Серия «Отдел №0»

Не было ни вспышки, ни крика. Просто секунду назад Гриф шагал вперед, а теперь — не шагал. Как-то так Киса и помнила один из главных ночных кошмаров последних лет.

— Гриф? — резко сказала Мышь.

— Охуенно, — сказал Кеша. — Просто отлично.

Киса подошла к ближайшему коридорному — мальчишке лет четырнадцати, в идеально застегнутой форме.

— Милый, — сказала она очень ласково. — У нас мужик пропал. В кожаном плаще. Красивый такой, но злой. Видел?

Мальчик улыбнулся.

— Господин приглашен к местному руководству.

Киса секунду смотрела на него молча.

— Это не ответ.

— Руководство уделит ему должное внимание.

— И это тоже не ответ, а хуйня из под коня.

Мальчик поклонился и начал медленно отходить от подступающей к нему Кисы.

— Господин просил вас отдыхать. Все за счет заведения.

Кеша даже поперхнулся воздухом.

— Он бы так не сказал.

— Он бы сказал «не трогайте ничего, пока я не вернусь», — поправила Мышь.

— Или «Кеша, отойди от стола», — добавила Киса.

— Это вообще всегда уместно, — сказал Шалом.

Они нашли еще одного служку. Потом женщину в синем платье у дверей карточной комнаты. Потом седого метрдотеля. Ответ менялся только интонацией.

«Господин у руководства».
«Господин распорядился отдыхать».

На очередном повторе Киса поймала себя на том, что начинает злиться на слово «господин». К Грифу оно подходило плохо.

Киса посмотрела на зал, на дорогущую люстру, на танцующих с бокалами в руках. Все было на месте. Только Грифа не было. И это страшно ее злило.

— Значит, ищем, — сказала она.

— Как? — спросил Кеша.

— Ногами, руками. Ртом, если придется.

Шалом ушел проверять лестницу, которая казалась ему особенно подозрительной. Мышь нырнула к служебному проходу за оркестром — маленькая, быстрая, почти незаметная. Леся осталась у зеркал, потому что там, по ее словам, было видно лучше. А Кеше доверили не теряться, что было, конечно, самым слабым пунктом плана.

Киса сначала держала всех в поле зрения. Потом на секунду отвлеклась. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы потеряться.

Какая-то дама задела ее локтем и рассыпалась извинениями. Коридорный пронес мимо поднос. У карточного стола кто-то громко выкрикнул ставку. Скрипка взяла особенно сладкую ноту, такую тягучую, что от нее на стало тепло под ребрами.

Киса обернулась обратно. Шалома не было. Мыши не было. Леся стояла у зеркала или это была другая бледная женщина у другого зеркала, потому что через миг и ее не стало видно за проходящей парой. Кеши ожидаемо не было нигде.

Киса осталась одна, и настроение у нее испортилось окончательно. Одиночество вообще было старым знакомым. Одним из тех, что ты надеешься никогда не встретить. А, если на улице случайно и сталкиваешь, то всеми силами делаешь вид, что вы не знакомы.

— Отлично, — сказала она. — Просто прекрасно, сука.

— Сударыня?

Голос был женский. Мягкий, округлый, с неприятной деланной заботой.

Перед ней стояла женщина лет сорока в светлом платье и белом переднике. Не горничная. Не дама. Что-то среднее. Волосы убраны, ключи на поясе, на груди маленькая брошь в виде ромашки.

От нее пахло мылом, молоком и чистым бельем.

Киса почти сразу вспомнила этот ненавистный запах из детства.

— Вам плохо? — спросила женщина.

— Мне всегда заебись!

Женщина улыбнулась.

— Дети ждут вас.

Киса моргнула.

— Какие еще дети?

— Ваши, — сказала женщина бесхитростно. — Они без вас не уснут.

Киса хотела рассмеяться. Очень хороший был бы смех — громкий, грубый, надменный. Но смех почему-то не вышел. Слово «ваши» попало в старое, плохо зажившее место, которое Киса обычно прятала за вызывающими вырезами и кружевным бельем.

Женщина чуть наклонила голову.

— Они расшалились после ужина. Малыши плачут, старшие спорят, кто первый будет слушать сказку. Вы же знаете, они без вас не заснут.

Киса не знала и одновременно знала слишком хорошо.

— Я занята, — начала Киса неуверенно, — у меня были дела… какие-то… кажется

— Конечно, — мягко согласилась женщина. — Но они все равно ждут.

Киса почувствовала, как внутри что-то устало расслабилось. Она все еще помнила, что ищет Грифа. Помнила зал. Помнила Лесю у зеркала, Мышь у прохода, Шалома на лестнице, Кешу, которого лучше бы держать на поводке.

Но рядом с этими воспоминаниями появилось другое. Маленькие кроватки. Теплая вода в тазике. Кто-то сонный, уткнувшийся носом в ее ладонь. Шепот: «а еще сказку». Чья-то пуговица, которую надо пришить утром. Чей-то синяк, который надо мазать, чтобы побыстрее прошел.

— Пять минут, — сказала Киса.

— Разумеется.

Киса пошла за ней, сама не понимая, почему. И уже через несколько шагов музыка стала тише. Свет — мягче. Запах вина сменился мылом, манной кашей и прогретыми утюгом простынями.

Всего пять минут. Уложит их спать и вернется.

Потом впереди кто-то тонко крикнул:

— Кира Сергевна идет!

И маленькие ноги затопали за дверью так радостно, что Киса на миг совсем забыла, как ее зовут.

— Кира Сергевна! — снова крикнули изнутри, уже несколько голосов разом.

Женщина с ромашкой улыбнулась ей через плечо.

— Видите? Совсем без вас распоясались.

— Вижу, — сказала Киса.

И почему-тое ей казалось, что и правда видела. Будто знала этих детей, их кроватки, кружки, сбитые коленки и чемпионов тайных драк подушками.

Она толкнула дверь.

На стенах были нарисованы зайцы, кораблики, какие-то веселые синие цветочки и солнце. На полу лежал ковер с вытертым узором из облаков. У окна стояли маленькие стулья. В углу — шкаф с книжками, деревянная лошадка, кубики, барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла с плешью.

Дети набились на ковер и вокруг него. Штук десять. Может, двенадцать или четырнадцать. Самый мелкий, круглолицый, сопливый и совершенно беззащитный, уже тянул к ней ладони, заранее уверенный, что его возьмут.

И Киса его взяла. Просто наклонилась, подхватила под мышки и усадила себе на бедро. Ребенок оказался теплым, тяжеленьким, пахнущим сном и молоком. Он сразу уткнулся носом ей в шею, как будто имел на это законное право.

— Ну вы и устроили, — сказала Киса.

Голос вышел не тем, что обычно. Мягче. Почти настоящим.

Дети притихли.

— Мы не устраивали, — сказал мальчик с конем. — Это Миша барабан порвал.

— Я не порвал! — тут же пискнул кто-то из-за стула. — Он сам был такой.

— Конечно, сам, — кивнула Киса. — Барабаны вообще известны тем, что внезапно рвутся. Оставь его, Миш. У него и так тяжелая судьба.

