бутылочек виски и заметно расстраивался, что дальше его не берут.

— Связь держите, — сказал Гриф. — Если сверху появятся новые гениальные идеи — звоните.

— А если не ответишь? — спросил Лебедь.

— Ну, можете попаниковать или всплакнуть. Тут уже на ваш вкус, но, если вам интересно мое мнение, то я предпочел бы слезы.

Через несколько минут они снова были на улице. Квартиру оставили открытой. Закрывать ее теперь было не от кого и незачем.

Ветер тащил вдоль дома пластиковый пакет, в темных окнах отражалось серое майское небо. Где-то хлопала незакрытая форточка.

Заполярный закончился почти сразу. Последние пятиэтажки остались за спиной, вместе с гаражами, фонарями и редкими людьми, а дорога потянулась между низкими темными сопками. Снег лежал уже только в ложбинах и у северных склонов, грязный, осевший, с серой коркой. В остальном земля была мокрой, рыхлой, местами уже пробивалась трава, настолько свежая и зеленая, что на фоне всего остального выглядела вопиюще живой.

Киса ехала на пассажирском и время от времени протирала ладонью запотевшее стекло. Мышь сзади смотрела то в навигатор, то в окно. Олеся устроилась у другой двери, Кеша и Шалом делили середину и пространство для ног с двумя рюкзаками, автоматом и пакетом еды, который Кеша зачем-то взял с собой целиком.

Минут через десять Мышь сказала:

— Навигатор показывает еще три километра после этого поворота.

— Наконец-то, — выдохнул Кеша. — Я уже готов на любой населенный пункт, где не надо сидеть у кого-то на коленках.

Гриф свернул, но метров через четыреста, когда дорога начала троиться, он резко сбросил скорость.

На развилке стояло три одинаковых указателя. Все старые, серые от времени, с облупившейся синей краской по краям. На левом было написано МУЛЬДА. На правом тоже. Посередине была она же.

Мышь посмотрела в навигатор.

— На карте развилки нет.

Шалом подался вперед и посмотрел сначала на один знак, потом на другой.

— Знаки одинаковые.

— Ну, они все всегда одинаковые, — сказал Кеша, — это ж знаки.

— На ржавчину посмотрите.

По нижнему краю трех щитов шло одно и то же бурое пятно, даже потек под буквой «Д» совпадал.

— Ладно, — выдохнул Гриф. — Похуй.

Он без лишних раздумий выбрал центральную дорогу.

Под колесами тихо зашуршал асфальт, продавленный по краям тяжелыми машинами, замелькали столбы и редкие лужи. Справа тянулся низкий склон, слева темнела вода в заболоченной низине.

Через пару минут на обочине появился металлический гараж, покрытый пятнами рыжей ржавчины. На двери белой краской была выведена шестерка, рядом валялось старое колесо без резины. Резина нашлась чуть дальше по дороге.

Кеша проводил гараж взглядом.

— Романтика.

Еще через триста метров появился такой же гараж. С той же шестеркой и тем же колесом.

Гриф несколько секунд смотрел на него, потом перевел взгляд в зеркало. Первый все еще стоял сзади.

— Ну конечно.

Он медленно убрал ногу с газа и съехал на обочину.

Они вышли почти все сразу. Ветер здесь был сильнее, чем в Заполярном, и пах мокрой землей, талой водой и чем-то металлическим. Олеся прошла к обочине, несколько секунд постояла, потом спустилась к гаражу.

— Ну? — спросил Гриф.

Она не ответила. Провела пальцами по ржавому металлу, посмотрела на колесо, потом на дорогу.

— Я не знаю. Оно все нормальное.

— Похуй. Поехали дальше. — Гриф тяжело выдохнул и пошел к машине. Сигарета как-то сама оказалась во рту, зажигалка — в руке. Ненормальные вещи, которые Олеся считала нормальными, начинали его утомлять.

Следующая развилка появилась еще через километр. Две дороги расходились под острым углом, огибали одинаковые низкие холмы и обе уходили примерно туда, где по карте должна была находиться Мульда.

Гриф остановился прямо посередине.

— Так.

За лобовым стеклом обе дороги выглядели одинаково убедительно. На обеих были ямы, старая разметка, потеки грязи. По правой примерно в ста метрах лежал кусок синего полиэтилена, прижатый камнем.

Гриф посмотрел налево.

Там лежал такой же.

— По левой, — сказал он.

— Почему? — спросила Мышь.

— По кочану и кочерыжке. Я водитель, я так чувствую.

Через несколько минут местность начала заметно подниматься. Машина натужно полезла вверх, пару раз дернулась, приборная панель моргнула — и двигатель заглох.

Гриф несколько секунд сидел неподвижно, потом повернул ключ.

Мотор надрывно захрюкал, но все вхолостую. Гриф попробовал еще несколько раз. Результат не изменился.

Гриф позволил себе просто посидеть неподвижно, глядя на приборную панель. После двух самолетов, пересадок и нескольких часов в машине судьба, видимо, решила, что последние километры ему полезно пройти пешком.

— Заебись, — сказал Гриф.

— Бензин? — спросила Киса.

Гриф посмотрел на нее, стараясь передать всю тяжесть своего оскорбленного достоинства.

— Нет. Я проверял.

Он попробовал еще раз, уже скорее из принципа, после чего вытащил ключ.

— Дальше пешком.

— А машина?

— А машина, как видишь, никуда без нас не денется.

Они разобрали вещи и пошли вверх по дороге. Справа на склоне вскоре показалась крыша. Потом еще одна. Потом целый дом.

Дом стоял выше дороги метрах в пятнадцати, почти у самой вершины склона. Старый деревянный двухэтажный барак. Облезло-серый, с зелеными наличниками. Перед ним — небольшой двор, сарай и покосившаяся лавка.

Ничего особенного, кроме того, что под ним, ниже по склону, стоял второй такой же.

Киса медленно повернула голову к Грифу.

— Ты тоже это видишь?

— К сожалению.

Еще один дом появился левее. Потом четвертый — уже почти над первым, на странной полке земли, которой с такого угла вообще не должно было хватить на двор.

— А как они туда заезжают? — Кеша залип на полушаге.

— Кто? — спросил Шалом.

— Мульдовцы…Мульдовчане?

— Хороший вопрос. Как встретим кого-нибудь, задай обязательно.

Наверху дорога выровнялась. И Мульда наконец показалась целиком.

Небольшой поселок растянулся вдоль дороги: старые деревянные дома, несколько кирпичных зданий, столбы, гаражи, дым над трубами. Ничего такого, ради чего стоило бы добираться почти сутки.

Потом Гриф увидел вторую Мульду. Она лежала чуть правее и ниже, отделенная от первой полосой мокрой земли. Та же улица, те же крыши, те же столбы. Даже дым из трубы одного из домов уходил в сторону под тем же углом.

Еще дальше была третья.

За ней — еще.

Некоторые стояли рядом. Другие наползали друг на друга по склонам, будто кто-то копировал один и тот же кусок карты и раскладывал его куда придется, не особенно заботясь о рельефе. Одна улица уходила вверх по сопке и там совершенно спокойно продолжалась, хотя снизу тот же склон выглядел почти отвесным. Между двумя версиями поселка висел кусок дороги: не в воздухе, нет — под ним была земля, только этой земли минуту назад, с другого ракурса, Гриф не видел.

Он прищурился. Сосчитать количество копий было невозможно. Дома перекрывали друг друга, улицы уходили за складки местности, некоторые Мульды различались только по крышам и линиям столбов.

— Больше одной, — сказал Кеша.

Гриф решил не тратить на него осуждающий взгляд, почти уверенный, что Шалом или Мышь будут более щедры.

Через несколько секунд Олеся сказала:

— Там люди.

На ближайшей улице действительно кто-то вышел из дома.

Гриф некоторое время смотрел на все это, потом сунул сигареты обратно в карман. Лишиться всех в первый же час было бы скверным решением.

— Ну что, ценный ресурс, — сказал он. — Проявим себя с лучшей стороны.

К ближайшей Мульде пошли по той же дороге, на которой осталась совершенно целая с виду и совершенно бесполезная по факту машина. Гриф пару раз оглянулся на нее скорее из раздражения: она продолжала маячить на горизонте и казалось, что еще пару попыток, и можно было бы ее завести, чтобы ехать как белый человек. Но увы пришлось не слишком гордо топать своими ногами.

Вблизи выглядела Мульда местом, которое давно бросили умирать вместо того, чтобы просто по-человечески добить, если уж не из жалости, то хотя бы из здравого смысла. Вдоль дороги стояли пустые кирпичные двухэтажки с черными окнами, местами без рам и половины крыши. Дальше торчала серая коробка недостроенной пятиэтажки, давно потерявшая все, что можно было снять, оторвать или унести. Асфальт расползся по краям, дворы заросли прошлогодней травой, остатки заборов давно перестали что-либо отгораживать. Между домами лежали куски бетона, ржавое железо, старые покрышки и прочий строительный мусор, успевший стать частью местного рельефа.

Жизнь зижделась отдельными островками-заплатами. В одной из полуразрушенных двухэтажек первый этаж был наглухо забит досками, зато наверху стояли пластиковые окна и из стены торчала свежая труба. К подъезду вела протоптанная грязная дорожка, у стены лежали канистры и связка дров под куском пленки. На другой стороне дороги кто-то приспособил бывший гараж под склад: новые навесные замки, генератор под самодельным козырьком, кабель, переброшенный через окно.

Дальше, за домами, тянулась железная дорога. Там Мульда выглядела заметно менее мертвой. На путях стояли вагоны, воздух был припорошен угольной пылью, возле служебных построек виднелась техника, несколько контейнеров и рабочая бытовка с ярким электрическим светом внутри. Где-то лязгнул металл, отозвался далекий двигатель. Поселок давно перестал быть нужен для жизни, но железка продолжала работать и, судя по всему, удерживала здесь тех немногих, кому пока было зачем возвращаться вечером в эти развалины или просто не было другого места.

Гриф оглянулся на склон. Сверху все это повторялось снова и снова: одинаковые пустые коробки, одинаковая недостроенная пятиэтажка, одинаковый кусок железной дороги.

Шалом посмотрел на ближайшую выбитую раму, потом на точно такую же выше по склону.

— Во всяком случае, воспроизводимость хорошая, детальная.

Гриф хмыкнул и пошел дальше.

Первого человека они увидели возле бывшего жилого дома, у которого из четырех подъездов человеческий вид сохранял только один. Мужчина лет шестидесяти в рабочей телогрейке и резиновых сапогах сидел на перевернутом ящике и разбирал какую-то железяку. Рядом валялись пассатижи, моток провода и термос. Увидев шестерых вооруженных незнакомцев, он не вскочил и даже не особенно удивился, только прищурился, окинул их взглядом и положил инструмент на колено.

— Из Воркуты?

— Оттуда, — сказал Гриф.

Мужчина кивнул с таким видом, будто доставка наконец приехала.

— Значит, прислали наконец.

— А вы кого-то ждали?

— Да хоть кого-нибудь уже.

Он поднялся, вытер руки о штаны и махнул куда-то вверх, туда, где между одинаковыми домами снова мелькала железная дорога. Он протянул руку Грифу.

— Витя я. А вам к Михалычу надо. В красной шапке который.

Гриф посмотрел в указанную сторону. Красной шапки видно не было.

— А остальные цвета тебе чем не угодили?

Витя хмыкнул.

— Да Михалычей теперь до хрена. Этот первый. С утра по новым ходит, людей собирает, чтоб на пути не лезли и технику не трогали. Там сегодня опять народ проснулся, а у них за окном уже не то, что вечером было.

— И давно он так?

— Да с самого утра мотается. То одного от вагонов оттаскивает, то другому объясняет, что генератор у него теперь свой и соседский разбирать не надо.

Гриф представил несколько одинаковых Михалычей, каждый из которых пытается командовать несколькими одинаковыми Витями, и решил пока не развивать эту мысль.

— Где его последний раз видели?

— Наверху был. В свежей, утренней.

Гриф посмотрел на него долгим протяжным взглядом.

— В утренней Мульде? — уточнил наконец Гриф.

— Ну.

— А эта тогда какая?

— Вчерашняя.

Мышь, до этого буравившая мужика взглядом, выхватила блокнотик.

— В смысле появилась вчера?

Мужчина пожал плечами.

— В прямом. Вечером лег там, утром проснулся уже здесь.

Гриф посмотрел на дом за его спиной. Пластиковое окно на втором этаже, выбитое рядом, ржавая труба, темное пятно на кирпиче — все выглядело не собранным заново, а прожившим здесь десятки лет.

— Дом тоже вчера появился?

— Ну.

— Вместе с тобой?

— Вместе со всеми.

— Со всеми — это с кем?

Мужчина нахмурился, уже начиная подозревать, что гости задают слишком много очевидных вопросов.

— С нашими.

— Сколько вас здесь было до этого?

— Тринадцать.

Мышь быстро что-то записала.

— А теперь?

Мужчина почесал подбородок.

— Да кто ж их считал нормально. Побольше стало. Знаю, что Витька, который до меня был, там остался, — мужик махнул рукой куда-то вправо, — А я тут, значится.

— Витя, значит.

— Ну.

— А ты тогда кто?

— Хех, странный, ты конечно, — гоготнул мужик, — Дак я тоже Витя, говорю же.

Гриф несколько секунд смотрел на него.

— Это я уже понял.

— Ну так чего спрашиваешь?

Гриф, не найдясь, что ответить, вытащил сигарету, покрутил ее между пальцами и пока не зажег. Киса все это время стояла чуть в стороне и разглядывала Витю внимательнее, чем тот, кажется, замечал. Потом ее взгляд опустился на обручальное кольцо.

— А жена?

Витя машинально посмотрел на руку.

— Чего жена?

— Тоже вчера появилась?

— Ну.

— И она прям твоя?

— Конечно.

Ответ вылетел слишком быстро. Киса чуть прищурилась, и Гриф уже по ее лицу понял, что сейчас кто-то будет иметь неприятный разговор.

— Пиздишь, — сказала она спокойно.

Витя дернул щекой.

— Чего это я пизжу?

— Не знаю пока. Но пиздишь.

Он хотел что-то ответить, уже открыл рот, потом почему-то передумал. Большим пальцем потер кольцо, посмотрел в сторону дома и только после этого сказал:

— Та, которая моя была до вчера, там осталась. — Он махнул куда-то вниз по склону и тут же поморщился. — Ну, тоже не самая первая. Первая еще дальше.

Гриф наконец щелкнул зажигалкой.

— А эта?

— Эта тоже Танька.

Он снова посмотрел на дом. Теперь уже без раздражения, скорее с какой-то усталой осторожностью.

— Я ее помню. Все про нее знаю. Как познакомились, как свадьбу играли, как она мне палец дверью прищемила в девяносто восьмом. Все мое, родное. Только… — он запнулся и поморщился, явно злясь уже не на них, а на необходимость вообще подбирать слова. — У моей мизинец на левой руке кривой был. После перелома. А у этой ровный, аж бесит.

Киса чуть склонила голову.

— И она про тебя так же думает?

Витя кивнул.

— Ну. Она знает, что я не тот. Я знаю, что она не та. Ну, а чего теперь делать?

Никакой трагедии в этом не было. По крайней мере, наружу она не лезла. Скорее неудобство, к которому пришлось приспосабливаться быстрее, чем хотелось. Две чужие копии с общей памятью о тридцати годах брака теперь жили в одном доме и, судя по всему, продолжали ругаться из-за хлеба, проводки и всего остального, на чем обычно держится совместная жизнь. Их дни просто продолжили течь, как и текли все предыдущие годы.

Со стороны путей донесся металлический грохот и чей-то раздраженный мат. Витя поднял голову раньше остальных.

— Во! Второй идет.

По дороге между развалинами действительно появился еще один мужчина. Та же телогрейка, те же резиновые сапоги, та же сутулая фигура. Даже седая щетина на лице лежала одинаково. Разница обнаружилась только в руках: у второго был моток толстого кабеля и свежая царапина на костяшке.

Он подошел ближе, мельком посмотрел на гостей и первым делом обратился к своему двойнику:

— У тебя опять выбило?

— У тебя выбило.

— У меня после тебя.

— У тебя все после меня!

— Проводка-то моя.

— Проводка теперь у каждого своя.

Второй Витя задумался и нехотя кивнул.

— Тоже верно.

Гриф наконец закурил.

Два одинаковых мужика спорили о двух одинаковых проводках в двух одинаковых поселках с тем раздражением, с которым нормальные родственники делят один гараж. Самое неприятное заключалось в том, что для них в этом уже почти не было ничего странного.

— Вы Михалыча ищете? — спросил второй Витя.

— Да, но уже начинаем подозревать, что зря.

— В красной шапке?

— Его.

Второй Витя кивнул куда-то влево.

— Он часа полтора назад туда пошел. Там с утра еще одна появилась, народ к путям полез.

Первый сразу мотнул головой.

— Не туда. Он потом через верхнюю ушел.

— Откуда ты знаешь?

— Я его видел.

— Когда?

Первый Витя задумался.

— Ну… до того еще как эти пришли. Недавно, короче.

Второй посмотрел на него, потом на дорогу.

— Тогда хрен знает.

Шалом медленно потер переносицу.

Мышь уже смотрела в карту, на которой все это по-прежнему существовало в единственном экземпляре. Олеся разглядывала склон, где еще одна железная дорога уходила куда-то между крышами.

Гриф докурил сигарету и выбросил окурок в грязь.

— Ладно. С Михалычем мы как-нибудь сами.

— Только без шапки, если увидите, то лучше сразу бегите, — предупредил первый Витя. — Тот вообще поехал капитально.

Гриф встретился взглядом с Мышью. Та чуть качнула головой. Шалом, судя по выражению лица, уже подбивал в голове перепись населения.

— Пошли.

— Куда? — спросила Киса.

Он посмотрел налево, потом направо. Обе дороги вели к нескольким одинаковым Мульдам.

— Туда, где меньше Вить и больше Михалычей.

Дорогу в итоге выбрали левую исключительно потому, что по ней первый Витя видел Михалыча позже второго. Доказательная база была сомнительной, но Гриф уже был готов принимать решения и на менее серьезных основаниях.

***
P.S. Спасибо всем, кто дождался новой главы. Завтра вас будет ждать сюрприз :)

Показать полностью 3

200

Отдел №0 — Транзит⁠⁠

[моё] CreepyStory Авторский рассказ Сверхъестественное Проза Ужасы Городское фэнтези Ищу рассказ Тайны Мат Длиннопост

1 месяц назад

Гриф проснулся от запаха сигарет.

Заветные листья табака были где-то совсем рядом — руку протяни и достанешь. Крепкие, горькие и желанные до дрожи в намертво сцепленных пальцах. Во рту сразу пересохло, рука машинально дернулась к карману. Пачки там, естественно, не оказалось.