Несколько детей хихикнули. От этого хихиканья у нее внутри что-то болезненно и тревожно задребезжало, выталкивая на поверхность непрошеные слезы.

Женщина с ромашкой прошла к шкафу, достала толстую книгу в потертом переплете и протянула Кисе.

— Они сегодня просили про волка.

— Все дети просят про волка, — сказала Киса, беря книгу. — Потому что все сразу понимают, кто в сказке самый крутой.

— Волк злой, — возразила девочка с куклой.

— Волк голодный и сильный, — поправила Киса. — Это разные вещи, солнце.

Девочка нахмурилась, обдумывая. Киса почему-то сразу поняла, что спорить с ней будет часто. И что это хорошо и правильно, когда дети могут спорить со взрослыми.

Она села в кресло у окна. Кресло было старое, мягкое, продавленное ровно под нее. Малыш на руках устроился удобнее. Дети подтянулись ближе, кто на ковер, кто на маленькие стулья, кто прямо на пол у ее ног.

На первой странице буквы немного плыли и читать было тяжело, мысли постоянно путались. Но, чем больше Киса читала про смышленых поросят, тем легче ей становилось.

Какое-то другое имя, другой зал со скрипками и мужчина в кожаном плаще вдруг стали не то чтобы неважными, а просто очень далекими. Как сон после пробуждения. Ей кого-то надо было искать.

Малыш на руках зевнул, сжал пальцами край ее рукава.

— Кира Сегевна, читайте, — попросил он, проглатывая еще одну букву в дополнение к той, что теряли остальные дети.

Киса посмотрела на него. На спутанные волосы, влажные ресницы и тонкую царапину у виска.

— Сергеевна, — машинально поправила она. — Через «р». Безграмотность — это тоже, между прочим, путь к гибели.

Дети засмеялись уже смелее и все окончательно стало простым. Она вернулась на нужную страницу и начала читать.

Сначала просто читала. Потом стала менять голоса. Волк у нее вышел хриплый, простоватый и слегка прокуренный. Поросята — наглые, деловые, явно не без греха и с подозрительной тягой к строительству укреплений и оборонительных сооружений. Она читала им так, как ей самой бы хотелось услышать, а дети слушали так, как умеют только дети — словно от этой сказки зависело, наступит ли завтра утро.

Киса читала и чувствовала, как в ней по одному гаснут лишние мысли. Бальный зал. Скрипки. Зеркало. Гриф.

Гриф?

Слово царапнуло изнутри.

Она запнулась.

— А дальше? — сразу спросил мальчик с конем.

Киса моргнула.

— Дальше, — сказала она медленно, — волк понял, что соваться в чужой дом без приглашения — плохая идея.

— А если его пригласили? — спросила девочка с куклой.

— Тогда все в порядке, наверное, — сказала Киса и закрыла книгу пальцем, не теряя страницу. — Значит так. Сейчас самая-самая последняя-распоследняя сказка. Потом умываться и спать. Добро, ребятня?

— А вы не уйдете? — спросила девочка с куклой.

Киса хотела сказать что-нибудь умное и не наобещать лишнего. Но поискав слова, поняла, что у нее нет ни единой причины куда-то уходить.

— Не уйду.

В этот же момент где-то очень далеко, в другой жизни, кто-то грязный, злой и испуганный бежал по коридору, оставляя на стенах следы штукатурки и крови. Но Киса этого уже не слышала. Она снова открыла книгу и продолжила читать.

Дни после этого потянулись мягко и незаметно, как молочная пенка по внутренностям чашки. Сначала Киса еще пыталась вспоминать, зачем ей надо выйти из детской, кого она искала и почему вообще оказалась в светлом платье, которое прикрывало все самое интересное и не пахло сигаретами. Потом появились дела, хлопоты и понятная рутина.

Утром надо было поднять детей, проследить, чтобы Миша не вылил умывальную воду в ботинки мальчику с деревянным конем, чтобы Варя не спрятала под матрасом недоеденную булку «на черный день», а самый мелкий Тоша не ушел в коридор искать маму, которой здесь не было и быть не могло.

Потом завтрак, где каша размазывалась по щекам, рукавам и столу так щедро, что Киса невольно задумывалась, а дети ли это вообще или очень пьяные карлики.

После завтрака полагались игры, занятия и прогулка, где нужно было считать их по головам, чтобы ни один не отбился и не потерялся. Иногда Киса считала детей и получалось то десять, то двенадцать, то снова десять. Она пару раз начинала пересчитывать заново, но Тоша в очередной раз дергал ее за палец или Миша орал, что Петя дерется.

Когда детям по всем законам логики и ГОСТов полагалось быть абсолютно вымотанными, начинался тихий час. Тихим этот час никогда не был, потому что Миша шептал всем страшные истории, Варя поправляла кукле платье и вздыхала на манер женщины, пережившей минимум пару неудачных браков, а Тоша спал только, если держал Кису за палец.

Киса все это видела. И чем больше видела, тем меньше хотела уходить. Тем более дети чего-то боялись. Не так, чтобы орать по ночам и прятаться под кроватями, но достаточно чтобы это было заметно любому, кто смотрел заинтересованно.

Они имели обыкновение замолкать, когда в коридоре звякали ключи, не смотреть лишний раз на дверь, за которой мелькала женщина с ромашкой, и делать вид, что не слышат шагов после отбоя. Даже мелкий Тоша, который мог рыдать из-за криво намазанного масла на хлебе, в такие моменты только плотнее прижимался к Кисиной ноге и дышал через рот.

— Чего вы? — как-то спросила Киса, когда все разом стихли посреди ужина.

В коридоре тогда катили тележку с бельем, судя по запаху мыла и влажной ткани. Колесико поскрипывало на каждом обороте и иногда грюкало о стену.

— Ничего, — раздался тихий нестройный хор.

Тележка прокатилась дальше. Звук становился все тише и вскоре совсем исчез за поворотом. Только после этого Миша осторожно выдохнул и снова взял ложку.

— Просто не надо уходить, когда зовут, — сказал он в тарелку.

— Кто зовет?

— Не знаю, — быстро ответил он. — Никто.

Дети со слаженностью синхронистов переключились на другие важные детские темы и всячески бойкотировали вопросы про тележку. Киса сделала вид, что поверила и разговор действительно закончен.

Где-то за стенами детской по вечерам все еще гремел пансионат. Смех, музыка, каблуки, бокалы, скрипки, чужие голоса, набухшие весельем, алкоголем и глупостью. Иногда в коридорах проходили лакеи, горничные и прочий персонал. И все они говорили Кисе одно и то же:
«Как хорошо, что вы с детьми, Кира Сергеевна».
«Дети вас так любят, Кира Сергеевна».
«Без вас они совсем отбились от рук, Кира Сергеевна».

Кира Сергеевна. Не Киса. Старая кличка затаилась глубоко в памяти и казалась какой-то вульгарной и неуместной. Кира Сергеевна совсем не походила на Кису. У нее были чистые руки с короткими ногтями, уютные мягкие платья, под которые она надевала балетки или тапочки, спокойный голос и арсенал песен и сказок на самый притязательный детский вкус.