Пришлось все же открывать глаза. Под веками скреб песок, ресницы покрылись корочками, а сами глаза неприятно прилипли к внутренней стороне век и отрывались от нее медленно, с мерзким тянущим ощущением. Гриф несколько раз моргнул, размазывая по роговице скудные остатки влаги, и только тогда мир нехотя собрался в мутноватую болезненную картинку.

Собственная машина встретила его дорогим потолком, который какая-то сука успела заляпать, и неприятным открытием, что заднее сиденье для мужика его комплекции все-таки коротковато. Нога затекла, шея не поворачивалась, под головой валялась свернутая чья-то куртка, а живот перетягивал ремень безопасности.

На переднем пассажирском сиденье сидела Киса. Босые пятки лежали на приборной панели, туфли валялись где-то внизу, а светлое гостиничное платье наконец исчезло. Киса снова выглядела собой, даже слишком. Черные леггинсы, топ с таким вырезом до пупка, яркая помада, которую она в последнее время почти не носила.

Короткие ногти тоже куда-то делись — вместо них снова торчали длинные. На панели валялась раскрытая коробочка с размалеванными запасками, клей и пилочка из Кисиного дорожного ремкомплекта. Гриф уже видел такое после пары особенно неудачных мордобоев, когда припаянный к ее ногтям пластик не переживал столкновения с чьим-нибудь лицом. Судя по количеству мусора, сегодня восстановление прошло по полной программе.

Гриф давно не видел ее в таком боевом раскрасе. Родное зрелище, навевающее ностальгию по тем прекрасным временам, когда они оба были моложе, дурнее и почему-то значительно лучше восстанавливались.

Волосы, правда, она так и не причесала. Кое-как собрала на затылке, несколько прядей липли к щеке. В одной руке она держала бумажный стаканчик, в другой — сжимала обычную сигарету. На панели между босых ступней и ногтевого мусора валялась пара золотистых электронок с дыней.

— Ты чего сигареты куришь?

Киса обернулась так резко, что кофе плеснул ей на руку и темными каплями упал на ткань сиденья. Гриф стоически не заорал и даже не дернулся. Когда покупал машину, он знал, кто в ней будет ездить, поэтому светлый салон даже не рассматривал.

На лице Кисы мелькнул испуг, который почти сразу сменился облегчением, и через секунду она уже улыбалась своей обычной довольной улыбкой.

— О. Живой.

Гриф посмотрел на сигарету.

Киса тоже посмотрела. Спустила ноги с панели и полезла назад. Протиснулась между креслами, зацепившись пальцем за ремень, вытащила сигарету изо рта и сунула Грифу в зубы еще до того, как окончательно устроилась рядом.

Гриф затянулся слишком жадно, закашлялся, почувствовал, как грудь болезненно сдавило, но даже это не особенно испортило удовольствие.

— Не торопись, дорогой, — Киса лениво похлопала его по колену. — У нас и так утро насыщенное.

Вторая затяжка прошла лучше. Никотин приятно ударил в голову, перед глазами слегка поплыло.

Гриф кивнул на панель.

— Дыня?

— Кончилась.

Он перевел взгляд на нее. Электронка была почти свежая — Киса открыла новую уже по дороге в Кисловодск и обычно умудрялась таскать такие штуки достаточно долго даже при своих объемах потребления.

— За несколько часов?

Киса пожала плечами, отхлебнула кофе и протянула стакан ему.

Гриф глотнул. Напиток оказался холодным, очень сладким и щедро разбавленным чем-то травяным и крепким. Он поморщился, но сделал еще глоток.

— Что за бормотуха?

— Батя дал.

Вопросов к происхождению напитка сразу стало меньше. Батя производил впечатление человека, способного годами хранить в машине бутылку без этикетки исключительно потому, что «хорошая».

В открытую дверь заглянула Мышь с телефоном в руке.

— Кис, Лебедев там опять…

Она увидела Грифа и осеклась.

Гриф отсалютовал ей сигаретой вместо приветствия.

Мышь несколько секунд смотрела на него, потом лицо у нее заметно расслабилось. На ней болталась одежда явно не по размеру: спортивные штаны собирались гармошкой у щиколоток, огромная футболка прятала локти.

Вещи были однотонные и подозрительно чистые — ни пятна, ни надписи, ни случайной складки. Гриф коротко хмыкнул. Шалом обычно не позволял никому свои вещи даже трогать, не то что носить. Чудеса, да и только.

В этой одежде Мышь стала похожа на ребенка, зачем-то укравшего форму вожатого в летнем лагере. Но еще недавно она разгуливала практически голой в чужом пиджаке, так что Грифа вполне устраивало уже само наличие на ней штанов.

— Проснулся, — тихо сказала Мышь.

— Ага.

Мышь еще пару секунд постояла в дверях, потом быстро кивнула.

— Я остальным скажу.

Киса проводила ее взглядом, посмотрела на оставшийся у Грифа в пальцах фильтр и вытащила из пачки новую сигарету. Прикурила, затянулась и устроилась поудобнее рядом.

— Сейчас набегут.

Гриф без особого энтузиазма посмотрел в сторону двери, в которой через несколько секунд нарисовался Кеша, жуя что-то из пластикового контейнера. Увидев Грифа сидящим, только широко улыбнулся.

— О, шеф.

— Не подавись от счастья.

— Будешь? Батя тушенку приготовил.

Запах ударил неожиданно сильно.

Жир, соль, перец — все стало слишком четким. Гриф различил даже металлическую мясную ноту глубже, которой там не должно было остаться после готовки.

Жрать хотелось гораздо сильнее, чем разбираться, почему еда вдруг пахнет настолько подробно. Гриф подцепил первый кусок и отправил в рот, почти не дожидаясь, пока остынет. Потом второй. К третьему стало окончательно ясно, что содержимое контейнера долго не проживет.

Ел он с удовольствием, которого банка тушенки зачастую не удосуживалась: быстро, шумно, с причмокиванием, выскребая вилкой расползшиеся волокна из жирной подливы. Где-то на середине процесса обнаружилось, что Мышь действительно пошла сообщать остальным и теперь к машине стягивался народ.

Гриф поднял глаза. На него смотрели.

— Чего? — спросил он с набитым ртом и тут же снова полез вилкой в контейнер.

Кеша стоял неподалеку с совершенно довольной рожей, Шалом — с гораздо менее довольной. Остальные толкались где-то за ними. Даже Олеся умудрилась принять участие, не покидая машины сопровождения: из открытой двери торчала ее голова и часть туловища, завернутая в такое количество пледов, что с расстояния было уже не очень понятно, где там заканчивается плюш и начинается человек.

Гриф обвел собравшихся взглядом и снова полез вилкой в контейнер. Никто почему-то не расходился. Через несколько секунд это начало раздражать.

— Я, блядь, есть могу и без зрителей.

— Возможно, стоило бы, — скривился Шалом. — Зрелище так себе.

Гриф смачно дожевал, облизал вилку и показал ею, куда Шалому следует идти. Потом поставил контейнер на сиденье и выбрался из машины. Затекшая нога отозвалась иголками до самого бедра, спина хрустнула так, что Кеша уважительно поднял брови. Гриф прошелся немного, пытаясь привести себя в рабочее состояние, и только через несколько шагов заметил, что собравшиеся зачем-то двинулись следом.

Он остановился. За спиной тоже остановились.

Гриф повернулся. Кеша, Шалом, Мышь и Киса смотрели на него с разной степенью встревоженности. Чуть дальше из машины сопровождения по-прежнему торчала Олеся в пледах, а рядом дежурил Лебедев.

— Вы чего за мной ходите?

— А куда нам еще? — спросил Кеша.

Аргумент был настолько идиотский, что спорить Гриф не стал. Вытащил телефон и машинально посмотрел на экран. Там по-прежнему не было ничего полезного.

Лебедев за это время несколько раз пробивался по рации до местных, но толком ничего не выяснил. В Кисловодске телефоны работали кусками, в Минводах тоже все сыпалось. До Москвы не дозванивались вообще. Иногда сеть возникала на несколько секунд, аппараты торопливо заглатывали пачку старых сообщений и снова превращались в дорогие будильники.

Гриф недолго покрутил свой телефон в руках, потыкал в темный экран и убрал обратно в карман. Пользы от него сейчас было примерно столько же, сколько от кирпича, только кирпичом при необходимости хоть можно было кого-нибудь ударить.

Тушенка тем временем растворилась где-то на просторах его желудка. Гриф покосился по сторонам и на капоте машины сопровождения обнаружил еще один контейнер. Початый, с тушенкой, хлебом и какой-то кашей сбоку. Рядом никого.

Гриф снял контейнер с капота и пошел дальше.

— Эй, — донесся обиженный Вовкин голос, — я же только на минутку отошел!

Следом раздался звонкий шлепок.

— Ай, блядь!

— Не ной, — сказал Кеша.

Гриф довольно хмыкнул и уселся у костра поближе к котелку с кофе.

Остальные все еще держались поблизости, хотя постепенно уже начали заниматься своими делами. Мышь ушла к рации, Шалом стоял чуть в стороне и потягивал с Батей высокоградусный бальзам. Киса никуда не делась и привалилась рядом. Олеся снова исчезла внутри машины сопровождения целиком.

На фоне всего этого велосипедист, свернувший с дороги к пустырю, привлек внимание сразу. Дорога заканчивалась в траве, гостиница давно не использовалась для отдыха, а дальше начиналось ровно то количество нихуя, ради которого никто с асфальта не сворачивает.

Мужик между тем спокойно крутил педали прямо к ним. За спиной подпрыгивала квадратная сумка службы доставки.

Велосипед был самый обычный, городской, с узкими колесами и облезлой рамой. На руле болтался телефон в держателе, из которого бодрый женский голос время от времени требовал ехать прямо. Курьер послушно ехал.

Прямо кончилось метрах в двадцати от них. Мужик затормозил, поставил ногу на землю и наконец оторвался от навигатора. Сначала посмотрел на машины. Потом на людей. Потом куда-то им за спины, где по всем законам здравого смысла должно было находиться то, ради чего он сюда приперся.

— А гостиница где? — спросил курьер. — Мне сюда точку поставили. Я сначала думал, навигатор опять барахлит, но тут и адрес совпадает.

Отвечать ему никто не спешил.

Курьер еще раз посмотрел на пустырь, но отсутствие гостиницы, похоже, решил оставить на совести работодателя. Слез с велосипеда, откинул крышку сумки и извлек из нее тяжелую коробку и небольшой пакет с документами.

— Гриф есть? — неуверенно протянул курьер.

Гриф дожевал, оставил контейнер Кисе и с кряхтением поднялся.

— Ну.

Курьер протянул пакет. Под прозрачным пластиком, среди штрихкодов и обычной доставочной мелочи, стояла маркировка Отдела.

Не нарисованная от руки и не просто похожая. Нормальная внутренняя маркировка, с номером отправления, служебным индексом и мелким ублюдочным шрифтом, который они зачем-то использовали на всей документации уже много лет.

Курьер протянул следом телефон с открытым полем для подписи. Гриф, не читая, ткнул пальцем куда-то в нижнюю половину экрана, изобразил подобие росписи и вернул обратно. Мужика результат вполне устроил.

Коробку Гриф даже не посмотрел. Подхватил пакет с документами, а картонную дуру сунул крутившемуся рядом Вовке.

— На. Разберитесь там.

Вовка, которому до этого доверяли только рацию подержать, да грязную посуду помыть, подхватил коробку без лишних вопросов и раздумий. Кеша тут же нарисовался рядом.

Гриф отошел к костру, сел обратно и всковырнул печать грязным ногтем. Внутри лежала тонкая пачка листов, скрепленная по левому краю. До боли знакомые печати, формулировки и почерк Старшого. Но даже так Гриф готов был бы поверить, что это просто искусная подделка. Но особый запах казенной макулатуры, который каким-то образом переживал смену поставщиков, начальства и эпох, не оставлял простора для сомнений.

Первый лист начинался с распоряжения о немедленном изменении маршрута Специальной группы.

Гриф нахмурился и прочитал заново.

Мульда. Республика Коми.

Название ему ничего не сказало. По крайней мере — ничего хорошего. В географии он силен не был, но этот населенный пункт звучал как что-то далекое и весьма не фешенебельное.

Дальше шли координаты, номер оперативной зоны, допуск и отдельным пунктом — предписание прибыть в полном составе. С сопровождением.

Гриф перелистнул страницу. На новом листе не нашлось ни объяснений. Ни полноценного описания задачи. Только аккуратно размазанная по тексту кучка бюрократического говна.

За спиной радостно зашуршали картоном.

— О, нихуя себе.

Коробку они уже вскрыли. Вовка сидел перед ней на корточках и с неподдельным счастьем перебирал пачки сладкого, банки, кофе и аккуратно завернутые свертки.

— Тут шоколад есть, — сообщил он и немедленно отложил плитку себе.

Кеша ничего не ответил. Он стоял рядом, держа в руках маленькую открытку. Еще секунду назад тоже лез в коробку, а теперь почему-то перестал.

Вовка тем временем обнаружил что-то еще и довольно присвистнул.

— Вообще нормально живем. Кто прислал-то?

Кеша медленно перевернул открытку.

— Саша.

Имя прозвучало негромко, но услышали почему-то все.

Киса перестала что-то лениво ковырять носком в траве. Шалом опустил стакан. Даже Мышь у рации повернула голову. Гриф задержал взгляд на одной и той же строчке распоряжения чуть дольше, чем требовалось для чтения.

— Красава Саша, — одобрил Вовка и полез глубже. — Передай спасибо.

— Ага. Да. Обязательно.

Голос у него был такой, что Вовка все-таки поднял голову.

— Чего?

— Ничего. Жри и… завались.

Гриф решил, что с этой проблемой можно было разобраться несколькими минутами позже. Или сделать вид, что можно.

На второй странице обнаружилась приписка о срочности, на третьей — маршрут до ближайшего аэропорта и номер борта. Все уже было согласовано. Допуски, оружие, сопровождение. Кто-то очень заботливый успел решить за них вообще все, кроме желания туда ехать.

За спиной снова зашуршала коробка.

— Кеш, а Саша кто?

Пауза получилась короткая.

— Потом расскажу.

— Бывшая?

На этот раз Гриф все-таки поднял голову.

Кеша смотрел на Вовку так, будто тот только что предложил ему потрахаться с открытым высоковольтным щитком.

— Типа того, — сказал он.

Вовку такой ответ вполне устроил.

Кеша остался стоять с открыткой. Несколько раз перевернул ее туда-сюда, в надежде, что на другой стороне могло внезапно появиться нормальное объяснение. На другой стороне по-прежнему были цветы. Розовые, глянцевые, из тех, которыми поздравляют завучей, двоюродных теток и женщин из бухгалтерии, когда никто не помнит, что им вообще нравится.

Гриф тем временем дочитал третью страницу, понял из нее примерно нихуя и перелистнул дальше. Там обнаружился маршрут до Минвод, допуски на оружие и отдельная пометка о том, что группа сопровождения следует с ними до пгт Заполярный до особого распоряжения.

Лебедев, Батя, Вовка и Шофер, значит, тоже. Им полагалось ошиваться на внешнем периметре, пока специально обученные идиоты полезут в очередную дыру. И не пускать в дыру идиотов не обученных.

— Что там? — спросила Киса, заглядывая ему в бумаги сбоку.

— Коми.

— Охуеть курорт.

— Я тоже оценил.

Шалом подошел ближе, забрал верхний лист двумя пальцами и быстро пробежал глазами по всей мелкой дряни, которую обычно пролистывают в поисках первого «немедленно» — даты, номера, подписи, регистрационный индекс.

С этим там было прекрасно. Бланк настоящий, структура правильная, печать на месте, формулировки казенные до скрипа на зубах. У Шалома была аллергия на документы, где порядок соблюден настолько безупречно, что отсутствие смысла становилось особенно наглядным.

— Настоящий, — сказал он наконец.

— Спасибо, — буркнул Гриф. — А то я как раз надеялся, что он просто хуево поддельный. Почерк Старшого?

Шалом посмотрел на подпись.

— Похож.

— Заебись.

Гриф достал телефон, хотя уже понимал, чем все закончится. Экран продемонстрировал время и издевательское отсутствие сети. Гриф ткнул в вызов Старшого. Телефон подумал, сделал вид, что сейчас попробует, и почти сразу сдался.

Кеша наконец подошел и молча сунул ему открытку.

Гриф посмотрел сначала на него, потом на глянцевые цветочки.

— Это мне зачем?

— Читай.

Гриф не успел прочитать и первой строчки, как слева над плечом появилась Киса, справа пристроился Кеша, а за ними без всякого приглашения вырос Шалом. Мышь бросила рацию и тоже подошла ближе. Через секунду вокруг стало тесно настолько, что Гриф почувствовал себя единственным человеком на остановке, у которого открыто расписание автобусов.

— Вы дышите хотя бы потише, а то дует, — сказал он.

— Читай давай, — отозвалась Киса прямо над ухом.

Гриф хмыкнул и опустил глаза.

«Дорогой Гриф и все, кто читает из-за его плеча…

Он остановился.

Киса тихо фыркнула ему в ухо.

— Ну, здравствуй.

Кеша ничего не сказал. Только чуть подался назад, будто расстояние в двадцать сантиметров могло теперь что-то исправить.

Гриф продолжил.

…Прежде всего — я очень рада, что вы живы и целы настолько, насколько это возможно в столь непростые времена.

Отдел был так любезен, что откликнулся на мою просьбу, и я очень это ценю. Со Старшим мы обо всем договорились. Полагаю, необходимые распоряжения к этому моменту уже у вас, так что мне остается лишь надеяться на вашу помощь и содействие…

На словах про Старшого Шалом едва заметно нахмурился. Гриф тоже задержался взглядом на строчке, потом перевел его на лежащее рядом распоряжение.

…Со своей стороны я, разумеется, также сделаю все, что смогу. Если вам что-нибудь понадобится — дайте знать. В конце концов мы не чужие друг другу Люди…

— Хуи на блюде, — Киса, однажды открыв в себе дар поэтессы, продолжала радовать окружающих, щедро расплескивая на них свои рифмы и немного кофе.

…Вместе с письмом отправляю немного гостинцев из Белого. Я постаралась вспомнить, что любит каждый из вас, и собрать понемногу для всех. Отдельные свертки подписаны, их прошу передать лично в руки каждому. Остального положила с запасом для ваших новых друзей. Там есть кофе, сладкое, сигареты, кое-что съестное и несколько мелочей, которые могут пригодиться в дороге…

Где-то за их спинами снова зашуршал картон.

— Тут реально подписано, — сообщил Вовка, который единственный не счел происходящее достаточным поводом оторваться от коробки. — Киса есть. Мышь. Кеша…

— Вов, — не оборачиваясь, сказал Кеша.

— Чего?

— Завались, да?

— Ладно.

Картон снова зашуршал.

Гриф читал дальше.