Больше всего дети любили про волка и требовали ее каждый вечер. Им никогда не наскучивало, потому что Киса каждый раз добавляла новых деталей. На какой-то из вечеров Киса как раз дошла до места, где волк стоял у домика и собирался сильно испортить поросятам вечер.

— И вот стоит, значит, серый под дверью, — читала она своим волчьим голосом. — Дышит, пыхтит, думает, как бы ему культурно войти без приглашения и не получить по лохматой морде кирпичом.

— В сказке не так, — строго сказала Варя.

— Так-так, — возразила Киса. — Тут текст новый.

Миша захихикал и тут же сделал вид, что кашляет. Петя посмотрел на дверь, потом на Кису, потом крепче сжал коня. Тоша на ее коленях уже почти спал, но упрямо держался за край рукава.

За дверью кто-то с размаху ударился в стену и грязно выругался. Потом ручка дернулась, дверь распахнулась, и в детскую ввалился худой, грязный парнишка с глазами на выкате.

Он захлопнул дверь за собой, прижался к ней спиной и несколько секунд просто дышал. Рубашка у него была разодрана у локтя, на щеке серела штукатурка, губа разбита, под ногтями чернела грязь, а в волосах застряло что-то похожее на пух из старого матраса. Из всего его вида следовало, что воспитательной беседой ему не отделаться.

После недолгих препирательств молодого человека все же удалось усадить в один ряд с другими детьми. В глазах Кисы он был немногим старше прочей ребятни, но намного бедовей.

За дверью что-то мягко заскреблось. Юноша подскочил, бросился к двери, закрыл ее на замок и для верности подпер несколькими детскими стульчиками. Конструкция выглядела откровенно нежизнеспособной, но кажется успокаивала его.

Киса поймала себя на том, что спокойствие стремительно покидает ее.

— Во-первых, здесь дети. Во-вторых, вы их пугаете. В-третьих, если вы еще раз подойдете к двери или будете трогать мебель, я вам руки оторву и скажу, что так было.

Тоша всхлипнул ей в шею и Киса привычным движением обняла его крепче.

— От двери отойдите, — сказала она.

— Что?

— Отойдите от двери. Детей пугаете почем зря. Я их как потом укладывать буду?

— Я пугаю? — он оглянулся на дверь, потом снова на нее. — Да тут весь этот сраный пансионат…

— Язык.

— Что?

— Я сказала: язык придержите. Тут дети.

Он провел ладонью по лицу, размазав грязь еще сильнее.

— Это я, — сказал он уже тише. — Кеша.

Имя неприятно шевельнулось где-то в глубине памяти. Кеша. Что-то молодое, шумное, вечно лезущее в неприятности.

Киса нахмурилась.

— Очень приятно, — сказала она после паузы. — Кира Сергеевна.

Он побледнел, всхлипнул и по его щекам покатились крупные крокодильи слезы. Кисе тут же захотелось посадить его на второе колено, прямо напротив Тоши.

— Пиздец, — выдохнул Кеша.

— Язык, — хором прошептали сразу несколько детей.

Киса с удовлетворением отметила значительный педагогический прогресс.

Кеша посмотрел на них, потом на нее, потом на женщину с ромашкой, которая появилась у шкафа или тихонько вышла из него, или просто всегда стояла там, дожидаясь нужного момента.

Женщина с ромашкой улыбнулась мягко и печально, как улыбаются уставшие, но терпеливые взрослые детям, которые устроили истерику в общественном месте.

— Гостю, кажется, нехорошо, Кира Сергеевна. Я провожу его к врачу.

— А ты, сука, вообще молчи, — взвизгнул Кеша, стараясь держать ее в поле зрения.

Дети ахнули.

Киса тоже почти ахнула — от возмущения и вдруг захватившей ее агрессии по отношению к этой женщине.

Она осторожно пересадила Тошу с колен на кресло, поднялась и встала между детьми, Кешей и женщиной с ромашкой. Петя за ее спиной крепче сжал коня. Варя закрыла кукле уши ладонями. Миша увлеченно ковырял заклеенный барабан, пока никто не видел.

— Никто никого никуда не проводит, — сказала Киса.

— Конечно, — сказала женщина, но тоже решила никуда не уходить. Просто на всякий случай. — Как скажете.

— Киса, — сказал юноша осторожно. — Вспоминай. Гриф пропал. Шалом в зале пляшет, Мышь где-то… я не знаю где. Леся тоже.

Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая половину слов, но Киса уже успела привыкнуть к нечленораздельной речи за прошедшие дни.

Гриф.

Шалом.

Мышь.

Леся.

Череда каких-то дурацких кличек и обрывков имен. Сначала они не складывались ни во что внятное. Просто стучали где-то внутри, как ложка о стенку пустого стакана. Потом вместе с ними начала возвращаться забытая в приятном мираже боль.

— Гриф, — повторила она тихо.

Кеша выдохнул, хрюкнул носом и затараторил с удвоенной силой.

— Да. Гриф. Кожанка. Портсигар. Дурацкий вид. Он бы тебя сейчас увидел и сказал что-нибудь тупое про кота.

— Про кота? — спросила она.

— Да откуда я знаю, — вспылил Кеша. — Вы там у костра миловались как два пенсионера. Я был занят важными оперативными наставлениями Вовке, не все расслышал.

Киса ясно увидела Вовку и Кешу, который старательно хорохорится и был почти убедителен. Грифа в кожаном плаще, который преет на майском солнце и все равно не снимает, потому что ему красиво. Мышь у костра. Шалома с ножом. Олесю в светлых перчатках.

Вместе с этими воспоминаниями на нее тряпичным ворохом вывалились и другие забытые картинки.

Запах старого подъезда. Водка. Чужая тяжелая рука на плече. Мамины волосы, прилипшие к раскрасневшейся щеке. Детдомовский коридор, в котором всегда кто-то плакал. Воспитательницы, которые делали вид, что ничего не слышат.

Общие душевые, чужие трусы на батарее, драки из-за колготок, яблок, помады и места у окна. Первая сигарета за сараем, после которой Кису мутило так, будто она сожрала пачку «Явы». Старшие девочки, которые учили краситься, воровать и материться. Младшие, которых Киса зачем-то все равно прикрывала, хотя это каждый раз выходило ей боком.

Учебка, ставшая для нее хорошим шансом не сесть и не сторчаться, как большая часть однокашников. Форму выдали не по размеру, ботинки натирали, волосы вечно мешались, а какой-то инструктор сказал, что такая соска у них долго не протянет и предложил свою помощь. Киса согласилась и уже мысленно завязала волосы потуже, а инструктор вдруг оказался нормальным мужиком и научил драться, как следует.

Потом Отдел, первые выезды, ранняя седина и неумелые попытки влиться в коллектив. Гриф. Их маленькая неблагополучная рабочая семья, где все курили, матерились и врали начальству.

Она обернулась к детям и сказала непривычным им голосом, от которого в Отделе даже взрослые мужики иногда начинали вести себя прилично:

— Так. Все сидят смирно. Никто не орет. Миша, если ты опять расковыряешь несчастный барабан, я тебя лично заверну в одеяло и положу в угол.