…В коробке найдете и ключи от ваших номеров в нашей славной гостинице «Обша». Номера мы решили закрепить за вами пожизненно и посмертно, если потребуется. Все же каждому нужно место, куда можно вернуться…

Через пару секунд что-то тихо звякнуло. Гриф поднял глаза.

Вовка сидел на корточках перед коробкой и держал на ладони несколько старомодных гостиничных ключей с тяжелыми номерками.

Киса протянула руку.

— Дай сюда пока не проебал.

Вовка послушно вложил ключи ей в ладонь. Киса встряхнула их, мельком посмотрела на номера, но ничего не сказала.

Гриф вернулся к письму.

…К тому же у нас накопилось столько общих тем для разговора, что однажды нам все-таки придется все обсудить. У меня много идей по поводу нашего общего будущего. Уверена, что у вас они тоже вскоре появятся.

В Белом вас ждут, вам рады и для вас всегда найдется место. Примем как родных!

Саша».

Гриф дочитал.

Никто почему-то не отодвинулся.

Несколько секунд все смотрели на аккуратную подпись внизу. Рядом потрескивал костер, где-то в машине сопровождения фонила рация.

Киса первой нарушила молчание. Подняла свой ключ за кольцо и еще раз посмотрела на номерок.

— Заботливая девочка.

— Пиздец какая, — тихо сказал Кеша.

Шалом протянул руку.

— Дай.

Гриф передал ему открытку. Тот прочитал последние несколько строк сам, хотя только что стоял у Грифа за спиной и прекрасно их видел.

Мышь тем временем подошла к коробке и посмотрела внутрь.

— Там правда всем?

— Всем, — сказал Вовка. — И мне тоже что-то есть.

Кеша повернулся к нему.

— Тебе?

— Ну да.

Это почему-то никому не понравилось еще чуть сильнее.

Гриф посмотрел на распотрошенную коробку, на ключ в Кисиной руке, потом на лежащий рядом приказ Отдела.

Получилось красиво. Почти празднично. Казенная бумага, мертвые цветочки, гостинцы из Белого и персональные ключи от номеров, которые их, оказывается, все это время ждали.

Вовка поднял голову.

— А что не так с Сашей-то?

Кеша посмотрел на него.

— Вов.

— Что?

— Вот шоколад у тебя вкусный?

Вовка с сомнением посмотрел на надкусанную плитку.

— Нормальный такой.

— Вот и радуйся.

Гриф с приятным чувством собственного педагогического превосходства отметил, что Кешу он все-таки воспитал как надо.

Лебедев подошел от машины сопровождения. Оглядел коробку с нескрываемым недоверием. Сразу было видно человека опытного и ничего хорошего от жизни не ждавшего.

— Что привезли?

Гриф протянул ему листы.

Лебедев читал быстро. Только на пункте про сопровождение у него чуть заметно дернулась щека.

— И что будем делать?

Гриф забрал документы, сложил их неровной пачкой и сунул обратно в пакет. Делать, по большому счету, было нечего. Приказ был, связь лежала, а где-то в Коми уже ждало что-то достаточно неприятное, чтобы ради него доставка приехала на велосипеде через половину мертвого курорта.

— Собираемся.

— В Коми? — уточнил Кеша.

— Нет, блядь, на море. Конечно в Коми.

Личные свертки тем временем тоже начали потихоньку расходиться по хозяевам. Ничего зловещего внутри не обнаружилось. Кисе достались с десяток свежих электронок ровно той же марки, трупы которой до сих пор валялись у Грифа на панели, коробка длинных ногтей уже привычной ей формы и помада, которую, по словам Кисы, перестали выпускать года три назад. Помаду она повертела в пальцах, подозрительно посмотрела куда-то в пространство и немедленно спрятала в сумку.

Кеше — целый пакет сладкого, причем именно того, которое он обычно первым выковыривал из общих запасов: кислые мармеладки, шоколад с орехами, липкая цветная дрянь, которую Гриф даже едой не считал. Между пачками нашелся маленький черный значок с названием какой-то дохлой панк-группы. Кеша на секунду перестал жевать, сказал «охуеть» и убрал его в карман значительно бережнее, чем все остальное.

Мыши в красивые обертки завернули шоколад с апельсином, кипу резинок на любой вкус и цвет, маленький блокнот в твердой обложке, механический карандаш и плоскую коробку, перевязанную тонкой лентой. В коробке обнаружился комплект белья — черный, кружевной, явно дорогой и достаточно откровенный, чтобы Шалом, случайно заглянувший ей через плечо, на секунду завис.

Мышь тоже зависла. Потом очень аккуратно подняла одну бретельку двумя пальцами, рассмотрела кружево, покраснела до ушей.

— Тебе, вероятно, очень подойдет, — где-то на грани слышимости сказал Шалом и повернулся так, чтобы заслонить ее от любопытных глаз Кисы.

Мышь тут же захлопнула коробку, прижала ее к себе и пробормотала в спину Шалому:

— Тут ничего...спасибо…

Шалому достался чай, новая однотонная футболка и аккуратный дорожный набор с пятновыводителем, щеткой для одежды и липким роликом. Шалом изучил комплект так тщательно, словно рассчитывал найти между слоями бумаги договор с мелким шрифтом, но в конце концов тоже убрал подарок к себе. Ролик, правда, предварительно испытал на собственных штанах.

Олесин сверток Лебедев отнес в машину. Там оказались толстые шерстяные носки, мед, банка малинового варенья и маленькая грелка для рук. Через некоторое время из двери показалась рука в пледе, подняла банку варенья и молча продемонстрировала большой палец.

Гриф в своем нашел сигареты, пачку действительно хорошего кофе, небольшую бутылку темного стекла и еще пару вещей, о существовании которых остальным знать было совершенно необязательно. На одну из них он посмотрел чуть дольше, чем собирался, после чего завернул обратно и засунул поглубже в пакет, пока рядом никто не заинтересовался.

Минут через пять вокруг коробки стало ощутимо веселее. Кеша уже жевал мармелад, Киса распечатала новую дыню, Мышь что-то пробовала писать новым карандашом, а Шалом успел сменить футболку на чистую. Вовка продолжал хозяйничать в общих запасах, передавая их Лебедеву, Шоферу и заспанному Бате.

Радоваться подаркам от Саши было, возможно, не самым разумным решением за последнее время. Но и демонстративно страдать над любимыми конфетами казалось уж совсем бессмысленным кощунством.

Гриф закурил присланную сигарету. Нормальная оказалась, дорогая — такие он себе сам не покупал, только стрелял в курилке, если везло.

Шалом, успевший получить от подарков все положенные эмоции и вернуться к вещам действительно важным, снова сидел над бумагами. Распоряжение он уже прочитал вдоль, поперек и, судя по выражению лица, где-то между строк, но теперь ковырялся в прозрачном пакете, из которого Гриф вытащил документы.

— Тут еще конверт.

— Выкинь.

— Он служебный.

— Тогда сожги.

Шалом проигнорировал и вскрыл. Внутри обнаружилась стопка одинаковых листков, сложенных втрое. Он развернул первый, пробежал глазами и замер.

— Так.

Гриф покосился на него поверх сигареты.

— Что еще?

— Билеты.

— Куда?

Шалом поднял глаза.

— Минводы — Москва. Потом Москва — Воркута. Оттуда нас забирают машинами до Мульды. Первый через три часа двадцать две минуты.

Мышь тут же оказалась рядом и забрала у него один из листков.

— А до Воркуты?

— Завтра в двенадцать десять. Из Жуковского.

— А следующий?

Шалом полез в бумаги, нашел приложенное расписание и провел пальцем по строчкам.

— Через неделю.

Кеша, который до этого вполне мирно занимался мармеладом и листал невесть откуда взявшийся комикс, перестал жевать.

— Чего?

— Рейс раз в неделю.

— В смысле раз в неделю?

— Кеша, — устало сказал Шалом, — вот в том самом смысле, в котором эти слова обычно используются. Этот завтра. Следующий через семь дней.

Гриф прикинул дорогу. До Минвод нужно было еще доехать. Потом каким-то образом протащить через аэропорт десять человек, половину из которых государство предпочитало перевозить вместе с оружием, а вторую половину вообще лучше было не показывать случайным людям без предварительного инструктажа.

— Хуйня, конечно, — констатировал Гриф.

— Именно, — согласилась Мышь.

В бумагах, разумеется, все было прекрасно. Регистрация оформлена заранее. Оружие согласовано. Багаж внесен. Для сопровождения отдельные отметки. Даже фамилия какого-то человека, который должен был встретить их в аэропорту и провести туда, куда пассажиров с автоматами обычно не пускают.

Гриф затянулся, добил сигарету до фильтра и бросил окурок в банку из-под тушенки.

— Полтора часа до Минвод?

Шофер отозвался почти сразу:

— Если без пробок.

— Тогда какого хуя вы все еще стоите?

Эффект получился удовлетворительный. Люди пришли в движение почти одновременно, как довольно хуевый, но послушный оркестр под рукой талантливого дирижера. Гриф с удовольствием оглядел начавшуюся суету. Власти над людьми у него с годами явно становилось больше: раньше по одному слову бегать начинали трое, теперь целых девять. Количество росло быстрее качества, но это уже были проблемы окружающих, а не его личные.

Мышь сгребла документы, Шалом отобрал у нее часть и начал раскладывать по папкам. Кеша сунул остатки мармелада в рот целой горстью и побежал за рюкзаками. Вовка подхватил Сашину коробку и закинул в машину сопровождения, чтобы к хавчику быть поближе, а от работы подальше.

Через десять минут костер был залит, мусор собран, оружие пересчитано, вещи каким-то чудом распределены по багажникам.

Гриф сел за руль, бросил билет на панель и завел двигатель.

— Все?

Сзади зашевелились.

— Вроде, — сказала Мышь.

— Кеша?

— Я здесь.

— Шалом?

— Да.

— Киса?

С пассажирского сиденья донеслось:

— Нет, забыли.

Гриф посмотрел на нее почти с осуждением.

Киса удобно устроила длинные ноги, затянулась новой дыней и улыбнулась.

В аэропорт они влетели с запасом почти в час и сразу выяснили, что фамилия встречающего в бумагах была не декоративной. У служебного въезда их ждали две темные машины и несколько человек в одинаковых красивых костюмах. Один проверил номера автомобилей, второй пересчитал людей, женщина с планшетом сверила документы.

— В Шереметьево прилетаете без десяти двенадцать. В Жуковский вас заберут прямо от борта. На Воркуту вылет завтра в двенадцать десять.

— Мы уже знаем, — сказал Шалом.

— Не задерживайтесь нигде. Следующий будет только через неделю.

Шалом посмотрел на нее тяжелым долгим взглядом.

Грифу ее профессиональное равнодушие даже понравилось. Машину отдавать понравилось значительно меньше. Он обошел ее кругом с телефоном, сфотографировал оба борта, бамперы, диски и салон. Киса некоторое время наблюдала, выпуская в воздух сладкий пар, потом не выдержала:

— Душу ты и то легче отдал.

— Так она бесплатная была.

Документы на машину он подписал только после того, как женщина с планшетом несколько раз заверила его, что транспорт перегонят в Москву. Бумажку Гриф тоже сфотографировал и наконец позволил увести себя внутрь.

Общего терминала они почти не увидели. Боковой вход, коридор, лестница, еще один коридор, запах моющего средства и закрытые двери, за которыми где-то совсем рядом жил обычный аэропорт. Там объявляли рейсы, пищали рамки, люди опаздывали на отдых и покупали воду за совершенно неприличные для белого человека деньги.

Их вели параллельно всему этому, открывая одну неприметную дверь за другой. Где-то пришлось остановиться и показать паспорта, где-то достаточно оказалось списка в руках сопровождающей. Люди в форме мельком смотрели на компанию, на чехлы с оружием, на документы — и без лишних вопросов пропускали дальше.

Оружие сверили со списком и забрали отдельно, документы вернули, багаж отправили дальше. Никто не требовал недостающей справки, не искал неправильно поставленную печать и не отправлял их в соседнее окно, которое закрыли пять минут назад.

Грифу начинало нравиться. Все-таки приятно, когда государство наконец признает твой статус достаточно важной персоны, чтобы не заставлять тебя стоять в общей очереди с детьми, чемоданами и людьми в носках под сандалии.

За какие-то жалкие двадцать минут их провели через все нужные двери, причем ни разу не заставили почувствовать себя обычными пассажирами.

Через стекло служебного зала был виден небольшой самолет. Возле него уже стояла багажная тележка.

— Наш? — спросила Киса.

Гриф пожал плечами.

— Шалом?

Тот даже не повернулся.

— Да, наш.

— Видишь, — сказала Киса. — А ты руководитель и не знаешь.

— Будешь много жаловаться — назначу его тобой командовать.

— Я отказываюсь, — немедленно сообщил Шалом.

Гриф сел подальше от остальных и закурил. Табличка над головой сообщала, что делать этого нельзя. Он прочитал ее, затянулся еще раз, но уже с большим удовольствием.

Женщина у выхода посмотрела сначала на сигарету, потом на Грифа и на сопровождавшие его помятые рожи. Она молча поджала губы и отвернулась.

Над дверью загорелось табло посадки.

МОСКВА.

До Мульды, как выяснилось, было еще довольно дохуя.

Показать полностью 1

195

Отдел №0 — Кисловодск, Гриф, часть2⁠⁠

[моё] CreepyStory Сверхъестественное Авторский рассказ Проза Страшные истории Ужасы Ищу рассказ Тайны Городское фэнтези Мат Длиннопост Арты нейросетей

2 месяца назад

ПРЕДЫДУЩАЯ ЧАСТЬ

Мысль очевидная даже для не самого выдающегося интеллекта легла колючками под кожу. Гриф некоторое время надеялся, что рядом обнаружится другая, менее мерзкая. Но чуда как обычно не случилось.

— Минимум, — сказал он.

— Что?

Челюсть уже начинало сводить от одного предчувствия следующей фразы, поэтому Шалом снова подхватил без приглашения:

— Минимальное количество. Сколько вам требуется, чтобы структура не пострадала.

Тварь ненадолго задумалась. Во всяком случае, рты перестали ухмыляться, а глаза начали один за другим втягиваться обратно под черную пленку. Гриф следил за этим с некоторым интересом. Похоже, впервые за весь разговор существо было по-настоящему заинтересовано.

— Три.

— В год? — уточнил Шалом.

— В день.

Кеша присвистнул.

— Тыща с хуем.

— Тысяча девяносто пять, — автоматически поправила Мышь.

Кеша покосился на нее.

— Именно это я и сказал.

Киса перестала стоять спокойно.

— Вы совсем ебанулись?

Вопрос относился, судя по всему, сразу ко всем участникам переговоров. Гриф потер переносицу, подбирая то самое ценное слово, на которое выменяет секунды без адской рези в суставах.

— Это минимум, — настаивала тварь.

Гриф сощурился и молча указал на ее морду.

— Что? — раздраженно спросила та.

Шалом проследил за его пальцем, присмотрелся внимательнее. Один из ртов твари старательно изображал оскорбленное достоинство. Второй почему-то улыбался.

— Полагаю, наш достопочтенный начальник вам не верит.

— Тогда зачем спрашивает?

— Вероятно, рассчитывает, что со второго раза вы соврете убедительнее.

Гриф одобрительно ткнул пальцем в сторону Шалома. Быстро учится.

Слизь зашевелилась, и где-то над ними тяжело бухнуло. С потолка посыпалась мелкая пыль. Леся сразу сильнее прижала ладонь к стойке.

— Да не дергайся ты, гнида, — прошипела она, не открывая глаз.

Гриф тыкнул в тварь двумя пальцами, а потом указал себе на глаза.

— Два в день? — переспросила она и засмеялась сразу тремя ртами.

Он устало выдохнул, брызнув скопившейся в глотке кровью, и загнул один палец так, чтобы остался только средний.

Смех прекратился.

— Нет.

— Один человек в сутки, — произнес Шалом. — Триста шестьдесят пять в год.

На слове «человек» у Кисы дернулась щека. Гриф заметил, но смотреть в ее сторону не стал. Самому от цифры легче не становилось.

— Вы только что утверждали, что три — необходимый минимум, — продолжил Шалом, чуть плотнее обхватывая тушу под собой. — Но были согласны и на двух. Вы изначально завысили цену, чтобы поторговаться. Мы и так охуенно пошли вам на встречу.

Краем глаза Гриф заметил, как Кеша мертвой хваткой повис на Кисе, которая уже двинулась в сторону Шалома. Слово «цена» явно не сделало ее более лояльной.

— Я хочу больше.

— Это уже прозвучало.

— Мне будет лучше.

Гриф хмыкнул. Наконец-то честный ответ.

— При всем напрочь отсутствующем уважении, нас интересует не ваше благополучие, — сказал Шалом. — Нас интересует Узел.

— Я и есть этот ваш Узел, чем бы он ни был. Я все это чертово место!

Один из ртов сказал это вместе с основным, на полсекунды позже и более визгляво. Фраза прошла по кабинету неприятным эхом. Зеленая лампа мигнула, стены едва заметно вздулись и снова встали на место.

Гриф посмотрел вокруг.

— О…дин, — повторил он, чуть запнувшись на полуслове.

Рты с поверхности слизи начали исчезать. Остался только один — широкий, человеческий, с потрескавшимися губами.

— Если не дадите, возьму сама.

— Нет, — одновременно сказали Гриф и Киса.

Гриф скосил на нее глаза.

— Чего? Я тоже умею переводить с мудацкого.

— Потрясающий прогресс, — пробормотал Шалом.

Он снова повернулся к твари:

— Вы не берете людей самостоятельно. Получаете оговоренное количество и не выходите за его пределы. Скажем, каждого первого числа месяца тридцать — тридцать один… — Шалом замялся, подбирая слова, — новый постоялец.

Триста шестьдесят пять. Число уже успело поселиться в голове и теперь раздражало своим аккуратным, бухгалтерским видом. Грифу захотелось кому-нибудь врезать и, чтобы врезали ему.

Кеша, похоже, думал примерно в ту же сторону.

— А где мы, простите, возьмем триста шестьдесят пять человек?

Никто ему не ответил. Потому что ответ, к сожалению, существовал, и все присутствующие проработали в Отделе достаточно долго, чтобы его знать.

Государственные учреждения всегда знали, где взять людей, отсутствие которых заметят не сразу. Заключенные, которых можно перевести из одной колонии в другую и потерять где-нибудь между двумя бумагами. Жильцы психоневрологических интернатов, особенно те, к кому годами никто не приезжает. Бомжи, которых даже искать не будут. Одинокие старики, хронические пациенты, люди без родственников и постоянного адреса — огромное количество человеческих жизней уже существовало где-то на полях системы.

Для каждого нашлась бы папка. В папке — причина перевода или смерти. Подпись, печать, входящий номер. Через год кто-нибудь обнаружит несостыковку, отправит запрос в соседнее ведомство и благополучно забудет о нем до следующей проверки.