— Я не…

— Даже не начинай.

Киса повернулась к Кеше.

— Ты живой?

— Относительно.

Женщина с ромашкой сделала шаг вперед.

— Кира Сергеевна, детям нужен покой.

Киса недобро посмотрела на нее, подняла книгу, посмотрела на волка на странице, потом на дверь.

— Значит так, ребятня, — сказала она, не повышая голоса. — Сказку мы дочитаем потом. Ромашка за вами присмотрит и будет ласкова и вежлива.

— Вы уходите? — спросила Варя.

Киса больше всего на свете хотела сказать «нет», но где-то там были другие мальчики и девочки постарше, которым она должна была помочь.

Она присела перед Варей, поправила кукле платье и сказала:

— Да, но я попробую вернуться и увести вас на прогулку далеко-далеко.

Варя посмотрела на нее слишком взросло. Такой взгляд Киса часто видела в зеркале по юности.

— Всех?

— Всех, кого смогу.

***
Предыдущие рассказы серии:
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы
Отдел №0 - Чужие
Отдел №0 - Ахетатон, часть 1
Отдел №0 - Ахетатон, часть 2
Отдел №0 - Кисловодск, Кеша

Кеша придавленным тараканом прятался в отеле так, как не прятался даже в детстве от дедовского ремня. Он забился в узкое пространство между стенами, не предназначенное ни для жизни, ни для хранения. С одной стороны была прачечная, с другой — кладовка, а промеж них, за шкафом с простынями, хватило места для тощего испуганного мальчишки.

Колени уже затекли. В поясницу сводило тупой болью, и Кеша клялся никогда больше не потешаться над скрюченными стариками, если выползет из простенка живым. Грязь на штанах успела подсохнуть и ткань неприятно тянула на бедрах. Рукав рубашки был разодран у локтя, на запястье саднила длинная царапина, а под ногтями чернела штукатурная крошка, смешанная с чем-то липким и темным.

Кеша сидел на корточках, дышал ртом и старался не шевелиться, чтобы не создавать лишнего шума. Шорохов здесь и без него хватало. Где-то в глубине дома перекатывались трубы, поскрипывали доски, шуршало полотно занавесок и тихо, почти стыдливо, звенело стекло. Обычная жизнь старого пансионата, если очень хочется себя успокоить. Но Кеша уже не обманывался внешним очарованием этого места.

Он вытер ладонь о штанину. Пальцы дрожали от злости и усталости. Страх был где-то глубже, ближе к желудку. Там он жил последние пару дней и не утихал ни на минуту даже в короткие моменты тревожного полусна.

В коридоре, если верить памяти, должно было уже стать пусто. Ужин закончился и гости разошлись по номерам, чтобы подготовиться к ночной жизни. Музыка из зала стихла, даже местная прислуга, улыбчивая и тихая, перестала мелькать по углам. Отель должен был успокоиться ненадолго. Отправиться переваривать события дня. Но спокойствие у него было особое. Оно напоминало сытую собаку, которая лежит с закрытыми глазами, но в любую секунду может открыть глаза и заметить нарушителя.

Кеша замер и прислушался.

Тишина в коридоре чуть сдвинулась. Будто кто-то очень аккуратно повернул голову в его сторону.

Потом послышался голос.

— Сударь, — сказал кто-то с мягкой старомодной любезностью, от которой хотелось блевать, — вы заблудились.

Кеша прикрыл глаза.

Они начинали с одного и того же. Всегда с вежливости. С заботы. С приглашения.

Он промолчал.

Голос подождал. Потом повторил, уже ближе:

— Ваш номер готов. Вас ждут.

«Вас ждут» было хуже всего. В этих двух словах слышалось продолжение, на которое Кеша совершенно не рассчитывал.

Кеша осторожно выглянул через простыни из своего убежища. В прачечной было пусто.

Коридор на поверку тоже оказался безлюдным.

Теплый свет под матовыми плафонами. Густой ковер цвета спелого винограда с витиеватым узоров. Лепнина, которую недавно явно подкрашивали. Медные ручки на дверях.

Только в дальнем конце, у стены, висела новая латунная табличка.

Кеша прищурился и выругался себе под нос, когда понял, что на табличке было его имя.

Не просто «Кеша» или «Станислав», а полностью — с фамилией и отчеством. Так его называли только в двух случаях: когда собирались вручить пиздюлей или когда оформляли что-то очень неприятное и официальное.

Он выскочил из прачечной и резко метнулся в сторону своего номера. Кеша старался делать это быстро, чтобы не оставалось пространства подумать или струсить. Так обычно люди открывают письмо из налоговой или дверь в темную комнату, за которой что-то подозрительно шумит.

Кеша подошел к табличке, сорвал ее одним движением и тут же выронил. Металл был горячим. На пальцах остался липкий след, словно табличка успела дотронуться до него в ответ.

— Любезный, не пристало так обращаться с казенным имуществом — заметил голос почти ласково.

Кеша посмотрел в пустой коридор.

— Пошел ты нахуй, — ответил он срывающимся голосом.

Он развернулся и пошел в противоположную сторону, где, должен был быть служебный проход. Что угодно, только не нафталиновые номера с их кружевными салфетками и затхлым воздухом.

Коридор послушно принял его волю, мягко впитал звук шагов звук в ворс ковра и позволил пройти ровно до поворота.

За поворотом было то же самое.

Тот же свет. Тот же узор. Тот же медный отблеск. И еще одна аккуратная табличка на двери.

Под потолком тихо заиграла музыка. Отель оживился. Запахло духами, нагретым деревом, сладким вином, старой пудрой и еще чем-то неуместно знакомым.

Кеша медленно выдохнул.

— Ну конечно, — сказал он. — А хули мелочиться.

В дальнем конце коридора, там, где свет чуть плыл над ковром, на секунду мелькнули фигуры. Мужчина в темном сюртуке. Дама в светлой шляпке. Чьи-то белые перчатки. Чьи-то зубы, осклабленные в вежливой улыбке. И тут же — ничего. Пусто. Только воздух немного дрожал, как над костром.

Кеша посмотрел вниз.

Ковер под ботинками темнел. Сначала он подумал, что это тень. Потом понял: ворс влажный. Даже мокрый. И пахло от него не водой.

Сырым подвалом. Плесенью. Старым перегноем.

Даже здесь, на своем парадном верхнем этаже, отель не мог до конца скрыть все, что у него внутри.

Кеша сунул руку в карман, нащупал огрызок карандаша и присел. Быстро, нервно поставил на плинтусе метку. Просто чтобы проверить, останется ли здесь хоть что-то, что сделал он, а не это сраное место.

Выпрямился. Сделал три шага. Обернулся.

Плинтус был чистый, как будто никакой метки не было и самого Кеши тут тоже никогда не было.

— Хорошо, — сказал Кеша. — Хочешь играть — давай играть.

Он подошел к двери, где красовалась табличка с его именем, и взялся за ручку.

За дверью оказалась лестница вниз.

Из проема тянуло влажной темнотой, гнилью, каменной сыростью и чем-то старым, очень старым, что не жило наверху и не должно было иметь права на голос.