Триста шестьдесят пять человек в год звучало чудовищно только до тех пор, пока не начинал считать их не людьми, а единицами учета. Тут цифра становилась почти удобной. Один человек в сутки, без выходных и праздников. Можно составить график, назначить ответственного и отдельно прописать порядок замены на случай, если поставка сорвется.

Гриф почувствовал, как к горлу подкатила желчь, обволокла язык и медленно закапала промеж зубов. Подсчеты выходили очень понятными, прозрачными и слишком легко укладывались в голове.

Когда-то он с пеной у рта доказывал всем желающим и не желающим, что за цифрами в отчетах вообще-то стоят люди и нельзя для удобства сначала превратить их в единицы учета, а потом удивляться, куда они делись. Особенно часто он сцеплялся из-за этого с Квокой, Полканом и Старшим. С каждым годом таких стычек становилось все меньше. Гриф предпочитал думать, что старики наконец начали к нему прислушиваться. Сейчас впервые пришло в голову, что дело могло быть не в них.

Тварь облизнулась, переводя глаза на Кису.

— Можно меньше.

Грифу не понравился ее тон еще до того, как она договорила.

— Если маленьких.

Кеша крепче сжал Кисин локоть, но она даже не дернулась.

— Детей не будет.

На морде твари всплыли новые рты. Один недовольно скривился, другой продолжал улыбаться.

— Их потребуется намного меньше…

— Я сказала: ни одного, пизда ты многоротая.

На этот раз тварь замолчала. Киса еще немного подумала, потом нахмурилась, будто вспомнила кое-что поважнее собственного желания разорвать черную погань на лоскуты.

— А тех, которые уже тут я заберу с собой.

— Да, забирай.

Ответ прозвучал подозрительно быстро. Гриф перевел взгляд на Лесю.

— Не надо, — сказала она.

Киса обернулась.

— Почему?

— Поздно. Здесь еще могут ходить и разговаривать. Вытащишь — развалятся.

Киса долго смотрела на нее.

— Уверена?

— Да.

Киса отвела глаза. Кеша все еще стоял к ней максимально близко, просто на всякий случай. В какой момент страховка превратилась в объятие, Гриф не заметил. Теперь Киса просто привалилась к нему боком, а Кеша, слегка просев под ее весом, героически молчал.

Шалом подождал, пока подсчеты финализируются. Черная масса успела затечь ему почти до локтей и теперь медленно капала с рукавов на пол. Гриф с некоторым злорадством подумал, что на этот раз даже химчистка вряд ли спасет костюм.

— Итак, — начал Шалом, возвращаясь к делу. — Тридцать — тридцать один взрослый человек в месяц, но не более трехсот шестидесяти пяти в год. Детей не трогаете, самостоятельно никого не забираете и за пределы нынешней территории не выходите.

Тварь недовольно заерзала.

— Если не дадите?

— Тогда будете ждать.

— Я ослабну.

— Это веская причина поставлять вам… — Шалом хотел сказать что-то, за что Киса могла бы возненавидеть его сильнее, но вовремя осекся, — выполнять наши обязательства вовремя, но довольно слабое основание для самовольного решения вопросов.

Один из ртов на боку твари беззвучно выругался. Гриф не разобрал слов, зато интонацию оценил.

— Кто обещает?

Шалом едва заметно замешкался.

— Отдел… эм… Наша организация.

— Нет.

Шалом нахмурился.

— Что именно вас не устраивает?

— Организация не может обещать.

— Уверяю вас, мы способны пообещать такое количество вещей, которое вам и не снилось.

— У организации нет души.

Гриф перестал улыбаться. Где-то он это уже слышал.

Не сейчас и даже не в Кисловодске. Несколько странных, сноподобных месяцев назад. После Белого, когда слово «Узел» внезапно перестало быть для него исключительно утолщением на веревке. Квока поймала его в коридоре. Как обычно, без предисловий и без малейшего желания объяснять хоть что-нибудь человеческим языком.

«Когда придется договариваться», — сказала она, — «договаривайся от своего имени. И соглашайся только на то, на что сам готов пойти».

Тогда Гриф спросил, с какого хуя он от своего лица будет бумажки подписывать. Квока затянулась сигаретой и сообщила, что у Отдела души нет.

Гриф подумал, что старая ведьма опять решила блеснуть загадочностью, и благополучно забыл разговор до лучших времен. Как выяснилось, зря.

— И что? — спросила Мышь, — Вам какая разница, с кем бумагу подписывать? Договор есть договор.

Тварь снова начала понемногу оживать в руках Шалома. На поверхности всплыл рот с обкусанными до крови губами.

— Они ничего не могут отдать, кроме куска бумаги.

Гриф поморщился. Слова Квоки складывались в осмысленные вещи, и эти вещи ему совершенно не нравились.

— Тогда с кем? — спросил Шалом.

Глаза на черной морде один за другим повернулись к Грифу.

— С тем, кто обещает и кому есть, что отдать.

Гриф потер большим пальцем засохшую кровь на костяшках. Самое неприятное было даже не в том, что Квока оказалась права. Она сказала «когда» придется договариваться. Не «если». Старая сука всегда знала больше, чем говорила.

— Что требуется от человека, который дает обещание? — спросил Шалом уже заметно осторожнее.

Один из ртов твари растянулся в улыбке.

— Часть.

— Часть чего? Можете вы наконец говорить полными предложениями?! — нервы Шалома начинали потихоньку сдавать. Все же искусству переговоров его было еще учить и учить.

— Его. Мне — его, ему — мое. Тогда договор настоящий.

Гриф пожал плечами. Расклад выглядел на редкость паскудным, но за годы службы он уже привык играть дерьмовыми картами.

Вокруг тут же заговорили разом. Гриф выхватывал отдельные куски: «глупо», «безрассудно», Кисино отчетливое «не смей». Наверняка звучали и более содержательные доводы, но времени на полноценное совещание не оставалось. Леся еле держалась на ногах, Шалом уже почти по локоть утонул в сомнительной субстанции, а другого способа закрепить договор никто пока не предложил.

Да и души у него, если верить общему мнению, было не так чтобы много. Да и не то чтобы качественной. Пусть подавится, сволота.

— Согласен, — выдавил он.

Слово получилось хриплым, с привкусом крови и откровенно плохой дикцией.

Гостиница вздрогнула массивной тушей, с потолка посыпалась штукатурка, качнулась зеленая лампа на столе. Дрожь прошла по стойке, поднялась Грифу в ладони и осела где-то в локтях. Гриф успел подумать, что сейчас неплохо было бы узнать, какую именно часть души он только что разрешил от себя отрезать.

Он резко вдохнул и согнулся, прижав ладонь к груди. Боль пришла не оттуда. Она вообще не смогла выбрать себе место и поэтому разошлась сразу по всему телу: свело живот, сбился ритм сердца, разнылись старые переломы, а шрамы, некоторые из которых Гриф уже лет десять не вспоминал, внезапно начали жечь и чесаться изнутри.

— Гриф, — резко сказал Шалом.

Гриф поднял свободную руку в попытке отмахнуться, но потеряв дополнительную опору, тяжелым мешком рухнул на пол. Пол вообще показался ему даже неплохой идеей — дальше него упасть было бы сложно.

Киса, уже сделавшая шаг вперед, остановилась сама. Леся что-то сказала ей совсем тихо, Гриф не разобрал. В ушах стоял густой гул, а внутри продолжали тянуть.

Воздух начал обжигать легкие, желудок поднимался к горлу, в позвоночнике один за другим простреливали позвонки. Гриф стиснул паркет так, что под ногтями остались тонкие щепки. То, что сидело внутри, дернулось последний раз и оторвалось.

Гриф захрипел и сжался настолько сильно, насколько позволяли кости. На секунду боль исчезла так резко, что он почти успел обрадоваться, а потом внутри обнаружилось пустое место.

Тело знало, что там что-то должно быть. Что-то его собственное, привычное, не замечаемое до тех пор, пока не исчезло. Теперь пустота тянула, чесалась и ныла без всякого отношения к телу, а Гриф впервые в жизни понял Лесю чуть лучше, чем ему когда-либо хотелось.

Черная масса резко подалась вперед в руках Шалома. Тот выругался и прижал ее обратно к полу, однако из-под его пальцев вытянулась тонкая мокрая нить. Она была слишком темной даже на фоне остальной слизи, блестела и двигалась, ощупывая воздух кончиком.

Гриф даже не успел отшатнуться или дать хоть какое-то дополнительное согласие на вторжение. Нить вошла ему прямо под ребра каким-то чудом миновав кожу, мышцы и кости, устремилась напрямик туда, где образовалась пустота.

Где-то совсем рядом кто-то заорал так громко, что Гриф с трудом разлепил глаза в поисках источника. Через секунду дошло, что орал, кажется, он сам.

Чужой кусок не подходил. Совсем. Его будто пытались вставить в паз неправильной стороной, давили, проворачивали, снова давили. Пустота растянулась вокруг него и отозвалась такой мерзкой, сосущей болью, что Гриф едва не полез ногтями под ребра, чтобы вытащить эту дрянь обратно.

Маленький, почему-то еще работоспособный кусок мозга тут же уточнил: если в курилке когда-нибудь начнут меряться историями о том, кому и куда что-нибудь запихивали против воли, теперь можно будет смело вступать в разговор.

Его отвлекла влажно хрустнувшая челюсть. Сустав дернуло назад так резко, что зубы клацнули. Следом потянуло мышцы шеи, нижняя челюсть сдвинулась еще раз, уже медленнее, и начала возвращаться туда, где ей полагалось находиться. Лишние зубы полезли обратно в десны. Один клык не поместился и просто выдавился наружу, упав на пол вместе с густой кровавой слюной.

Кость скребла о кость, во рту было столько крови и желчи, что приходилось сплевывать на пол, чтобы не захлебнуться, но через отвратительную и полную унижений минуту все закончилось.

Гриф тяжело ухватился за край стойки, провел языком по зубам и обнаружил ровно столько, сколько помнил до всей этой ебатории.

— О, — сказал Кеша. — Он снова нормальный.

Гриф сплюнул сгусток крови себе под ноги.

— Не пизди.

Шалом издал тихий страдальческий вздох.

— Прекрасно. Теперь он снова способен разговаривать.

Гриф хотел послать его нахуй более развернуто, раз уж он снова был в форме, но гостиница снова дернулась.

Толчок прошел через пол и поднялся по ногам. Гриф машинально приготовился снова падать или на худой конец биться в конвульсиях.

Ничего. Толчок прошел насквозь и исчез. Гриф посмотрел на свои руки. Пальцы остались пальцами, ногти — ногтями. Под кожей ничего не шевелилось.

Чужая часть внутри сидела криво, пустота вокруг нее продолжала ныть, а за ней пряталось что-то похожее на сильный голод, с которым Гриф решил непременно разобраться, но как-нибудь после пары дней сна. Зато собственное тело вдруг стало ощущаться тяжелее и устойчивее. Как будто все последние месяцы оно было плохо затянутой конструкцией, которую любое дуновение могло перекосить и перекроить, а теперь кто-то наконец закрутил болты.

Ему нравилось. Гриф понял это почти сразу и не смог выбрать для этого место в своей скудной системе моральных ценностей.

— Все? — спросил он.

Тварь лениво улыбнулась, махнула подобием руки.

— Да. Теперь все.

— Слава богу, — пробормотал Кеша.

Один из глаз твари повернулся к нему. Она мелко дрожала.

— Которому? Мне?

— Хуй там плавал! — Кеша всем видом хорохорился и выпячивал грудь, но все же старался держаться одновременно как можно дальше и от туши на полу, и от стен.

Леся тем временем окончательно выдохлась. Ее ладонь соскользнула со стойки, пространство вокруг кабинета сразу распрямилось, углы вернулись на место. Сама Леся тоже попыталась последовать их примеру, но вышло хуже: Мышь успела подхватить ее под плечо.

Шалом посмотрел на Грифа.

— Я могу наконец отпустить это?

Гриф перевел взгляд на тварь. Та уже не пыталась просочиться между пальцами и вообще выглядела подозрительно довольной жизнью.

— Можешь.

— Благодарю. Надеюсь, это последнее физическое взаимодействие с нашими деловыми партнерами на сегодня.

Черная масса стекла с ладоней тяжелой жижей, но до пола не добралась. Растянулась тонкими потоками, ушла под стойку, в стены, в дерево. Через пару секунд от нее не осталось ничего, кроме грязных рук Шалома и пары особенно неприятных пятен на брюках.

— Мне нужны новые вещи, — сказал он, рассматривая себя.

— Тебе нужна новая жизнь, — отозвалась Киса.

— В ней я в первую очередь приобрету новых коллег. Устроюсь флористом или менеджером на худой конец.

Гриф усмехнулся и только потом заметил, что не заплатил за это болью. После двух суток, когда каждый звук приходилось проталкивать через собственные кости, это ощущалось почти неприличной роскошью.

Дверь кабинета услужливо открылась. За ней виднелось серое рассветное небо, парк перед гостиницей, машины сопровождения и человек в бронежилете, который замер с сигаретой у рта, глядя на внезапно возникшую дверь там, где секунду назад была глухая стена.

Кеша выглянул наружу и оглянулся.

— А чего мы два дня пешком ходили?

Из стен донесся уже знакомый вежливый голос:

— Всего доброго, господа!

— Хуеброго,— отозвалась Киса и вышла первой.

Гриф невольно восхитился. Все-таки талант к рифме у человека либо есть, либо нет.

Группа сопровождения на той стороне пришла в движение. Лебедев, удостоив Грифа лишь коротким взглядом, бросился к Лесе, кто-то начал хватать Шалома за плечо и тут же пожалел, обнаружив слизь.

Гриф остался у выхода и быстро пересчитал всех. Просто чтобы убедиться. Ну и полюбоваться.

— Потери? — спросил он.

Лебедев мотнул головой.

— Нет. У нас чисто. Только связь часа четыре назад легла.

— Прекрасно.

— Не то слово.

Гриф посмотрел на часы и обнаружил, что совершенно не понимает, какой сегодня день. Да и цифры как-то подозрительно расплываются в разные стороны.

Он попытался проморгаться, потряс головой и заметил, что земля начала медленно подниматься ему навстречу. Кто-то успел ухватить его за ворот, не дав приложиться лицом о мокрую траву, которая выглядела мягкой и уютной.

— Блядь, — успела сказать Киса где-то рядом с его ухом.

Кто-то поймал его под локоть, второй человек вцепился в куртку сзади. Гриф не разобрал кто и, главное, уже не особенно интересовался. Нежная поверхность травы манила все сильнее.

— Шеф, ты чего? — донесся откуда-то Кеша.

— Он двое суток не спал, долбоеб!

— Так я тоже не особо!

— Ты и в нормальном состоянии производишь впечатление человека с повреждением мозга.

Шалом. Значит, тоже рядом.

Гриф хотел сказать, что они могли бы хотя бы дождаться его обморока, прежде чем начать его обсуждать. Но здраво рассудил, что на сегодня он уже достаточно наговорился.

***
Бонус - песня, по мотивам которой написана Кисловодская арка, и схема гостиницы «Кисловодская» :)
https://music.yandex.ru/album/21359984/track/101341982?utm_s...

Показать полностью 2

157

Отдел №0 — Кисловодск, Гриф, часть 1⁠⁠

[моё] Авторский рассказ CreepyStory Проза Сверхъестественное Ужасы Страшно Тайны Городское фэнтези Ищу рассказ Русская фантастика Мат Длиннопост Арты нейросетей

2 месяца назад

Гриф еще раз пересчитал вошедших. На этот раз медленнее, потому что после двух суток без сна глазам доверять не стоило.

Шалом выглядел так, как Гриф всегда представлял его только в своих влажных фантазиях. Грязный, мокрый, в каких-то пятнах, с обломком железяки в руках. Гриф испытал короткое злорадное удовлетворение. Главное, Шалом по-прежнему смотрел на окружающий мир с хорошо знакомым отвращением. Значит, с головой порядок.

Киса была непривычно чистая, умытая, без каблуков и в каком-то невыразительном светлом платье. Подол был оборван неровной полосой. Недостающий кусок торчал из кармана Кеши. Сам Кеша был покоцаный, но ничего серьезного. Значит, эти двое как минимум какое-то время были вместе и умудрились друг друга не угробить. Уже неплохо.

Мышь была практически голая, зато в чужом пиджаке. Сочетание выглядело неожиданно занятно. Гриф задержал взгляд ровно настолько, чтобы убедиться, что в ее организме нет совсем уж явных дыр. Куда делась остальная одежда и почему она решила переживать конец света именно в таком виде, можно будет выяснить потом.

Леся выглядела нормально. Что в ее случае ничего хорошего не означало. Плечи опущены, движения экономные, лицо серое от усталости.

Пятеро. Все на ногах. Все узнавали его и друг друга. Никто пока не пытался сожрать соседа. Для двух суток без присмотра результат почти выдающийся.

Можно было бы расслабиться, если бы зубы Грифа не были сомкнуты на шее твари, а сам он не стоял на коленях посреди собственной крови.

Черная дрянь дернулась в очередной попытке уползти под стойку. Гриф сильнее сжал челюсти. Во рту что-то хрустнуло. Хотелось надеяться, что не его.

Говорить было нельзя. Даже если бы пасть не была занята, идея казалась сомнительной.

Превращение остановилось где-то на половине и, судя по ощущениям, решило там и оставаться. Нижняя челюсть все еще выдавалась вперед, суставы не совпадали с теми местами, которые природа когда-то предусмотрела для них, а зубов во рту стало существенно больше, чем требовалось взрослому человеку. Каждый раз, когда Гриф пытался шевельнуть языком, тот находил новую острую поверхность.

Организм явно считал, что выбранная им недоразвитая форма — это верх эволюции. Гриф считал организм ебанатом, но повлиять на него не мог.

— Проходите. Прием уже начался, — повторил голос.

Он шел сразу отовсюду. Из деревянной стойки. Из зеленой лампы. Из приоткрытой папки. Откуда-то из стены за спиной Шалома.

Кеша с подозрением посмотрел на потолок.

— А мы можем не проходить?

— Нет, — ответил Шалом, освобождая дверной проем.

Киса не сводила взгляда с Грифа.

— Что за хуйня у тебя во рту?

Гриф посмотрел на нее, стараясь одним только взглядом передать, что и сам в душе не ведает. Все полезно, что в рот полезло, как говорится.

Черная тварь снова дернулась.

Гриф едва удержал ее. Вместе с движением под его зубами что-то тяжелое прокатилось по зданию. Где-то далеко хлопнула дверь, следом в стене сухо затрещала штукатурка. Зеленая лампа мигнула и на мгновение погасла.

Шалом перестал рассматривать Грифа и перевел взгляд на тварь.

— Она связана с гостиницей?

Гриф моргнул. Наконец-то в компании нашелся человек, который понимал намеки сложнее среднего пальца.

— Насколько? — спросил Шалом.