Голос, впрочем, у этого чего-то был.

— Кша…— позвали снизу. — …ы …де, …лять?

Гриф.

То есть, конечно, не он. Но голос — его. Интонация — его. Даром, что отель так и не смог сделать его речь хоть сколько-то четкой. Как воды в рот набрал.

Кеша замер на первой ступеньке.

Рука сама сжалась в кулак.

— Сука, — повторил он уже почти шепотом. — По больному бьешь.

Он знал, что вниз идти нельзя. Знал. Для этого даже большого ума не требовалось. Но стоять наверху, пока отель перебирает голоса в его памяти было еще хуже.

Кеша спустился на ступеньку ниже.

Потом еще на одну.

Доски под ногами не скрипнули. Камень по стенам был мокрый, местами скользкий. В темноте снизу что-то чуть слышно шевельнулось. Запах стал гуще, телеснее. Теперь в нем ясно проступали тухлое белье, плесень, кислая известка и сладковатый железистый душок, витающий в помещении, где много больных и немощных

Снизу снова донеслось:

— …еша, …лять! ...ди сюда!

Кеша остановился и впервые за два дня до него дошло, что он остался один и никто на помощь ему не придет.

Не один в комнате. Не один пошел посмотреть на сто метров вперед. По-настоящему один, внутри места, которое запудрило мозги все, кто мог бы ему помочь. Группа где-то наверху. В своем красивом курортном пиздеце. Пьет местную воду, вальсирует в парчовых нарядах и беспамятно утопает в веселье.

А он торчит в брюхе отеля. Грязный, злой и никому не нужный, кроме этого проклятого места.

Ему захотелось обратно так сильно, что в горле свело от подступающих слез.

И именно в этот момент что-то мягко коснулось его щиколотки.

Кеша шарахнулся назад, впечатался плечом в стену и едва не полетел вниз. Сердце ударило где-то в горле. Он пнул темноту ботинком.

Под ногой что-то хрустнуло.

Он выругался теперь уже в полный голос. Мат эхом расползся по лестнице, ударился о стены и вернулся каким-то чужим, тонким, почти женским голосом.

Кеша на секунду прикрыл лицо рукой.

Потом очень медленно выпрямился и полез обратно наверх. Он хотел бы себе сказать, что это тактическое отступление, но так заливисто врать он еще не научится.

Кеша попросту не был приспособлен один кидаться в неизвестность и зубами рвать все, что встанет на пути. У него даже зубы для этого были какие-то неубедительные. Один он годился разве что на то, чтобы влезть куда не надо, не сдохнуть чудом и испортить жизнь всем вокруг. Впрочем, иногда именно это и было полезно.

Чего-чего, а неудачи вокруг себя он мог посеять достаточно, чтобы этой твари жизнь медом не показалась. По крайней мере — это был весь его план.

Наверху было светло, тепло и все так же идеально.

У двери выхода его уже ждали.

Мальчик лет двенадцати в форме коридорного. Чистый, причесанный, с вежливой и немного усталой улыбкой.

— Сударь, — сказал мальчик, глядя мимо него. — Господа уже спрашивали, где вы.

Кеша посмотрел на него.

Потом — на его ботинки,  брюки, жилеточку служащего. У мальчика была одна пуговица не в тот ряд. И ногти на руках обкусаны до мяса. Это было первое живое, что Кеша увидел в этом месте за последние полчаса.

— Ты тоже заблудился? — спросил он.

Мальчик дергано моргнул. Потом снова натянул на лицо кривую улыбку.
— Прошу вас следовать за мной.

Кеша усмехнулся. Плюнул бы, если бы рот не пересох.

Мальчик развернулся и пошел вперед с прыгучей легкостью, выученной годами болезненных уроков и существования в чужом удобстве вместо собственного. На тонкой шее под жестким воротничком поблескивала полоска пота. Ботинки были начищены до блеска, но у пяток кожа стерлась почти до мяса и пропитала белые носочки кровью. Шагал он ровно, не хромая. Видимо, боль тоже вошла в привычку.

Коридор скоро вывел их к широкой парадной лестнице, которой Кеша до этого не видел. Ступени были отполированы до гладкости тысячами подошв. Перила пахли лаком, дорогими духами, горячими ладонями и тем сладковатым потом, оставшимся после танцев и слишком долгих прикосновений. По стенам шли завитки позолоты, в нишах стояли фарфоровые вазы с цветами — вроде бы живыми, но запах от них шел тяжелый и бутафорный.

Сверху доносилась музыка и гвалт жизни, доведенной до такой густоты, что ей впору было стекать по стенам. Скрипка, смех, хлопки карт по сукну, звон бокалов, чей-то сиплый восторг, чей-то сдавленный вскрик, быстро заглушенный общим весельем. Все это сливалось в одну большую жирную волну, которая накатывала и обещала сразу и радость, и забытье, и блуд, и легкость, и чужие руки поверх собственных плеч, и даже чужую жизнь, если своя уже поднадоела.

На верхней площадке стало жарче. Воздух налился вином, табаком, духами, пудрой и терпким запахом человеческого желания. Мальчик распахнул двустворчатую дверь, и шум, свет и запахи разом ударили Кеше в лицо.

Зал был огромный. Под потолком вились пары. Женские юбки, оголяя щиколотки, летели вокруг ног белой, алой, золотистой пеной. Мундиры, жилеты, черные фраки, перчатки, медали, напомаженные усы, драгоценности, веера, блестящие от пота виски, смех, от которого хотелось то ли присоединиться, то ли немедленно выйти на воздух. И всюду — лица. Слишком довольные, слишком расслабленные и слишком пьяные от здешней красивой жизни.

Тут были не только танцующие. У проемов за тяжелыми шторами шла своя, более деловая и менее стыдливая жизнь. За карточными столами проигрывали деньги, украшения и, кажется, последние остатки собственного достоинства. На низких диванчиках смеялись дамы с напудренными лицами и мужчины с мягкими руками, чьи взгляды были такими же липкими, как наливка в бокалах.

В углах, куда свет попадал совсем скупо сидели теснее, дышали громче, гладили медленнее. Женщина с тяжелой грудью и звонким смехом лениво водила пальцем по краю чужого бокала. Юноша в белых перчатках, накрашенный не хуже столичной актрисы, терпеливо слушал пошлость, наклонив голову так, чтобы серьга красиво блестела в свете люстры. Старый господин с перстнем на отечном пальце, не стесняясь, приценивался сразу к двум юным барышням и одному кудрявому офицеру.

Кеша стоял на пороге, не двигаясь, и чувствовал, как отель с удовольствием показывает ему преддверие своих лучших комнат и удовольствий.

— Ну и блядки, — пробормотал он себе под нос.

— Благодарю, сударь, — тут же отозвался мальчик, будто это был комплимент заведению.

Кеша хотел уже съязвить, но краем глаза увидел Шалома.

Шалом двигался по залу медленно, ровно и безукоризненно, положив огромную ладонь на тонкую талию высокой брюнетки в жемчужном платье. Рядом с ними кружилась вторая дама — рыжеватая, с пышной грудью и мягким, бессмысленно счастливым лицом. И Шалом вел их обеих так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Поворот, второй, короткий поклон, едва заметный нажим ладони, от которого женщины расцветали, как цветы под внимательным взглядом умелого садовника.

Кеша почувствовал, как внутри поднимается что-то кислое.

Он уже пытался достучаться до него.

Несколько часов назад он увидел Шалома в курительной гостиной. Тот сидел среди седых господ и трех разморенных от шампанского дам, пил из маленькой рюмки что-то прозрачное, кивал в нужных местах и выглядел беспрекословно уместно среди тяжелой мебели, ковров и густого табачного дыма. Кеша тогда подошел, схватил его за рукав и тихо, но с такой злостью, что зубы сводило, сказал:

— Шалом. Хватит. Пошли. Это хуйня какая-то.

Шалом повернул голову, посмотрел на него спокойно и даже с легким удивлением.

— Молодой человек, — сказал он чужим, вязким голосом, — не мешайте.

И снял Кешину руку со своего рукава так аккуратно, что было еще обиднее, чем если бы просто въебал или брезгливо отбросил по обыкновению.

Теперь он скользил по паркету в вальсе, и дамы при нем выглядели совершенно счастливыми. Кеша успел даже поймать взгляд одной из них — пустоватый, пьяный и влюбленный.

— Шалом! — рявкнул он через зал.

Музыка не сбилась. Никто не обернулся. Даже Шалом не вздрогнул. Только брюнетка у него под рукой засмеялась чуть громче.

Кеша шагнул было вперед, но мальчик ловко, без грубости, встал чуть боком, преграждая дорогу.

— Прошу вас, сударь, не сейчас, — сказал он вполголоса. — Господин занят.

— Он не господин, — сквозь зубы сказал Кеша. — Он долбоеб.

Вокруг Шалома продолжала крутиться человеческая карусель. Мимо пронесся офицер с уже поплывшим взглядом, у карточного стола кто-то хрипло заорал, что его обсчитали, за колонной женщина в золотистом платье вполсилы оттолкнула от себя слишком настойчивого кавалера и тут же прижалась к нему обратно, уже смеясь. Где-то в верхней галерее зааплодировали, кто-то уронил бокал, и звон стекла утонул в общем гуле, как мелкая рыба в бурной реке.

И все эти люди не были частью отеля в том смысле, в каком были частью отеля ковры, лестницы или эта мерзкая вежливость. Они были такими же гостями. Такими же одураченными идиотами.

От этого становилось только хуже. Если бы зал был набит покорными куклами, Кеша бы не злился. Кукол не жалко. Но эти были живые. И именно живость делала их такими беспомощными.

— Они ведь сами думают, что им хорошо, — вырвалось у него.

— В основном, да, сударь, — тихо ответил мальчик. — Вы правы, как и всегда.

Кеша посмотрел на него внимательнее.

Мальчик стоял ровно, как и положено обслуге. Только пальцы у него были сцеплены слишком сильно, до белых костяшек. И под выученной улыбкой уже начинало проступать испуганное мальчишеское лицо.

Музыка сменилась. Танец потек медленнее, тягуче, почти липко. Пары перестроились, зашуршали юбки, задвигались плечи, чужие руки легли куда-то ниже, чем полагалось приличному обществу. У карточных столов прибавилось шума. В одной из боковых комнат уже откровенно стонали.

Кеша вдруг очень ясно понял, что если задержится здесь еще хоть на пять минут, рискует угодить в слишком большое количество неловких ситуаций. Значит, пришло время создавать их самому.

— Иди, займись чем-нибудь — сказал он мальчику. — Пока я тут кого-нибудь не убил у тебя на глазах.

— Это тоже здесь случается, — спокойно ответил тот.

Мальчик откланялся, а Кеша бросился наводить суету сквозь музыку, духоту, шелк, табачный дым, блеск стекла и людское забытье.

План у него был надежный, как у всякого нормального долбоеба: влезть в самую середину, все испортить и надеяться, что дальше оно как-нибудь само образуется. На большее его никогда особенно не хватало. С тонкой работой, дипломатией и прочими взрослыми вещами у них в группе вообще был дефицит. Зато мелкие пакости и общая способность оказываться в эпицентре чужого невезения у Кеши получались почти профессионально.

Он первым делом снял с подноса у проходящего лакея сразу два бокала. Один осушил в три глотка, даже не поняв, что пьет, — сладкое, холодное, с пузырьками и каким-то душным цветочным послевкусием. Второй держал в руке, пока протискивался между танцующими, и в конце концов вылил половину прямо на белоснежный рукав молодого офицера.

Вышло красиво. Синяя лента через грудь, золотые пуговицы, розовая физиономия, тонкие усы и мокрое пятно, расползающееся по локтю.

— Ах ты... — начал офицер, разворачиваясь.

— Простите великодушно, — сказал Кеша с такой искренностью, что самому захотелось себе дать в рожу. — Пол тут какой-то скользкий.

Офицер уже набирал в грудь воздух для правильного мужского скандала, когда под ним с мерзким хрустом подломилась ножка стула. Он дернулся, взмахнул рукой, зацепил соседний столик, и тот осыпал его фейверком салата, тарелкой с виноградом и свечой в серебряном подсвечнике.

Свеча упала на скатерть, и та зашлась пляшущими оранжевыми огоньками.

Завизжала дама в зеленом. Захохотал кто-то в углу. Лакеи бросились тушить. Офицер, потеряв остатки достоинства, сыпал ругательствами, пытаясь одновременно встать, отряхнуться и не наступить в лужу вина.

Кеша уже шел дальше. Он на ходу вспоминал сбивчивые объяснения Олеси.

— Это не в теле, — говорила она. — Тело тебе не поможет. И мозги тоже. Не там ищи.

— А где? — огрызнулся Кеша. — В жопе, что ли?

— Почти, — равнодушно ответила Олеся. — Рядом. Как будто у тебя есть еще одна мышца. Где-то между мыслями, эмоциями и ощущениями.

Он тогда ни черта не понял.

Теперь, посреди музыки, кислого шампанского и людского веселья, до него наконец дошло.

Кеша не стал шевелиться. Только чуть подобрался изнутри, как перед ударом. Не живот. Не плечи. Не пальцы. Не что-то, что он мог бы описать. Что-то одновременно очень осязаемое и совершенно несуществующее.

Сначала ничего не произошло.

Потом у ближайшей люстры разом погасли две лампы, а бокал в руке у лакея треснул вдоль ножки без всякой причины.

Скрипач взвизгнул не той нотой и неожиданно для себя очень неприлично выругался.

У полной дамы в вишневом платье с хрустом лопнул корсаж, и она обеими руками схватилась за сползающую к пупку грудь.

Кеша медленно открыл глаза. Он ощутил детскую радость совершенного озорства. Такую, от которой хочется немедленно сделать еще большую пакость.

На ходу он поймал взгляд Шалома. Тот как раз разворачивал очередную даму, и на секунду в нем что-то дрогнуло. Раздражение и отвращение прошедшее рябью по расслабленному лицу, было родным и знакомым. Не проснулся, но уже не спал так сладко.