Гриф чуть приподнял брови и очертил глазами максимально возможный по размеру круг.

Шалом посмотрел на стены, потом снова на тварь.

— Полагаю, ответ «полностью»?

Гриф снова моргнул.

— Охуенно, — сказала Киса. — А чего мы тогда стоим? Давай вытащим ее и…

Гриф зарычал.

Киса осеклась.

— Чего?

Он перевел взгляд на Лесю. Та медленно оглядела кабинет. Провела ладонью по краю стойки, потом коснулась стены. Закрыла глаза.

— Если он отпустит, она уползет куда-нибудь под пол или в стену, — сказала она.

Кеша осторожно отодвинулся от стены.

— Я всегда говорил, что стоять у стен вредно.

— Никогда ты такого не говорил, — нахмурилась Мышь.

— Ну, теперь говорю.

Гриф снова дернул взглядом в сторону Леси. Напучил глаза и постарался руками изобразить передачу твари из его нежных зубов куда-нибудь еще от греха подальше.

Леся нахмурилась, обдумывая пантомиму. К счастью Грифа, она в детстве явно не пропускала игры в Крокодила.

— Могу кое-что сделать. Ненадолго.

Гриф кивнул и тут же пожалел об этом. От движения прострелило половину лица. В глазах потемнело.

— Только это не решит вторую проблему, — продолжила Леся. — Если ей некуда будет уйти, она может просто перестать быть…этим.

Она указала на черное тело.

— А чем станет? — спросила Мышь.

— Чем получится. Может ворсинкой или типа того.

Кеша задумчиво посмотрел на тварь.

— Я бы стал табуреткой.

— Никто не сомневался, — сказал Шалом.

Гриф поймал его взгляд и скосил глаза вниз на извивающуюся тушу.

Шалом заметно напрягся. Нет, не дурак. Все понял.

— Я понимаю, что обычно считаюсь здесь человеком, которому можно поручить неприятную работу, требующую некоторой аккуратности…

Гриф подумал. Потом очень осторожно разжал зубы ровно настолько, чтобы выдавить одно слово:

— Шалом.

Боль была такой, будто кто-то засунул ему раскаленный лом в ухо и начал проворачивать.

Гриф захлопнул пасть обратно, постарался просто дышать через нос, пережидая тошноту. На язык стекала кровь. Часть своей, часть чужой — разницы он уже не чувствовал.

Заметно побледневший Шалом поправил рубашку и приготовился перехватывать добычу. Гриф подумал, что все же высоко ценит личное развитие каждого своего подсвинка и умение вовремя закатать рукава.

Гриф не сразу заметил, что изменилось, но почувствовал, как дышать стало чуточку легче. Кабинет остался прежним: темное дерево, зеленая лампа, стойка, папки. Но взгляд больше не мог зацепиться за углы. Там, где две стены должны были сходиться, пространство словно слегка загибалось и возвращалось само в себя. Леся уже делала свое «кое-что».

Щель под дверью исчезла. Стыки между досками затянулись. Даже крошечная трещина возле лампы сгладилась, будто ее никогда не было.

Леся шумно выдохнула.

— Давай. Только быстро.

Гриф снова посмотрел на Шалома. Отчетливо вымаргивая «три-два-один».

— Уточню для протокола: я вас ненавижу. Всех вместе и каждого в отдельности.

Вблизи тварь выглядела еще хуже. Черная кожа была не совсем кожей — скорее мокрой пленкой, под которой что-то постоянно перекатывалось. Там не было понятных мышц, костей или сосудов. Только вязкое движение и иногда проступающие на поверхности сомнительного происхождения детали.

На секунду из шеи показалось человеческое ухо. Потом глаз. Потом маленький рот с молочными зубами.

Шалом на выдохе протянул руки. Пальцы легли на шею твари чуть ниже зубов Грифа. Всего на мгновение туша обмякла. Потом ее кожа вздулась под ладонями Шалома, пальцы провалились внутрь почти до костяшек. Он дернулся, но не отпустил.

— Блядь. Как же это мерзко!

Киса довольно хмыкнула:

— Растешь над собой.

— Пасть захлопни! — непривычно зло рявкнул Шалом. Если бы Гриф не боялся остаться инвалидом на всю оставшуюся жизнь, он бы обязательно позволил себе широкую улыбку.

Тварь попыталась разойтись у Шалома между пальцами. Левая половина шеи вытянулась тонким черным проводом и метнулась к стойке. Шалом сжал зубы и притянул тварь к себе обеими руками.

Гриф почувствовал, как та напряглась в попытке вырваться и наконец сдалась. Он медленно ослабил челюсти, которые тут же попытались встать на место. Гриф пожалел об этом раньше, чем успел обрадоваться.

Сустав с хрустом ушел назад, мышцы рвануло так, что Гриф едва не приложился лбом о пол. В ушах зазвенело. Он уперся ладонью в стойку и переждал первый приступ.

Человеческой пасть не стала. Стала просто менее волчьей. Гриф радовался, что в комнате не было зеркал. Он и без того не слыл красавцем, а уж с перекошенной рожей, так тем более представлял собой жалкое зрелище.

— Ну? — процедил Шалом, продолжая сжимать и перехватывать черную слизь на манер извращенного булочника. — Может быть, вы наконец объясните, что именно я держу?

Гриф провел языком по зубам. Клык распорол бок языка, и рот снова наполнился кровью. Он сплюнул ее в лужу той крови, что успела натечь раньше. Поднялся с колен. Получилось со второй попытки.

Рядом засуетилась Мышь с надушенным мужским одеколоном платочком, которым она пыталась оттереть от Грифа следы крови и содержимого желудка. Выходило так себе, но она хотя бы была при деле.

Существо смотрело на них чужими глазами, проступавшими то там, то здесь на черной голове.

Гриф несколько секунд просто дышал.

Потом спросил:

— Хозяин…где?

Говорить было почти хуже, чем держать существо. Каждый звук приходилось проталкивать через неправильно собранную челюсть. Кость скребла о кость, мышцы сводило, а где-то глубоко возле уха пульсировало и шумело почти оглушающе.

На гладкой черной морде прорезался человеческий рот.

— Я хозяйка.

Гриф посмотрел ей в глаза. Глаз было много, и ни один не располагал к доверию.

— Не пизди.

Кому принадлежит узел, Гриф и без нее прекрасно знал. Предполагалось найти местного представителя, напомнить ему о старых договоренностях и, если повезет, к вечеру торжественно нажраться за счет командировочных.

Вместо представителя в руках Шалома стекала на пол черная слизь и настойчиво именовала себя хозяйкой.

Либо у бога тут без предупреждения сменился кадровый состав, либо они влезли в существенно более глубокую жопу, чем рассчитывали. Последнее, впрочем, случалось куда чаще, чем работа по плану.

— Где…он?

— Далеко, — потянул один рот.

— А вам зачем? — спросил другой.

— Я тут главная, со мной и говори, — визгнул третий.

— Убила?

— Нет.

— Съела?

— Нет.

Гриф шумно выдохнул, промычал что-то нечленораздельное и махнул рукой всем стоявшим, приглашая их присоединиться к угадайке.

Вопросов, что не воробьи, вылетело сразу несколько.

— С какого хуя ты тут главная? — Киса сразу вцепилась в главное.

— На каком основании, — затараторила Мышь, — вы считаете себя… хозяйкой?

— А ты чо, Бог? — добил Кеша.

— Что случилось с тем, кому это место принадлежало до вас, — Шалом впрягся за всех умственно и физически неполноценных товарищей. На удивление, он хорошо понимал, как вести разговоры с черным слизняком. У Грифа это вызывало смесь гордости, удивления и мыслей о слишком закрытой личной жизни Шалома. — И как именно оно перешло к вам?

— Место мое. Остальное вас не касается.

Гриф помолчал, прикидывая, насколько сильно дорожит возможностью когда-нибудь снова жевать твердую пищу и пить бормотуху из запасов Кисы, не проливая половину на пол. Потом все-таки спросил:

— Как?

На морде твари проступили рты. Один улыбался, другой кривился, третий тихо причмокивал. Маленький рот с тонкими губами обнажил ряд прокуренно-желтых зубов.

Черная масса в руках Шалома мелко задрожала. Сначала Гриф решил, что тварь снова пытается вывернуться, но через секунду понял — она смеется.

— Он не удержал.

Гриф терпеливо смотрел на нее, надеясь, что тяжелого взгляда и не менее тяжелого Шалома хватит. Тварь смотрела в ответ и явно считала сказанное исчерпывающим.

Пришлось снова открыть рот. Гриф был уверен, что она заставляет его говорить специально, чтобы помучить.

— Как?

Челюсть сухо щелкнула возле уха. Боль пришла следом, привычно и обстоятельно заволокла глаза мутью.

— Полагаю, нас интересует более подробное описание процедуры смены владельца, — сказал Шалом, заметивший неловкую паузу. — Желательно без необходимости каждый раз вытягивать из вас по одному слову вместе с зубами Грифа.

Тварь издала булькающий звук, отдаленно напоминающий вздох.

— Я была рядом еще давно. Когда он был больше и сильнее.

Гриф поднял глаза и постарался собрать мысли в кучу. Чем бы ни было существо, распластанное на полу, оно явно знало больше, чем возможно весь Отдел вместе взятый.

— Он держал много всего, — продолжила она. — И иногда ронял крохи.

— Крохи чего? — спросила Мышь.

Пара глаз повернулись к ней.

— Вас. Таких, как вы.

Грифу совершенно не понравилось, с какой легкостью она сказала «вас». Не людей, не тела, не мертвых. Просто «таких, как вы».

Мышь нахмурилась, явно собираясь уточнить, но он едва заметно качнул головой. Потом. Если очень захочется испортить себе остаток жизни еще сильнее.

— Раньше падало много, мне хватало вдоволь наесться. Потом меньше. Потом совсем мало.

Она произнесла последнее почти буднично, но рот на черной морде чуть расширился. Гриф отметил это про себя. Похоже, воспоминания о временах пищевого изобилия согревали ей то место, которое полагалось отводить душе.

Киса заметила это тоже.

— Так ты все-таки крыса помойная, а не госпожа.

Тварь дернулась в руках Шалома, и тот с усилием приложил ее об пол.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста, — процедил он. — Когда вам перестало хватать того, что падало, вы залезли сюда?

— Сначала ждала. Потом подошла ближе. Он выгнал.

— А ты вернулась, — сказал Кеша.

— Конечно, но он выгонял меня каждый раз, — продолжила тварь. — В какой-то момент стал бить слабее.

Грифу показалось, что ей нравится рассказывать. Не им, а самой себе. Как любят вспоминать особенно удачную драку, хорошо проведенную ночь или момент, когда удалось урвать что-нибудь раньше остальных.

Шалом поморщился.

— И когда вы убедились, что вас больше не могут прогнать?

— Откусила совсем немного, кусочек. Он почти все забрал обратно, но и мне досталось.

— Дальше, полагаю, объемы росли, — сказал Шалом. — Ваши, соответственно, вместе с ними.

— Да. Я брала больше, а он сопротивлялся все меньше.

Гриф какое-то время смотрел на нее молча. Выходило до обидного просто. Никто не штурмовал Узел, не побеждал Бога и не отрывал у него имущество в честной драке. Мелкая херь годами крутилась рядом и вовремя подсуетилась.

Гриф вспомнил пустые глаза вросшего в алтарь старца, натянутый и истощенный до предела Узел. У таких мест всегда должен быть владелец. Им повезло, что новый держатель нашелся сам.

Гриф еще раз посмотрел на то, что держал Шалом. Вряд ли тварь целиком помещалась в этой куче черной слизи. Слишком многое в гостинице дергалось вместе с ней. То, что он вытащил из-под стойки, скорее походило на какую-то особенно важную часть, которую тварь до последнего прятала поглубже. Сердце, мозг или иной обязательный орган, предусмотренный природой специально для бесформенных черных ублюдков.

— Держишь? — спросил Гриф.

— Держу, — одновременно ответили Шалом и слизь в его руках.

Шалом медленно опустил взгляд на черный комок. Тот снова мелко подрагивал и прыскал черной жижей.

— Неловко вышло.

У Грифа дернулся уголок рта. Манеры, куда же без манер в нынешней ситуации.

— Эм… Насколько хорошо вы справляетесь с контролем этого места? — продолжил Шалом уже за него.

Рты на морде зашевелились. Один поджал губы, второй продолжал улыбаться, третий лениво прошелся языком по зубам.

— Достаточно хорошо, чтобы у меня ничего не могли забрать.

Киса, до этого молча следившая за разговором, взвилась.

— Тогда зачем вам все эти люди? Новые и новые? Зачем так много?

Улыбающийся рот растянулся шире.

— Я должна есть.

Что именно происходило с Узлом, когда хозяйка оставалась голодной, Гриф пока не понимал. Но выяснить это стоило раньше, чем Киса предложит привычный и очень убедительный способ проверки. Судя по выражению ее лица, времени у них оставалось немного.

— Сколько? — спросил Гриф.

— Сколько вам требуется? — перевел Шалом на всякий случай.

— Мне всегда мало.

— Не сомневаюсь. Но сколько вам нужно?

Тварь пошевелилась, и черная масса снова поползла между его пальцами. Шалом без особой нежности сжал ее обратно.

— Я ем, сколько могу. И держу, как могу.

— То есть, — медленно произнес Шалом, — если вы перестаете получать достаточно пищи, однажды кто-то сможет проделать с вами ровно то же, что вы проделали с предыдущим владельцем.

Один из ртов твари презрительно скривился:
— Я умнее.

— Не отдам! — гаркнул другой.

— Другим не достанется! — вторил третий.

Показать полностью 1

176

Отдел №0 - Кисловодск, спуск, часть 2⁠⁠

[моё] CreepyStory Сверхъестественное Авторский рассказ Проза Страшные истории Городское фэнтези Тайны Ищу рассказ Арты нейросетей Мат Длиннопост

3 месяца назад

Прачечная оказалась целым этажом — влажным, жарким, набитым баками, трубами, веревками, гладильными столами, шкафами, тележками и белесыми простынями. Пар смазывал лицо тонким слоем мыла и хлорки, оседал на ресницах и волосах, заползал под воротник и оставался на коже где-то между лопатками. Рубашка, и без того измазанная разносортными жидкостями, стала тяжелее. Манжеты липли к запястьям и казались прорезиненными. Жар забивался в нос и рот запахом мокрой тряпки.

С грязью Шалом научился мириться настолько, насколько с подобным вообще мог мириться цивилизованный человек. Земля, кровь, сажа, рваная кожа, пот после драки — все это хотя бы имело смысл и ограниченность во времени.

Но такие места он ненавидел. Нежелательные субстанции с неотвратимостью армагеддона оказывались слишком близко. Они мелкими каплями окропляли кожу, липли к ткани и бесстыдно проникали туда, где должно быть исключительно сухо и чисто.

В прачечной стирали блевотину, кровь, вино, пот, грим, слюну вперемешку со спермой, пятна неизвестного происхождения и то, что лучше было не называть. Кипятили. Терли щетками. Выкручивали. Пропускали через валы. Развешивали на веревках. Гладили. Складывали. Возвращали наверх, чтобы публика снова могла бездумно есть, танцевать, улыбаться и ложиться в чистую постель.

Шалом сжал обломок шеста. Глупое оружие, нелепое даже. Зато длинное, тяжелое и приятно занимало руки и нравилось ему тем больше, чем выше становилась вероятность случайно коснуться чьих-то засохших испражнений.

В полуметре за его спиной вошла Мышь. Шалом не обернулся, но услышал, как она шагнула чуть осторожнее обычного. Пиджак, трущийся о стразы и перья, шуршал при каждом движении. Она все еще куталась в него слишком плотно, хотя в прачечной было душно до тошноты.

Шалом сделал полшага левее, чтобы прикрыть ее от ближайших прачек. Мышь наверняка заметила. И наверняка сделала вид, что ничего не заметила. В этом было больше от леди, чем ей самой казалось.

Кеша вошел следом, прижался ближе к Мыши и впервые за долгое время не попытался что-нибудь потрогать, разбить или сожрать. За него Шалом переживал меньше, чем за остальных. Кеша был дурной, но живучий, как таракан, что делало его при прочих равных приятным компаньоном.

В нескольких метрах позади шаркнули Кисины балетки, и Шалом непроизвольно сместил вес вперед. Тело уже подготовилось к рывку, хотя повода вроде бы еще не было.

Киса не производила впечатления хрупкой барышни в беде. Ничего хрупкого в женщине, способной материться на манер портового грузчика, не наблюдалось. И окажись они посреди обычной драки с матерым мужичьем, Шалом не стал бы уделять ей отдельное внимание. Но чужое страдание Киса переносила плохо. А ее «плохо» редко ограничивалось сочувственным взглядом. Обычно за ним следовала срочная потребность кого-нибудь облагодетельствовать, спасти и заплатить за это собственной шкурой, если придется.

В их текущем состоянии такая благотворительность могла закончиться новым приступом беспамятства, а Шалом решительно предпочел бы остаться буржуазной сволочью, безучастной к страданиям рабочего класса.

Шалом старался не упускать никого из виду. Мышь, Кеша, Киса — все были рядом и требовали отдельного присмотра. И еще Олеся.

Олеся замыкала. Шла медленнее остальных, но не шаркала и не теряла достоинства, что не могло не вызывать уважения. Ее нельзя было потерять, если они собирались когда-нибудь покинуть это респектабельное заведение.

Шалом коротко выдохнул через нос, зажмурился на секунду, прогоняя с глаз мыльную резь, и пошел вперед.

Прачки смотрели на них без удивления. Удивление им, по всей вероятности, не полагалось. Зато кое-чего другого было выдано с избытком.

Рук у большинства оказалось больше, чем нужно обычному человеку. Одна рука выходила из складки под передником и держала щетку. Другая росла почти из ребер — короткая, сильная, вся в красных трещинах от химических средств. Третья торчала где-то ниже лопатки и подхватывала простыню, пока обычные руки выкручивали наволочку. У одной из прачек из-под мокрой ткани фартука работало сразу несколько белых распаренных кистей. Пальцы были распухшие, в язвах, с ногтями, истончившимися до мутных пленок.

Шалом прошел мимо бака, где две прачки терли простыню. На ткани проступали бурые пятна, размазывались, светлели, снова проступали. Одна из лишних рук поливала пятна густой серой жидкостью из ковша. Другая соскребала что-то с края ткани тупым ножом. Нож скрипел по волокнам, собирал ошметки грязи и плюхался в мыльную воду, чтобы через секунду начать сначала.

На соседнем столе разбирали одежду. Пиджаки, платья, детские рубашки, форменные фартуки, жилеты, сорочки, сценические костюмы. Все было вывернуто наизнанку. Прачки отпороли подкладки, распустили швы и вытащили из карманов все, что делало вещи уникальными — мелочь, записки, ключи, заколки, крошки, волосы, пуговицы, обрывки билетов, слипшиеся конфеты, обрезки ногтей, засохшие лепестки и кусочки ткани с вышитыми инициалами.

Все добытое они аккуратно раскладывали по мискам и использовали по мере необходимости.

Потом вещи перешивали. Укорачивали рукава, убирали карманы, вшивали новые воротники, расширяли юбки. Срезали лишнюю отделку и пришивали кружева туда, где их раньше не было.

Шалом пошел дальше. Пол был скользкий. Под сапогами хлюпало, хотя воды вроде бы не было столько, чтобы хлюпать. Хотелось снять рубашку, выжать и просушить, а лучше — просто выбросить вместе со всем, что за последние часы успело к ней прилипнуть.

Шалом не позволил себе даже поправить воротник. Любое лишнее движение сейчас пошло бы по цепочке. Мышь напряглась бы больше, чем ей сейчас было полезно, Киса заметила бы следом и захотела помочь. Кеша, может, и пропустил бы сам жест, но непременно отозвался бы на общую тревогу какой-нибудь выдающейся глупостью. Олеся заметила бы и точно ничего не сказала. Вот это молчаливое, сочувствующее понимание Шалому нравилось меньше всего и паскудно напоминало жалость.

Поэтому Шалом шел так, будто все нормально. Нормально ему не было уже давно, но это не должно было волновать никого, кроме него.

У ряда шкафов Кеша вдруг замер.

— Я здесь был, — сказал он глухо.

Кеша смотрел на дальнюю стену, где за высокими шкафами оставалась узкая темная щель. Нормальный человек туда бы не полез. Кеша, соответственно, полез.

— Там? — спросила Мышь.

— Там. Или похоже. Я за шкафами сидел, пока меня искали.

Шалом посмотрел на щель. Потом на Кешу. Даже для Кеши это было сомнительное достижение.

— Проход?

— Не знаю. Кажется, что просто нычка.

— Значит, нам не сюда. Пошли дальше.

Кеша открыл рот, подумал секунду-другую и разумно промолчал.

Прачка с корзиной прошла рядом. В корзине лежали перчатки. Много перчаток. Белые, серые, кружевные, кожаные, официантские, детские. Из одной торчал палец.

Шалому искренне хотелось верить, что палец был просто бутафорией. Блажен, кто верует. Иногда разумный человек имел полное право предпочесть утешительную ложь мерзкой правде.

— Господа желают сдать вещи? — спросила прачка.

Голос мягкий. Руки распаренные. На запястьях красные мокрые трещины.

— Нет.

— У вас кровь.

— Бывает.

— Кровь лучше сразу замачивать. Потом хуже отстирывается.

— Переживу.

Прачка посмотрела на его рубашку, на шест, на лицо. На секунду в глазах мелькнуло узнавание. Что-то человеческое и почти завистливое.

Потом лишняя рука перетряхнула корзину, и взгляд снова стал пустым.

— Как скажете, сударь.

Чуть дальше, у гладильного пресса, одна прачка раскатывала платье. Светлое, нарядное, с порванным подолом. Почти такое, как на Кисе. Только чище.

На столе для мелкого ремонта лежала раскрытая книга. Обычная служебная книга учета с распухшими от влаги страницами. Рядом — картонные бирки, разномастные нитки, иглы и ножницы. Шалом проходил мимо и увидел несколько строк в книге.

«Плащ кожаный, мужской. Заметные следы загрязнения. Требуется очистка. Статус: ожидание заселения гостя».

Должно быть это про Грифа. Наверняка про него.

Шалом обернулся посмотреть на команду, оперся бедром на стол и легким движением руки закрыл книгу.

Мышь все равно успела заметить. Она посмотрела на него, приподняла бровь.

Шалом едва качнул головой. Не сейчас, мол, ни к чему разводить суету.

Она неодобрительно поджала губы, но кивнула.

«Хорошая девочка», — мысль, за которую Шалом почти сразу мысленно выругал себя. Это было слишком непрофессионально, покровительственно и как-то даже не по-джентльменски. А еще — небезопасно для лица, если Мышь вдруг научится читать мысли. Не девочка она, а взрослая женщина и коллега с достаточным запасом злости, чтобы пережить пару концов света.

Старшая прачка вышла к ним у ряда баков. Большая, рыхлая, с мокрым передником. Руки двигались вокруг нее и казалось, что они живут своей жизнью. В одной — щетка. В другой — ножницы. В третьей — крючок. В четвертой — деревянная палка для белья.

— Прачечная не предназначена для прогулок.

Шалом остановился и с подспудной радостью приготовился к хорошей драке.

— Мы пройдем.

— Без сдачи вещей?

— Без.

Старшая посмотрела на его рубашку.

— Вы пачкаете помещение.

— Потерпите. У нас разрешение от управляющего.

Руки прачки вздрогнули, суетливо забегали в бездумном перекладывании предметов. Ее взгляд провалился куда-то вглубь сознания, и повисла неприятная пауза. Поежившись, она неохотно кивнула.

— Проходите. Но сначала верните все, что взяли.

Одна из ее рук вытянулась в сторону Кисы и раскрылась ладонью вверх, как у гардеробщицы, которой не вернули номерок.

Киса замерла.

Шалом даже не сразу понял, в чем дело. Потом увидел, как у нее чуть дрогнули пальцы у края платья.

Разумеется. Она все-таки успела что-то стащить. Так тихо, что он почти мог бы гордиться ее проворностью, если бы не хотел в этот момент стукнуть ее лбом о ближайший гладильный пресс.

— Киса, — сказал он.

— Что Киса?

— Отдай.

— Это не их.

Старшая прачка посмотрела на нее без злости.

— Все, что поступило в обработку, должно быть обработано и использовано по назначению.

— Да пошла ты со своей обработкой.

Киса сказала это негромко, в голосе слышалась легкая дрожь.

Шалом сделал полшага в ее сторону, стараясь сохранять мягкость в движениях и голосе.

— Отдай.

Несколько секунд казалось, что она сейчас не отдаст. Что вся прачечная пойдет к черту из-за одной украденной мелочи.

Потом Киса медленно отцепила с волос детскую заколку. Дешевая желтая бабочка, облезлая по краям, с одним треснувшим крылом. Ничего ценного. Ничего важного. Просто маленькая вещь, которую кто-то когда-то носил в волосах.

Киса не вложила ее в руку прачке. Положила на край ближайшего стола.

— Подавитесь.

Шалом коротко кивнул. Он уже внутренне согласился и на поножовщину, и на сражение за дурацкую заколку. Но лучше все же так. Киса не сорвалась и не устроила им всем героическую братскую могилу между баком и гладильным прессом. За это Шалом был ей благодарен. Говорить такое вслух, разумеется, было нельзя. Они оба не пережили бы неловкости.

Лишняя рука старшей прачки аккуратно забрала заколку и переложила в эмалированную миску к пуговицам, бантам и прочей мелкой дряни, за которую живые почему-то цеплялись до последнего.

— Туда, — сказала старшая и указала на узкий проход между баками.

С обеих сторон кипела вода. На поверхности пены иногда показывались вещи, которые никто не должен находить в стирке: медальон без портрета, обрывок носка, черная пуговица с мундира, комок волос, серебряная сережка, театральный страз, кусок ногтя, записка, свернутая трубочкой.

Шалом с трудом протискивался сквозь узкое пространство. За последним рядом баков была дверь. Маленькая, почти незаметная, без таблички. Из щели под ней тянуло холодом.

Олеся прислушалась.

— Дальше.

Кеша устало посмотрел на дверь.

— Я уже ненавижу это слово.

Шалом толкнул дверь. За ней снова была лестница — деревянная, крутая, уходящая вниз почти сразу от порога.

Прачечная осталась за спиной. Такая же душная и суетливая, какой была до их прихода. Она уже возвращалась к смене. Кровь, блевотина, грим, детская каша, рубашки, маленькие вещи и радости. Все отстирать, высушить, погладить, зашить, перешить и отправить наверх.

За дверью действительно оказалась лестница. Деревянная, крутая и предательски мокрая. Шалом спускался, осторожно ставя ноги на ступени. После каменного пола и баков дерево под сапогами казалось подозрительно живым и мягким. Оно поскрипывало, похрюкивало, причавкивало и издавало прочие несвойственные приличной древесине звуки.

На следующей площадке висела табличка «Сортировочный центр».

Дверь была закрыта. Сверху в ней темнело узкое прямоугольное окошко. За стеклом горел тусклый желтый свет, который от обилия странной взвеси в воздухе казался грязным.

Шалом остановился вопреки тому, что все его тело, только что пережившее прачечную, считало любую дверь с административной табличкой личным оскорблением и предлагало пройти мимо, не вступая в новые порочные отношения с учреждением. Но Мышь уже поднялась на цыпочки и заглянула в окошко.

— Ну? — спросил Кеша шепотом.

— Не лезь, — сказала Мышь.

Разумеется, Кеша полез.

Шалом мягко подвинул Мышь, взял Кешу за воротник и без лишней жестокости вернул на место. Кеша обиженно сглотнул, но спорить не стал.

Шалом сам посмотрел в мутное стекло.

Сортировочный центр был сухим и пыльным, отчаянно хотелось сделать хотя бы глоток чистой воды. Там стояли ряды стеллажей, картонные коробки, эмалированные миски, канцелярские ящики, тележки и столы с зелеными лампами. Вещи из прачечной попадали сюда уже отсортированными, но явно недостаточно тщательно. Их повторно проверяли, раскладывали, подписывали, сверяли с карточками и отправляли дальше.

Сортировщики двигались тихо, не громче, чем страницы в их книгах учета. Сухие, бледные, длиннорукие, с суставчатыми пальцами и гладкими лысыми головами, на которых неловко кукожилась потрескавшаяся кожа.

Лица у них вроде бы были, но Шалом не сразу понял, куда именно они смотрят и где у них вообще перед.

Они могли стоять к двери спиной, если это вообще была спина, и при этом наблюдать за вошедшими. Могли брать бирку тонкими пальцами, и маленький черный зрачок в складке запястья следил за движением вещи внимательнее, чем оба глаза на лице. Если лицо там вообще было главным.

Глаз было слишком много, и сидели они в черепах без всякого уважения к человеческой анатомии. Ряд мелких стрекозьих глазков, сухих и многослойных, переливался под лампой на месте брови и, вероятно, требовался, чтобы не упускать мелочей вроде волос, ниток и обрывков бумаги. Козлиный, влажный, с горизонтальным зрачком торчал из-под воротника, чтобы видеть сбоку. Птичий, круглый и цепкий дергался то в одну, то в другую сторону у виска, чтобы выхватывать блеск ключей и монет. А в затылочной ямке, где у нормального человека обычно растут волосы, сидел вполне обычный, человеческий глаз для записок и имён, которые приходилось учитывать особенно осторожно: люди, к несчастью, вкладывали смысл даже в мусор.

Рыбьи глаза Шалом объяснить не мог. Он попытался. Честно попытался, хотя уже сама попытка казалась ему унизительной. Для мокрого? Для темного? Для того, что еще не отстиралось до конца и лежало в мисках, холодное, скользкое и непознаваемое? Но рыбьи глаза просто выпукло смотрели из гладкой лысой кожи, мутные, терпеливые и бессмысленные, и вся эта жалкая теория функциональности расползалась, как бумажная бирка в воде.

Оставалась, конечно, другая версия. Что никакой необходимости в этом не было. Что кто-то просто посмотрел на человека, на его аккуратную парную конструкцию, на лицо, затылок, руки, шею, и решил, что вышло как-то слишком хорошо.

Шалому эта версия не понравилась еще больше. Потому что она была глупой, пошлой, извращенной и, что особенно раздражало, совершенно в духе данного заведения.

За стеклом один из сортировщиков повернулся. Несколько глаз на его лысой голове закрылись, а несколько других открылись с противоположной стороны. Теперь он был обращен к двери. Или же он всегда был к ней повернут, но другой своей стороной. Разница, по-видимому, имела значение только для существ с нормальным устройством шеи.

Шалом медленно отвел взгляд и постарался аккуратно отступить от стекла.

— Туда нам не надо, к счастью, — сказала Олеся.

Она стояла чуть ниже по лестнице, держась рукой за перила. Белая кружевная перчатка отчетливо выделялась на темном дереве.

Из темноты ниже тянуло чем-то теплым, густым и жирным. В смеси запахов Шалом узнал что-то домашнее и настолько убедительное, что сразу ему не поверил.

Шалом не был голоден до того, что ему могли предложить в этом отеле. Организм, как выяснилось, имел по этому поводу свое предательское мнение. В животе пусто дернулось, и Шалом тут же разозлился на себя, на живот и на всех людей, которые когда-либо считали запах свежего хлеба чем-то хорошим.

Запах привел их к тяжелой, обитой темным железом двери с настолько жирным блеском вокруг ручки, что казалось, будто ни один из входящих не удосуживался хотя бы вытереть руки прежде, чем касаться ручки. На табличке значилось: «Кухня».

К неудовольствию Шалома лестница обрывалась на этом этаже.

За дверью ровно и низко гудело большое помещение. Кипело, шкворчало, стучали ножи, скребли половники и мочалки по котлам, кто-то катил скрипучую тележку, у которой каждые пару секунд дергало колесико. Оттуда пахло ужином, детством, праздником, больничной диетой, первым свиданием, поминками и еще десятком вещей, которые обычно не пахли одновременно.

— Не едим, — сказал он. — Не пьем. Не пробуем. Не нюхаем с выражением восторга или ужаса, Кеша.

— Да чего все время мне-то достается. Если бы не я, ты бы все еще вальсировал и сигары курил.

Шалом миролюбиво поднял руки.

— Твоя правда.

Признание далось ему легче, чем следовало. Срывать раздражение и тревожность на Кеше слишком вошло в привычку и получалось как-то само собой. Это была, конечно, не самая достойная черта характера. К счастью, достойных черт у Шалома было в избытке, так что общая картина почти не пострадала.

— Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Он снова посмотрел на дверную ручку, которая за прошедшие минуты не стала менее омерзительной. Темный металл жирно лоснился от чего-то, чему Шалом не хотел давать названия без крайней необходимости. Где-то под слоем свежего жира на ней застыл тонкий мутный налет.

Шалом посмотрел на Кешу. Потом снова на ручку. В голове родился план. Простой, изящный и почти полностью продиктованный санитарными соображениями.

— Подсобишь, — сказал Шалом.

Кеша насторожился.

— В чем подвох?

— Ни в чем. Не отвлекайся, потом отрефлексируешь. Открываешь дверь резко и сразу уходишь за меня. Понял?

— А ты?

— А я прикрою.

Это было правдой. Не всей, разумеется. Всю правду Шалом предпочел оставить при себе, потому что формулировка «я прикрою группу от возможной атаки, а себя — от необходимости трогать эту ручку» звучала недостаточно героически даже по его текущим, весьма просевшим стандартам.

Мышь посмотрела на него, не скрывая ухмылки.

— Благородно, — сказала она.

— Исключительно, — подтвердил Шалом.

— Я чувствую себя использованным, — сообщил Кеша, — но пока не понимаю, как именно.

Он вздохнул с видом человека, которого в очередной раз предали старшие товарищи, обещавшие любовь и покровительство. Потом осторожно взялся за ручку двумя пальцами.

Лицо у него исказилось, и Шалом понял, что не прогадал.

Кеша дернул ручку на себя. Дверь подалась не сразу, открылась нехотя, выпуская в лестничный пролет густую волну масляного жара и запахов.

Кеша отскочил назад, а Шалом шагнул вперед, закрывая его плечом.

Набрасываться на них ожидаемо никто не спешил.

Послышался тихий треск. Киса, не глядя, дернула край собственного платья, и в следующую секунду Кеша получил в руки светлый лоскут.

— Вытрись, страдалец. Неизвестно, куда ты этими руками еще сегодня полезешь.

Киса нервно хохотнула. Шутка вышла так себе, но вместе с ней наружу выплеснулась часть успевшего осесть напряжения.

Большое помещение кухни уходило вглубь и ветвилось под низким закопченным потолком. Плит для жарки и варки было столько, что воздух подрагивал от жара. Котлы кипели. Сковороды шипели. На длинных столах резали, месили, отбивали, фаршировали, процеживали и раскладывали по тарелкам. Медные трубы тянулись вдоль стен, уходили в потолок, спускались к плитам, исчезали где-то в глубине пола. Откуда-то сверху по желобам съезжали грязные тарелки и толпились у моек грязными кучами. С другой стороны, уже чистые и уставленные едой, они уезжали наверх на маленьких лифтах.

Повара работали молча. Людьми они были примерно в той же степени, в какой прачки были женщинами, а сортировщики — сотрудниками учетного отдела. Из нормального на них имелись колпаки, фартуки, рукава и завязки на спинах. Все остальное вызывало вопросы.

Поварам по местным обычаям, очевидно, полагалось иметь больше способов осязания, чем обычно.

Шалом пригляделся к ближайшему из них. Его маленький, аккуратный рот открывался на ладони и беззвучно пробовал соус с кончика пальца. У его соседа носы располагались вдоль шеи, как пуговицы, и по очереди втягивали запахи над кастрюлями. Третий, кажется, был из тех поваров, что поопытнее, стоял у разделочного стола и одновременно смотрел в четыре стороны: двумя глазами на нож, одним — в котел, еще одним — куда-то в даль.

Шалом очень старался не думать о том, сколько органов чувств можно добавить человеку, прежде чем он перестанет быть человеком. Получалось плохо. Невольно он вспоминал заветы предков, апологетов евгеники и очистительного огня.

— Дышать-то хоть можно? — тихо спросил Кеша.

— В идеале не стоит, — сказала Мышь, коротко улыбнувшись. Шалом только диву давался, как быстро опыт публичного оголения сделал ее более разговорчивой.

Кеша усердно тер пальцы лоскутом Кисиного платья, но липкая дрянь с дверной ручки намертво въелась в кожу.

— Спасибо, — соврал он Кисе. — Стало сильно лучше.

— Не за что, малыш, — Киса мягко потрепала Кешу по волосам, стараясь все же держаться подальше от его рук.

Олеся вошла последней и остановилась у двери. Чем хуже становились обстоятельства, тем меньше она позволяла себе выглядеть напуганной. И все же Шалом был уверен, что где-то внутри нее обрывки души отчаянно молили бросить всю эту дурную затею вместе с недалекими оперативниками.

— Нам туда, — сказала она, указывая в глубину, где за рядами конфорок и печей виднелась узкая служебная дверь.

Шалом только коротко кивнул. Разговоры, по его наблюдениям, вообще редко способствовали пониманию или как-то улучшали ситуацию.

Они пошли вдоль стены. Слева на столах собирали завтраки — белые тарелки, овсяная каша, яйцо всмятку, желтое масло с крошечной завитушкой в фарфоровой масленке, украшенной мелкими розочками. На карточках рядом значились номера комнат.

«Номер 214 — будить не раньше десяти».