— Давай, шкаф, — пробормотал Кеша себе под нос. — Одупляйся уже.

Он прошел к карточным столам. Монеты, фишки, перстни, запонки, какие-то записки, часы на цепочке и дамская брошка лежали на столе вперемешку с картами и дурно пахнущей жадностью.

— Подвиньтесь, — сказал Кеша, впихиваясь между стариком с красными веками и каким-то усатым господином, который пах дорогим одеколоном. — Мне тоже интересно, как тут люди себе жизнь калечат.

Никто его, конечно, не приглашал, но возражать впрямую тоже не стали. За столом все были слишком заняты собственным высокомерием, чтобы всерьез обращать внимание на окружающих.

Кеша без спроса взял с сукна колоду и перетасовал. Гладкие с виду карты в пальцах цеплялись друг за друга. Несколько штук склеились краями, одна из середины порвалась, оставив у него на пальцах белесый влажный след.

— У вас карты мокрые, — заметил он. — Это у вас тут так принято или кто-то из господ от азарта вспотел сильнее нужного?

Усатый господин нахмурился, забрал у него колоду и тоже потрогал. На чистом белом пальце осталась серая, чуть липкая полоска.

Старик с красными веками поднес карту к носу, сморщился и отдернул руку.

— Чем это от них... — начал он, но договорить не успел.

Потому что в этот момент под зеленым сукном что-то тихо чавкнуло.

Дама по соседству прижала пальцы к губам. Усатый господин вскочил слишком резко и тут же наступил на собственную штанину, накренился вбок и повалился куда-то под стол.

Кеша не выдержал и заржал. Громко, от души.

Смех оказался заразным. Кто-то за ближайшими столами тоже хрюкнул. Потом еще один. Секунды хватило, чтобы благородная карточная тишина пошла трещинами.

— Что это за блядство?! — заорал усатый господин.

Вот это было уже по-человечески. Без приторной сладости и радости.

Кеша почувствовал, что ему даже дышать стало легче.

Он не стал дожидаться, пока его назначат виноватым и попытаются поймать. Он нырнул обратно в зал, в самый эпицентр танца. Скрипка тянула что-то тягучее и медленное. Пары перестраивались, юбки шелестели, кто-то уже изрядно перепутал вальс с прелюдией к тому, чем обычно занимаются за закрытыми дверями.

Кеша подхватил с подноса виноградину и сунул в рот. Кожица лопнула, и язык тут же обожгло кислой горечью. Какая-то подгнившая дрянь, густо посыпанная сахаром.

Он выплюнул это прямо в кашпо с пальмой и увидел, как по соседству у музыканта на скрипке лопнула струна.

Высокая дама в сиреневом промахнулась мимо такта, ее кавалер наступил ей на ногу, она вскрикнула, качнулась и повисла на чужом плече. Каблук у нее подломился, юбка задралась выше приличного, и под дорогим шелком мелькнула щиколотка, синяя, распухшая, с мокнущей язвой у косточки. Она поморщилась, но быстро вернулась к прежнему кокетству.

Он двинулся к оркестру. По дороге игриво подтолкнул плечом поднос с рюмками. Лакей, худой как жердь, мастерски попытался спасти положение, но именно в этот момент с галереи сверху кто-то уронил пепельницу. Она грохнулась рядом, лакей дернулся, поднос качнулся — и три десятка рюмок разом полетел в толпу.

Стекло. Визг. Хохот. Ругань.

Чья-то кровь на скатерти. Немного. Совсем чуть-чуть. Но кровь здесь, среди атласных перчаток, сразу выделялась слишком ярко.

Оркестранты попытались начать новую мелодию. Второй скрипач занес смычок. Флейтист облизнул губы. Пианистка в кружевных митенках села прямее.

Кеша подошел к роялю, облокотился на него и посмотрел на клавиши. Белые были желтоватыми от времени. На одной черной тянулась тонкая нитка пыли. А между молоточками, если заглянуть сбоку, влажно темнело что-то волокнистое.

Пианистка подняла на него глаза. Глаза были прекрасные. И совершенно мертвые от усталости.

— Сударь, не мешайте работать, прошу вас — сказала она.

— Так я и не мешаю. Я восхищаюсь.

Он нажал клавишу и вместо звука рояль издал звучную отрыжку.

В зале пошел ропот. То самое драгоценное, нужное раздражение, из которого потом вырастает паника. Люди начали вертеть головами. Замечать чужую испачканную штанину. Запах, который минуту назад казался просто тяжеловатым. Лакея с порезанной ладонью.

Праздник на секунду перестал быть всеобъемлющим.

Кеша почувствовал, как у него начинают трястись руки от очень знакомого, почти веселого бешенства. Он крутанулся на месте, оглядел зал и увидел на сервировочном столе под серебряным колпаком целую башню пирожных. Белый крем, ягоды, сахарная пудра — такая красота, что даже обидно.

Кеша подошел, поднял колпак и с наслаждением увидел, как из-под нижнего ряда медленно выползает жирная серая мокрица.

Потом вторая.

Потом третья.

Рядом уже стояла дама в персиковом, тянулась за десертом. Кеша молча отступил вбок.

Она взяла одно. Надкусила. Замерла.

Губы ее дрогнули. Лицо пошло скривилось — недоумение, ужас, попытка сохранить приличие.

Ее вывернуло прямо в серебряную вазу с фруктами.

Кто-то заорал, что даме дурно. Кто-то потребовал воды. Кто-то начал пятиться от стола, как будто тошнота была заразной.

Шалом остановился.

Прямо посреди танца. Обе его дамы по инерции сделали еще по шагу, а он нет. Просто замер и медленно повернул голову туда, где у десертного стола уже собиралась суета.

Его лицо стало неприятно внимательным.

Кеша поймал этот взгляд и понял, что не ошибся. Еще немного, и шкаф начнет думать.

Он поднял ближайший бокал, отсалютовал Шалому через весь зал и залпом выпил. В бокале оказалось кислое шампанское с привкусом дохлых мух.

— Вот теперь, — пробормотал Кеша, вытирая рот тыльной стороной ладони, — можно и дальше.

Он еще не знал, чем именно добьет этот вечер, когда пол под ногами мягко качнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что отель больше не хотел его присутствия в зале.

Ковер у Кеши под ботинками вспух бугром. Он едва удержал равновесие, врезался плечом в колонну и услышал, как вокруг сразу несколько дверей распахнулись сами по себе.

Из темных проемов повеяло кисловатым запахом, который он чувствовал за дверью своего номера.

Кеша огляделся.

К нему уже шли трое лакеев. Те же белые перчатки, те же прямые спины, те же учтивые лица — только улыбки у них стали уже не человеческие. Слишком широкие и пустые. И двигались они неприятно слаженно.

За их спинами из толпы выскользнул и мальчик-коридорный. Лицо у него было серое, глаза — стеклянные.

— Сударь, — сказал он тихо. — Кажется, вам пора вниз.

— А мне кажется, вам всем пора нахуй, — ответил Кеша.

Он рванул в сторону, прямо через танцующих.