«Детский блок — сегодня без сладкого, вчера перебор с непослушанием».

«Номер 327 — последняя трапеза, подготовить к переводу в прачечную».

Правее, на отдельном стеллаже, стояли банки вперемешку — аптечные пузырьки, что-то мутное вроде компота, темные напитки в узком бутылочном стекле. Этикетки писали явно второпях, кто в столбик, кто вкривь: аппетит, тихая радость, согласие столовое. На одной, покрупнее остальных и с датой — «желание остаться еще на день».

Шалом взял бутыль в руки, повертел. Внутри плескалась обычная на вид жидкость, только чуть гуще, чем должна быть вода. Он поставил бутыль на место, помедлил и все же подвинул ее вглубь полки, за ряд других. Потом вытер пальцы о край рукава и пообещал себе хорошую теплую ванну мирамистина, как только доберется домой.

У ближайшей плиты повар зачерпнул половником бульон, капнул туда из флакона что-то прозрачное и размешал. Маленький рот на его ладони приоткрылся, попробовал каплю и довольно облизнулся. Миска отправилась на поднос вместе с карточкой «Номер 112. От скуки».

Краем глаза Шалом успел заметить Кису, которая отбилась от группы и томно курсировала возле полки, сплошь уставленной склянками. Она не сводила с них глаз, а пальцы уже чуть подрагивали, готовые сжаться в кулаки.

Что-то подобное он видел в свою первую неделю в группе Грифа, когда он по юности и наивности все еще питал надежду навести там хоть какое-то подобие порядка.

Они ехали с мелкого, но неприятного дела. Гриф — за рулем, Киса — на пассажирском с яблоком, которое грызла со смачным причавкиванием, от которого у Шалома внутри что-то содрогалось. Огрызок она выбросила в окно не глядя, просто по привычке, и тот с гулким стуком впечатался прямо в лобовое стекло машины позади них.

Водитель, здоровенный детина на блестящем внедорожнике, закономерно воспринял это как личное оскорбление. Он поддал газу, поравнялся с ними на светофоре и заорал в открытое окно что-то про баб, которых пиздить надо.

Шалом уже потянулся к ремню, готовый выйти и заступиться за честь дамы.

— Сиди, — лениво бросил Гриф и потянулся за сигаретой.

— Он же ей…

— Вот именно, — Гриф хмыкнул и щелкнул зажигалкой. — Дай девочке душу отвести. Хорошо поработала, заслужила.

Шалом не успел даже как следует возмутиться такой вопиющей безответственностью старшего по званию. Киса, до того молча дожевывавшая яблоко, закинула в рот жвачку и вдруг оказалась снаружи.

Огромный кусок арматуры нашелся у нее в руках также стремительно, как кролик оказывается в руках умелого фокусника. Первый удар пришелся по лобовому стеклу внедорожника, второй — по фаре, третий — по капоту. Лупила она наотмашь, с оттяжкой и наслаждением.

Мужик, оглушенный и деморализованный, только и успел высунуться в окно, чтобы завизжать про полицию и страховку.

Киса оценивающе прищурилась на разинутый в крике рот мужика и плюнула жвачкой с точностью заправского ковбоя. Мужик захрипел, схватился за горло и обиженно засипел уже что-то нечленораздельное.

Шалом смотрел на это с нарастающим, почти праведным ужасом. Он открыл было рот, чтобы напомнить про закон, устав и элементарные нормы поведения при исполнении, но Гриф лишь похлопал его по плечу:

— Ты рот прикрыл бы, а то и тебе плюнет.

Шалом тогда всерьез решил, что это досадное исключение — дурная несдержанность, которую несложно скорректировать наставлениями. Годы спустя он признавал свою тогдашнюю убежденность одним из немногих примеров, когда ошибался настолько фундаментально.

Этот взгляд и характерное подрагивание пальцев он запомнил очень хорошо. У склянок была секунда-другая перед тем, как их существование оборвется со звоном и хрустом стекла.

— Нет, не стоит — сказал Шалом достаточно выразительно, чтобы Киса его услышала.

— Я ничего не сделала и даже не сказала!

— Я вижу, что ты собиралась. Не ври.

— Они этим кормят людей, — надулась Киса. — И мы просто пройдем мимо?

— Мы идем за Грифом, — сказал он.

— Очень удобная отмазка. Дело-то секундное. Давай я щас...

Шалом тяжело вздохнул. Он поймал взгляд Кисы и одной рукой крепко обхватил ее за плечи. Объятия с коллегами не входили в топ его любимых развлечений, но так оставалась хотя бы небольшая иллюзия контроля.

— Я бы тоже предпочел устроить здесь пожар. Но если начнем, они перекроют проход. Или позовут тех, кто умеет его перекрывать. Или просто накормят нас чем-нибудь, после чего мы с радостью останемся помогать на раздаче.

Киса молчала, пыхтела и нервно пожевывала губу. Шалом неотрывно смотрел ей в глаза, стараясь не моргать и не дышать лишний раз.

Мышь посмотрела на эту немую сцену и приготовилась помогать разбираться с последствиями. Кеша перестал тереть пальцы. Даже Олеся с любопытством повернула голову.

— Ладно. Потом, — выдохнула Киса.

Шалом коротко кивнул и отпустил ее плечи.

До служебной двери они дошли почти спокойно. По пути их все же попытались накормить. У самого прохода на столе сам собой сдвинулся поднос: чашка бульона, ломоть хлеба и салфетка, сложенная треугольником.

— Комплимент от заведения, — сказал рот на ладони ближайшего повара.

— Тронуты. Но, увы, брезгуем, — ответил Шалом.

Он обошел поднос, стараясь не смотреть на хлеб. В животе неприятно сводило от голода.

Мышь предусмотрительно отодвинула поднос подальше и дождалась, пока Кеша пройдет вперед.

Олеся открыла служебную дверь. За ней была очередная лестница и технический коридор, жаркий до головной боли.

На стене в конце коридора висела табличка: «Бойлерная. Посторонним вход воспрещен». Рядом темнело маленькое запотевшее окно. За мутным стеклом что-то гудело, шипело и двигалось в красноватом свете.

Кеша попытался заглянуть.

— Не надо, — сказала Олеся.

— А что там?

— То, благодаря чему наверху тепло и есть еда, — Олеся неприязненно поморщилась. Шалом никак не мог определиться, хотел бы он настолько же тонко чувствовать мир или все же крепкий сон был ему дороже.

За последним поворотом жар резко оборвался. Перед ними оказалась гостиничная дверь из темного лакированного дерева. С латунной ручкой, начищенной до блеска.

На ней висела долгожданная табличка: «Администрация». Ниже, маленькими буквами: «Прием по личным вопросам».

Шалом остановился. После прачечной, сортировочного центра, кухни и мутного окна бойлерной эта чистота должна была стать облегчением и отдушиной, но ему почему-то все еще не хотелось открывать дверь.

Олеся подошла ближе. Впервые за все время она выглядела почти испуганной.

— Там? — спросил Шалом.

Она кивнула.

За дверью было тихо, как ни прислушивайся — ни звука.

— Ну что, — сказал Шалом. Он попытался вспомнить, что Гриф обычно говорил в такие моменты, чтобы разрядить атмосферу. — Попросим книгу жалоб?

Дверь администрации легко поддалась и плавно открылась.

Внутри мягкий свет подчеркивал красоту темного тяжелого дерева, очерчивал зеленый абажур лампы и стойки с папками. За столом администратора никого не было.

Шалом уже шагнул вперед, но на полпути услышал короткий вскрик Мыши где-то у себя за спиной, и движение оборвалось. Ему потребовалась пара мгновений, чтобы понять, что именно ее напугало.

Перед стойкой, на коленях, в луже крови и слюны стоял кто-то крупный, изломанный, в разодранной рубашке. Мозг отказывался собирать увиденное в привычную фигуру начальника. Лицо было разбито. Челюсть, вытянутая и перекошенная, напоминала пасть с обрывками кожи и клочками меха. Зубы сомкнулись на шее черной мокрой твари.

Тварь дергалась, скребла когтями паркет и пыталась уползти под стойку. Кровь и слюна капали с подбородка Грифа на начищенный пол.

Кеша тихо сказал:

— Блядь.

Гриф поднял глаза.

— Ну наконец-то, сука, — прохрипел он, почти не разжимая пасти.

Из стен, из папки, из самой стойки раздался вежливый голос:

— Проходите. Прием уже начался.

Показать полностью 1

202

Отдел №0 - Кисловодск, Спуск, часть 1⁠⁠

[моё] Сверхъестественное CreepyStory Авторский рассказ Проза Ужасы Фэнтези Городское фэнтези Ищу рассказ Страшные истории Мат Длиннопост

3 месяца назад

Шест, закрученный неэстетичной загогулиной на ручках двери, держался хорошо. Кеша крутился вокруг него так и сяк, в бесплодных попытках разжать или хотя бы понять, как Шалом умудрился согнуть медь настолько оскорбительным для законов физики и здравого смысла образом.

— Ты как это сделал? — спросил он наконец.

Шалом посмотрел на него сверху вниз и слегка дернул плечом.

— Руками. Так же, как ты устроил балаган.

— Ты уже благодарил меня за спасение, — оживился Кеша. — Но можешь еще раз. Мне понравилось.

Он выглядел не лучше половой тряпки, которую долго и вдумчиво стирали, потом отжали, уронили в кладовке и оставили заваниваться до лучших времен. Но глаза горели почти гордо.

Киса уже пару раз видела у него такое лицо. Обычно сразу после того, как Кеша совершал что-нибудь катастрофически тупое, опасное и, к общему неудовольствию, полезное.

— Я всегда говорил, что меня недооценивают.

— Мы тебя просто не перехваливаем, — сказала Мышь. — Чтобы не зазнался.

Он хотел ответить что-то почти умное и наверняка очень ироничное, но вовремя посмотрел на нее и заткнулся.

Мышь сидела на стуле у стены, поджав ноги. Чужой пиджак висел на ней слишком широко и нескладно. Из-под него все еще поблескивали стразы. На шее осталась красная полоска от украшения, волосы были растрепаны, тушь чуть поплыла, а взгляд метался между злостью, стыдом и холодным бешенством, которое появлялось у нее, когда кому-то угрожала опасность.

— А ты телефон отдай, — глухо бросила Мышь в сторону Кисы.

— Потом.

— Киса.

— Мыша.

— Я тебе пальцы сломаю.

Эта перепалка тянулась уже минут десять и за это время успела пройти все стадии от яростных криков до мольбы и злобного шипения. Пререкались они тихо, почти одними губами, время от времени косясь на Шалома. Получить от него нагоняй за несерьезность, шум и общую моральную распущенность не хотелось даже Кисе.

Киса спрыгнула со столика, поправила светлое платье, которое уже успела испачкать, надорвать у подола и сделать чуть более своим. Рука сама потянулась к карману за электронкой, но кармана у платья не было. От этого стало особенно противно.

Кира Сергеевна не курила. Киса курила. И сейчас ей очень хотелось вернуть себе хотя бы эту маленькую вредную часть жизни.

— У кого сигареты? — спросила она.

Шалом молча бросил ей пачку, не оборачиваясь. Киса взяла, прикурила от спичек, оставленных на столике в серебряной плошке, и с первой же затяжкой почувствовала, как внутри становится чуть теплее. Сигареты не шли ни в какое сравнение с привычной сладостью дыма, но давали хоть какое-то ощущение жизни.

Она вспомнила про детей. Они сидели где-то там, за несколькими слоями отельной мерзости, с куклами, конем, барабаном и странной женщиной с ромашкой. Киса надеялась, что они забыли ее, как только потеряли из виду. Для их же блага.

«Всех, кого смогу» — слова поднялись кислотной отрыжкой невыполнимого обещания. Они зазубренной гнилой занозой сидели под ребрами, не давая вдохнуть полной грудью.

Киса молча затянулась, задержала дым до рези в легких. Грудь неприятно сжалась, в глазах на секунду стало мокро. Она улыбнулась, как улыбаются люди, у которых все просто заебись, медленно выдохнула и спрятала детей туда же, куда прятала все, что не имело решения. В дальний грязный угол памяти, рядом с чужими руками, детдомовскими коридорами и обещаниями, которые взрослые давали только затем, чтобы тут же забыть.

— Кажется, стихло, — сказал Шалом.

Он стоял у двери, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи. За створками больше не скреблись, не дергали ручки и не требовали немедленно освободить помещение. Только где-то далеко, за стенами, продолжал гудеть разгулом и пошлостью пансионат.

— Или притворяется, — добавил Кеша.

— Тем более пора.

Шалом посмотрел на покореженный шест, потом на Кешу, который все еще держался неподалеку с видом оскорбленного исследователя. Пауза получилась короткая, но достаточно выразительная, чтобы Кеша понял и заранее обиделся.

— Даже не начинай, — сказал он.

Шалом ничего не ответил. Просто взялся за медь обеими руками и медленно, почти без усилий, начал разгибать.

Делал он это с особым неприятным спокойствием, которое у части людей заменяет самодовольную улыбку. Спина ровная, плечи расслаблены, лицо скучающее. Киса даже почти услышала в этой тишине невысказанное «Выкуси!».

Шест жалобно скрипнул. Дверные ручки дернулись, дерево вокруг креплений хрустнуло. На секунду даже показалось, что медь послушно пойдет обратно, признает превосходство грубой силы над здравым смыслом и позволит Шалому выглядеть безупречно.

Шест лопнул с мерзким усталым хряском. Получилось не так красиво, как хотелось бы Шалому, но все еще вышло эффектно.

— Да ну нахуй, — выдохнул Кеша, — да как так-то!

— Руками, — напомнила Мышь.

Шалом улыбнулся уголками губ и легко толкнул створки двери, которыми оказался все тот же бальный зал. Только теперь он был пуст.

Не опустевший после праздника, когда на паркете остаются пятна, оброненные перчатки, недопитое шампанское и несколько бессмертных идиотов под столом. Зал успели привести в порядок. Слишком быстро и слишком тщательно. Стулья стояли ровными рядами, скатерти были свежими, паркет влажно блестел, а в воздухе вместо табака, духов и перегара висел чистый запах мыла и полироли.

В центре зала, под большой хрустальной люстрой, стоял высокий мужчина с гладко зачесанными седыми волосами и идеальной выправкой. На нем был темный костюм, белая рубашка, черная бабочка и небольшой золотой значок на лацкане. Что-то среднее между ключом, чашей и раскрытым глазом.

Он слегка поклонился.

— Господа. Дамы. Благодарю, что нашли возможность завершить частное мероприятие без дальнейшей эскалации.

Киса медленно выпустила дым.

— Ты кто такой?

Мужчина улыбнулся не шире, чем требовалось. Ровно настолько, чтобы не показать ни одного лишнего зуба.

— Старший распорядитель пансионата. В текущих обстоятельствах — полномочный представитель руководства по вопросам урегулирования ущерба, обеспечения безопасности гостей и восстановления штатной работы учреждения.

Кеша моргнул.

— Чего?

— Завхоз, — перевела Мышь.

— Управляющий, — поправил мужчина. Очень мягко. Но по лицу было видно: слово «завхоз» прошлось по его душе грязным сапогом.

Шалом вышел первым, держа в руке обломок шеста. Смотрелся он с ним пугающе естественно. Киса даже задумалась, а не взять ли его как-нибудь на районную стрелку.

— Где Гриф?

— Господин находится у руководства.

— Это мы уже слышали, — сказала Мышь.

— И нам не понравилось, — добавила Киса.

— Понимаю ваше беспокойство, — сказал управляющий. — Однако могу вас заверить, что с господином обращаются в соответствии с его статусом.

— С каким именно? — спросил Кеша. — В приличных кругах репутация у него так себе.

Управляющий перевел на него взгляд. Кеша сразу пожалел, что не сидит за чем-нибудь тяжелым, большим и желательно бронированным.

— Молодой человек, ваше участие в сегодняшних событиях уже зафиксировано, — сказал управляющий. — Поверьте, если в этом помещении кто-то и вызывает сомнения в допустимости дальнейшего пребывания, то это не ваш старший спутник.

— Обидно, — сказал Кеша. — Я старался быть незаметным.

— Вы были незаметны в той мере, в какой незаметна крыса в кондитерской.

Управляющий выдержал паузу. Такую паузу выдерживают люди, которые умеют дождаться момента, когда посетитель сам осознает свою неуместность.

— Пансионат, — сказал он наконец, — предпочитает не прибегать к принудительным мерам там, где возможно разумное соглашение. Именно поэтому руководство открыто к диалогу. Ваш спутник уже приглашен. Вам также предлагают проследовать вниз, где все недоразумения будут рассмотрены в надлежащем порядке.

— Вниз, — повторила Мышь.

Она сказала это тихо, но Киса заметила, как у нее напряглись пальцы. Лялечка наверняка предпочла бы наверх — к свету, аплодисментам, зеркалам и людям, которые смотрят. Мышь прекрасно понимала, что вниз в таких местах ходят не за цветами и овациями.

— Разумеется, — сказал управляющий. — Руководство находится на служебных уровнях. Так удобнее для контроля процессов.

— Процессы, — пробормотал Кеша. — Обожаю, когда в ебаном отеле с людоедскими замашками ссылаются на процессы.

— Язык, — машинально сказала Киса.

Он посмотрел на нее с обидой.

— Да вы издеваетесь.

— Нет, — сказала Киса и сама удивилась, насколько серьезно это прозвучало. — Просто привычка.

Управляющий повернул к ней голову.

— Дети действительно производят на некоторых гостей глубокое впечатление.

Киса очень медленно посмотрела на него.

— Повтори.

— Я бы вам не советовал повторять, если честно, — встрял Шалом.

Управляющий не отступил и не смутился. Только чуть опустил веки, делая вид, что признает эмоциональную сложность момента.

— Детский блок находится вне текущего маршрута. Если вы будете благоразумны, его функционирование не пострадает.

Кеша, который уже успел достаточно насмотреться на Киру Сергеевну, Кису и промежуточное состояние между ними, без лишнего шума отполз на полшага в сторону.

— Они не блок, — осипшим от злости голосом сказала Киса. — Они дети.

— Здесь все занимают положенные места, — ответил управляющий. — Так пансионат сохраняет гармонию.

Мышь поспешила вмешаться, пока не дошло до драки. Пиджак съехал с одного плеча, под ним сверкнули стразы. Она дернула ткань обратно и посмотрела на управляющего недобрым взглядом бывалого бюрократа. Усталость никуда не делась, стыд тоже, но поверх них легла привычная, сухая ярость, которая держала ее на ногах.

— Где Олеся?

В лице управляющего что-то изменилось, совсем немного. Если бы Киса не смотрела внимательно, пропустила бы. У управляющего дернулся левый уголок рта. Гладкое лицо на мгновение собрало складку брезгливой боли между бровей.

Киса прищурилась и осторожно потянулась туда, где под голосом и выправкой обычно пряталось настоящее.

Там все еще был человек. Испуганный, одурманенный, пережеванный почти до прозрачности. Он болел глухо и бессильно, как давно отрезанная рука, которая все еще зачем-то снится по ночам. В нем почти не было воли. Только мокрый комок ужаса, задавленный так глубоко, что даже кричать уже было нечем.

Сквозь него просачивались чьи-то чужие чувства. Что-то пролезло внутрь, забрав все самое вкусное и ценное. Оно тянулось через него насквозь, держало за горло изнутри, шевелило языком, растягивало губы в вежливую улыбку и смотрело его глазами.

От упоминания Олеси это чужое внутри него дернулось с такой злобной гадливостью, как от кости, застрявшей между зубов.

Киса невольно потянулась вниманием глубже.

— Сударыня, — сказал управляющий, зло сверкнув глазами — настоятельно прошу воздержаться от подобных попыток. Пансионат уважает личные границы гостей и ждет того же в ответ.

— Да неужели, — Киса фыркнула и сложила руки на груди.

— Уважает в пределах, предусмотренных правилами проживания. Госпожа, о которой вы спрашивали, — сказал он после крошечной паузы, — прибудет.

— Когда? — спросил Шалом.

— В ближайшее время.

— Она жива? — спросил Кеша.

Управляющий посмотрел на него почти с сожалением.

— Это зависит от того, что именно вы привыкли понимать под жизнью.

— Не умничай, — сказала Киса. — Тут уже есть кому.

Мышь сделала шаг вперед.

— Что вы с ней сделали?

— Мы? — управляющий позволил себе мягкое удивление. — Ничего, что можно было бы назвать успешным взаимодействием. Госпожа оказалась… затруднительна для размещения.

— То есть вы ее потеряли? — оживился Кеша.

— Нет.

— Вы ее выкинули?

— Нет.

— Она вас послала?

— Молодой человек, знайте меру. Ваше невежество почти болезненно.

Где-то далеко, за стенами, что-то скрипнуло на манер огромной старой челюсти, которая долго терпела, а потом все-таки решила сжаться.

Управляющий медленно вдохнул.

— Госпожа вот-вот прибудет, — повторил он. — Прошу вас сохранять спокойствие.

Киса переглянулась с Мышью. Шалом крепче перехватил шест. Кеша вытер нос рукавом и вдруг снова довольно улыбнулся.

— Кажется, — сказал он, — не я один тут все порчу.

На этот раз управляющий не ответил.

Он смотрел куда-то за их спины, в стену кабаре, где бархатные обои вдруг пошли мелкой, болезненной рябью. Золотые завитки поплыли, сморщились и начали расползаться.

Сначала Киса решила, что в глазах рябит от дыма или от выпитого шампанского.

Пансионат издал звук, похожий на что-то среднее между скрипом половицы и хрустом вывернутого сустава.

Управляющий закрыл глаза и коротко выдохнул. Совсем ненадолго, только для того, чтобы продемонстрировать мимолетное отвращение, с которым приличные люди переживают позор родственника на семейном торжестве.

— Прошу вас не реагировать резко, — сказал он.

Стена вспучилась, лепнина треснула и запачкала крошевом пол. Люстра звякнула всеми подвесками разом.

В разрыве сначала показались другие обои — бумажные, выцветшие, с мелкими голубыми цветочками. Потом край деревянной полки, кусок плинтуса, тусклая лампа под зеленым абажуром. Из стены медленно вылезала комната.

Паркет под ней вздыбился. Пара стульев сложилась с сухим треском. Запах мыла и полироли перебило пылью, сухими травами, холодным железом и чем-то пограничным, от чего у Кисы неприятно заныли зубы.

Управляющий отступил на шаг. Очень аккуратно, сохраняя достоинство. Но Киса все равно чувствовала, что его физически коробит от происходящего.

Комната вошла не полностью. Два угла, полстола, старое кресло, половина окна и полоска пола. За окном не было ни Кисловодска, ни гор, ни ночного неба. Там плескалась серая муть, в которой медленно проплывали длинные тени.

Олеся, сидевшая на куске кресла, выглядела усталой, но все еще достаточно целой и мобильной.

Она осмотрела зал. Кису, Мышь в чужом пиджаке, Шалома с обломком шеста, измазанного кровью, побелкой и грязью Кешу.

Потом посмотрела на управляющего.

— Вы, — сказала Олеся.

Управляющий поклонился чуть ниже, чем остальным.

— Госпожа. Рад видеть, что вы нашли способ присоединиться к общему обсуждению.

— Вы не рады.

— В текущих обстоятельствах радость была бы не вполне уместна.

Олеся бросила на него короткий злой взгляд, в котором не было ни капли любви или хотя бы уважения.

Мышь первой пришла в себя.

— Ты цела?

— Относительно.

— Это у нас сегодня популярный ответ, — пробормотал Кеша.

Олеся перевела на него взгляд.

— Ты сильно попортил им нервы. Молодец.

Кеша выпрямился.

— Я спас всех, между прочим.

— Я знаю, — сказала Олеся. — Поэтому смогла протиснуться.

Он расправил плечи еще сильнее.

— Слышали? Эксперт подтверждает.

— Эксперт также подтверждает, что ты шумел, — подмигнула ему Мышь.

Шалом коротко оглядел Олесю, рваные края комнаты и управляющего.

— Что произошло?

Олеся тяжело встала с кресла. За рваными краями комнаты что-то влажно шевельнулось. Пансионат попытался затянуть рану, но пространство Олеси зло и лениво дернулось в ответ, как кошка, которой наступили на хвост.

Управляющий едва заметно поморщился.

— Меня пытались выписать из отеля, — сказала Олеся.

Киса подняла брови.

— И?

— Я не согласилась, как видишь.

— Это несанкционированное нарушение внутренней структуры пансионата, повреждение имущества, самовольное занятие служебного пространства и отказ от размещения согласно предложенной категории, — управляющий не сводил с нее прожигающего взгляда.

— Меня хотели выбросить, как ненужный мусор, — сказала Олеся.

— Вас пытались вывести за пределы зоны воздействия в связи с невозможностью безопасной интеграции. Я уже объяснял вам, сударыня, что вы для нас элемент маргинальный и небезопасный для остальных гостей.

Олеся только зло махнула на него рукой. Все эти объяснения она неоднократно слышала за прошедшие пару дней.

— Госпожа, дальнейшее самовольное расширение занимаемой площади может привести к нежелательным последствиям.

Олеся устало посмотрела на него.

— Я уже не расширяю.

— Благодарю вас сердечно.

— Пока не расширяю.

Кеша прикрыл рот ладонью.

— Не ржи ты, — Мышь толкнула его в бок, не скрывая собственной улыбки.

Шалом опустил взгляд на рваный край комнаты, потом на Олесю.

— Гриф?

Олеся кивнула в сторону управляющего.

— Внизу.

— Живой?

Она помолчала.

У Кисы неприятно дернулось что-то в груди.

— Живой, — сказала Олеся наконец. — Но очень злой.

— Нормально, — сказал Кеша с облегчением. — Значит, точно живой.

— Но его держат крепко, — добавила Олеся. — И с ним говорят.

Мышцы Шалома перекатились под рубашкой, в движениях появилось напряженное оцепенение.

— Кто?

Олеся посмотрела на управляющего. Тот снова был почти безупречен, только вокруг глаз залегла тонкая серая усталость старого пса, которого постоянно дергают за поводок.

— То, что считает себя руководством.

Несколько секунд все молчали.

В этом молчании было слишком много неприятного. Гриф внизу. Гриф живой. Гриф злой. Гриф разговаривает с чем-то, что отель называет руководством. Обычно этого набора хватало, чтобы любой разумный человек взял перерыв, сел, подумал о вечном и оставил заявление на увольнение задним числом.

— Значит, идем вниз, — сказал Шалом.

Управляющий едва заметно оживился. Не радостно, конечно. Радость ему, судя по всему, выдавали только по праздникам и под расписку. Но в лице проступило облегчение ответственного сотрудника, который наконец дождался, когда неуправляемые посетители сами приблизились к нужному пункту маршрута.

— Именно это руководство и предлагает, — сказал он. — Проследовать на служебные уровни организованно, без дальнейшего нарушения структуры пансионата и причинения ущерба имуществу, гостям, персоналу, интерьеру, коммуникациям и общему эмоциональному фону учреждения.

Киса затянулась и выдохнула дым в сторону управляющего. Тот даже не поморщился, хотя Киса очень надеялась.

— А почему бы тебе нас сразу туда не отправить? — спросила она. — Вы же тут любите всякое: туда-сюда, зеркала, коридоры, уважаемые гости сами не заметили, как оказались жопой в приключениях.

— В обычных обстоятельствах подобный вариант был бы возможен, — ответил управляющий, аккуратно обходя возможные острые углы.

— А обстоятельства у нас, значит, необычные?

Во взгляде управляющего хорошо читалась невысказанная благодарность их дружному коллективу за все необычное в последнее время.

— В результате сегодняшних событий система внутреннего размещения временно дестабилизирована.

— Переведи с вашего птичьего, — шепнул Кеша Мыши.

— Мы все разъебали.

— Не все, — поправил управляющий.

Кеша даже немного расстроился.

— Не все?

— Разумеется, не все. Пансионат обладает значительным запасом устойчивости. Тем не менее, вашими стараниями отдельные контуры действительно повреждены.

Он говорил ровно и сухо, но Киса снова почувствовала под этим голосом животное раздражение. Человеческий остаток внутри управляющего старался не отсвечивать, забившись куда-то в самый дальний угол собственного черепа. А вот то, что сидело поверх, было недовольно.

— Ваш молодой спутник нарушил умиротворение верхних залов, — продолжил управляющий. — Госпожа Кира Сергеевна вышла из закрепленного сценария детского блока и произошло частичное нарушение удержания. Госпожа...

Он посмотрел на Мышь и на мгновение запнулся. Лялечка, видимо, все еще где-то числилась в документах.

Мышь запахнула пиджак плотнее.

— Даже не думай.

— Госпожа, ранее временно исполнявшая сценическую функцию, также пренебрегла назначенной ролью, — осторожно сказал управляющий, — Кроме того, другой ваш спутник нанес значительный ущерб помещению бального зала, кабаре, нескольким десяткам представителей обслуживающего персонала и четырем гостям.

Все это он произнес с усталой терпимостью и долей скуки. Повреждения были неприятны, но понятны. Их можно было посчитать, списать, заменить, отмыть, залатать и отправить на больничный.

С Олесей так не получалось. При одном взгляде на нее у управляющего чуть заметно потемнело лицо.

— И наконец, вы, госпожа, осуществили несанкционированный захват и частичное отчуждение помещения, ранее принадлежащего пансионату.

— Я его не отчуждала, — сказала Олеся.

— Вы отделили его от общей структуры и нарушили целостность нескольких этажей при перемещении.

Киса с удовольствием увидела, как управляющий коротко сжал губы.

— В совокупности, — сказал управляющий после паузы, — эти обстоятельства создают риск непредсказуемого результата при попытке быстрого перемещения.

— Насколько непредсказуемого? — спросила Мышь.

— Достаточно, чтобы не рекомендовать подобный способ передвижения.

— Конкретнее.

Управляющий посмотрел на нее. Мышь посмотрела в ответ тем самым взглядом, которым, вероятно, когда-то заставляла подрядчиков присылать закрывающие документы еще до конца отчетного периода.

Он сдался первым.

— Номера, гости, функции, обслуживающий персонал и части помещений сейчас частично смещены относительно утвержденной структуры. При резком перемещении возможны наложения.

— Наложения чего на что? — спросил Кеша.

Управляющий сделал паузу.

— Всего и на все.

Кеша открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл.

— То есть я могу оказаться, например, в стене?

— Это был бы один из сравнительно удачных вариантов, господин. Возможно тогда вы перестали бы столь хаотично перемещаться.

Мышь потерла переносицу.

— Что значит «функции»?

— Роли, обязанности, назначение, — устало выдохнул управляющий. — Временные и постоянные закрепления. Гость, персонал, артист, воспитатель, отдыхающий, обслуживающий элемент, служебная единица…

— Можешь не перечислять дальше, — сказала Мышь. — Мы поняли. Если прыгнем, нас может перемешать не только с комнатами, но и с тем, чем отель хотел нас сделать.

— Это весьма грубо с вашей стороны, учитывая, как счастливы вы были. Но в целом верно.

Шалом сделал шаг вперед.

— Хватит.

Киса почувствовала, как от этой короткой команды всем стало немного легче. Не потому, что Шалом решил проблему. А потому, что кто-то достаточно большой и злой поставил между Мышью и управляющим собственную тушу.

Олеся, все это время молча слушавшая, коснулась рваного края комнаты. Стена под ее пальцами дернулась. В глубине серой мути за окном что-то проплыло ближе и тут же ушло обратно.

— Он не врет, — сказала она.

— Жаль, — пробормотал Кеша. — Мне уже почти понравилась мысль, что он просто душнит.

— Душнит тоже, — Киса задумчиво скользила взглядом по собранной фигуре управляющего. — Но не врет.

Олеся посмотрела на нее, еле заметно улыбнулась и кивнула.

— Я могу попробовать протащить нас иначе.

Управляющий резко поднял голову.

— Категорически не рекомендую вам применять подобные методы.

— Тебя никто не спрашивал, — рявкнул на него Шалом.

— В данном случае мои рекомендации совпадают с вашими интересами, — сухо ответил управляющий. — Госпожа уже повредила значительную часть внутренней структуры. Новая попытка может вызвать более серьезную реакцию.

— Может, — согласилась Олеся.

— Пешком, значит? — Мышь обращалась к спине Шалома.

— Пешком, — подтвердил Шалом.

— В служебные уровни ведет лестница, — сказал управляющий. — Но поскольку маршрут не был предусмотрен для удобства гостей, на некоторых этажах вам понадобится пройти сквозь служебные помещения, чтобы спуститься ниже. Уверяю вас, что все абсолютно безопасно при условии соблюдения правил.

— Каких еще правил? — спросила Киса.

— Не расходиться. Не входить в помещения без приглашения. Не принимать пищу и напитки. Не вступать в личные соглашения с персоналом. Не отвечать на зов, если зовущий не находится в пределах видимости. Не трогать белье, ключи, карточки, документы, игрушки, посуду, флаконы, занавески, музыкальные инструменты и любые предметы, происхождение которых вам неизвестно.

Кеша слушал все внимательнее и мрачнел с каждым словом.

— То есть вообще ничего не трогать.

— Именно. Для вас это в целом рекомендация на все случаи жизни.

— А если оно трогает меня?

Управляющий благосклонно улыбнулся.

— В таком случае, — сказал он, — вам следует действовать по обстоятельствам.

Шалом слегка поднял обломок шеста.

— Умеем.

— Прошу следовать за мной, — сказал управляющий. — Служебная лестница открыта.

Он первым пошел к дверям, но у самой лестницы остановился.

— Дальше вы проследуете самостоятельно.

— Очкуешь? — осклабилась Киса.

— Мои полномочия распространяются на гостевые уровни, — управляющий цедил каждое слово через едва разомкнутые зубы. — Кроме того, после вашего визита здесь требуется восстановить порядок, успокоить гостей, пересчитать персонал, оценить ущерб и подготовить несколько крайне неприятных докладов.

— Насыщенный вечер, — сказал Кеша.

— Во многом благодаря вам, господин.

— Ладно. Иди, куда шел, завхоз, а мы там сами как-нибудь — сказала Киса и отодвинула его в сторону.

Управляющий чуть повернул голову.

— Управляющий.

— Не усугубляй.

Он поклонился ровно настолько, чтобы никто не мог обвинить его в отсутствии манер, и незаметно скрылся из их поля зрения.

Когда створки раскрылись, за ними была узкая лестница вниз. С каменными ступенями, влажными стенами и железными перилами, отполированными множеством рук.

Все как-то само собой снова стало похоже на группу. Потрепанную, грязную, частично раздетую, местами морально оскорбленную, но группу.

Шалом пошел первым. В руке у него оставался обломок шеста, который уже успел стать родным.

За ним спускалась Мышь. Кеша шел сразу за ней, напряженный и подозрительно аккуратный. На его лице читалась редкая для него внутренняя борьба: очень хотелось потрогать стены, но правила и опыт последних дней намекали, что лучше сегодня хотя бы раз не быть причиной нового пиздеца.

Олеся медленно шла последней. Перед тем как шагнуть в темноту проема, она плавно повела рукой.

Откушенная комнатушка дрогнула и сантиметр за сантиметром попятилась обратно в глубину отеля. Лампа под зеленым абажуром качнулась, кресло скрипнуло, рваные края пола нехотя отлипли от паркета.

Киса пару раз оглянулась.

— Ты как?

— Иду.

— Это я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Киса хотела ответить что-нибудь грубое, но передумала, решив, что раз человек идет и не падает, значит, пока живой. Что в ее картине мира в целом было показателем отменного здоровья и везения.

Лестница сделала поворот. Потом еще один.

Музыка сверху стала глуше. Где-то очень далеко передвигали что-то тяжелое. Иногда в стенах проходил ровный гул.

На первой площадке была дверь. Из-за нее тянуло духами, вином и немного пыльным ковролином. Кеша посмотрел на дверь, потом на Шалома, потом снова на дверь.

— Это туда?

— Нет, — сказала Олеся.

Шалом прошел мимо двери, даже не замедлившись. Дверь осталась закрытой, но за матовым стеклом кто-то остановился. Киса почувствовала внимательный взгляд. Кто-то по ту сторону следил и ждал их решения.

Олеся тихо сказала:

— Не задерживайся.

Дальше лестница то сужалась, то вдруг становилась шире. На стенах проступили желтые разводы. Где-то рядом хрипло бился в трубе воздух.

Кеша остановился на площадке.

— Вот это место я помню.

Шалом обернулся.

— Уверен?

— Нет, я по приколу решил сказать что-нибудь тревожное.

Площадка упиралась в стену. Дальше лестницы не было.

Дверь, ведущая на этаж, была тяжелая, крашенная белой масляной краской. Краска вздулась пузырями, местами облезла до темного дерева. В верхней половине было матовое стекло. За ним двигались монотонные тени.

Донесся плеск, потом тяжелый удар чего-то мягкого и мокрого, брошенного на камень. На двери висела табличка «Прачечная».

Кеша побледнел.

— Я был рядом. В простенке. Там шкафы с простынями, кладовка, какой-то проход.

Шалом взялся за ручку и потянул. В щель сразу ударил густой, мыльный пар с кислой примесью старого пота и вываренной ткани.

Шалом не вошел. Только приоткрыл шире.

За дверью этаж расползался в стороны белесыми влажными пролетами, веревками, трубами и рядами железных баков. В паре двигались фигуры. Согнутые спины, белые руки и мокрые передники. Всюду, насколько хватало взгляда, висело белье.

***

Показать полностью 1

116

Отдел №0 - карточки персонажей⁠⁠