Танцующие заорали, брызнули в стороны. Кто-то еще пытался сохранить лицо, музыку, праздник, пока мимо летел Кеша, цепляя чужие локти, юбки, стулья и подносы. За спиной слышался синхронный топот местных служек.

Отель гнался за ним. И видит Бог, Кеша не хотел знать, что будет, если догонит.

Кеша бросился через распахнутую боковую дверь, в узкий служебный проход, по каким-то лестницам, выраставшим там, где их как будто бы не должно быть. За спиной неслись белые перчатки, лакированные подошвы и мерзкий шорох похожий на передвижение огромной сороконожки.

Кеша влетел в первую попавшуюся дверь и захлопнул ее за собой. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле и висках, пульсировало в разбитой губе. Пот щипал глаза.

Комната оказалась длинной, светлой и удивительно уютной. Высокие окна были занавешены тонкими шторами цвета топленого молока. По стенам тянулись нарисованные зайцы, кораблики, синие цветочки и какие-то добрые бессмысленные ангелы с детскими лицами. На полу лежал бледно-голубой ковер, с вытертым узором из облаков. В углу стоял шкаф с книжками, на которых золотом поблескивали потертые буквы. Рядом — низкие кроватки, умывальники, маленькие стулья, деревянные лошадки, кубики, один барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла, у которой не хватало половины волос.

Пахло здесь тоже не так, как в остальном отеле. Мылом. Подсохшей манной кашей. Детским молочным потом. Влажными после дневного сна простынями.

Из дальней комнаты доносился детский смех и мягкий женский голос.

— А теперь все по местам. Кто будет шуметь, тот останется без сказки.

Кеша замер. Голос был знакомый.

Проем в соседнюю комнату был прикрыт светлой занавеской. Кеша отодвинул ее двумя пальцами и заглянул внутрь.

Там сидели дети. Штук десять. Может, двенадцать. Разного возраста — от совсем мелких до уже почти подростков. Чистые. Причесанные. В белых рубашечках, матросках, платьицах, гольфиках. У одной девочки на коленях лежала тряпичная кукла. Мальчик у окна сосал палец, глядя в одну точку. Еще двое, взявшись за руки, раскачивались в такт чему-то своему. Все были подозрительно тихими и хорошо воспитанными для детей.

А перед ними сидела Киса. Она читала им сказку.

На ней было светлое платье, простое, почти домашнее. Волосы убраны наверх и перехвачены лентой. На шее — тонкая цепочка. Ни яркой помады, ни вызывающего каблука, ни нарочитой сексуальности. Только длинные пальцы, мягко лежащие на раскрытой книге, спокойная спина и удивительная расслабленность лица.

Дети слушали чинно, почти с удовольствием. Один мальчик ковырял ногтем край табуретки. Девочка в белом воротничке обнимала плюшевого мишку. Самый мелкий уже клевал носом, но изо всех сил держался, чтобы не уснуть.

Киса подняла глаза на шум. Скользнула по Кеше взглядом.

— Молодой человек, вы мешаете.

Один из мальчишек тихо хихикнул и тут же зажал рот обеими руками.

Киса недовольно щелкнула пальцами, не отрываясь от книги.

— Я же просила без глупостей. Сейчас все останетесь без сказкочки.

Дети притихли.

Кеша все еще стоял на пороге, пытаясь понять, что его бесит сильнее — то, что она его не узнала, или то, как естественно у нее здесь все получалось.

— Кис... — начал он.

Она подняла на него глаза еще раз. Уже внимательнее. Но не узнавая. Просто как на особенно навязчивого гостя.

— Если вы к врачу, вам не сюда, — сказала она. — И дверь за собой прикройте, тут дует.

Кеша прикрыл дверь локтем. Просто потому, что не хотел, чтобы все гнавшееся за ним ввалилось к детям.

Киса кивнула, принимая это за послушание, и снова опустила глаза в книгу.

— На чем мы остановились? — спросила она у детей.

— На волке, — шепотом подсказала девочка с куклой.

— Правильно, — сказала Киса. — На волке. И вот, значит, волк стоял под окном и думал, что его никто не видит, хотя поросята видели его и готовились наподдать серому негоднику.

Мальчик у окна опять тихо засмеялся.

Кеша смотрел на нее и чувствовал, как внутри медленно поднимается смесь негодования и обиды на чертов отель.

Старая гнилая обезьяна просто дала ей тех, о ком можно заботиться. И она утонула в этой заботе.

— Так, — сказал Кеша.

Киса не отреагировала.

— Так, — повторил он громче.

Она подняла голову и терпеливо посмотрела на него поверх книги.

— Молодой человек, — сказала она, — либо сядьте тихо, либо выйдите.

Кеша оглянулся на закрытую дверь, за которой отель ждал его ответа, и послушно сел. Киса была ему нужна. Нужна, возможно, как никогда прежде.

Первый ритуал света устроили уже на третий день.

С утра их подняли раньше привычного, но не к работе, а будто к празднику. Воду дали на две ладони — умыться, рот прополоскать. Есть почти не давали.

— Чтобы тело было легче для света, — пояснила женщина с кувшином. — Свету проще проходить через пустое.

Во дворе храма уже собирались люди. Жрицы в белом, писцы в льняных повязках.  Помощницы, хлопочущие вокруг. Рабочих к участию не допустили, да те и не рвались.

Солнце еще не поднялось высоко, но уже было ясно, что день окропит их нещадным жаром. Небо — ровное, бледно-синее, без единого облака.

— Сегодня вы будете принимать свет, — говорил жрец, тот самый с густым голосом, что накануне вел гимн. — Чтобы старое сошло с кожи, как грязь. Чтобы не осталось тени от прежних богов.

На середине двора уже были выложены каменные плиты — светлые, гладкие. Вокруг них расставили амфоры с чем-то густым, серовато-белым. Оттуда тянуло едким щелочным запахом, как от известки у мужчин на лесах.

— Мазь очищения, — вполголоса сказал кто-то из старых служек. — Выжигает все лишнее.

— А кожу? — спросила Тауи.

Служка неопределенно повел плечом:

— Кому как уготовано.

Женщин выстроили полукругом ближе к плитам. Мерит, подталкиваемая локтями, оказалась почти в первой шеренге. Сешат с писцами держали чуть поодаль, ближе к колоннам. Им велели «наблюдать и запоминать порядок».

— Писцам нужны ясные глаза, — сухо сказал старший писец.

Сешат подумала, что ясные глаза им нужны не меньше, чем живые тела, но промолчала.

Служки начали разносить мазь. Пальцами, обмотанными тряпками, брали по горсти и растирали по открытой коже — по плечам, по шее, по груди, у кого она не прикрыта. Мазь ложилась холодной, скользкой, но через минуту начинала пощипывать.

— Ощущаете? — громко спросил жрец. — Это свет входит в вас.

— Плотно входит, — процедила Тауи сквозь зубы, глядя, как ее собственная кожа побелела, местами уже розовея под жжением.

Мерит молчала. У нее дрожали руки, но она старательно не отдергивала их, когда служка размазывал мазь по предплечьям и ключицам.

— Ты можешь отойти назад, — шепнула ей Сешат, когда вереница женщин чуть сдвинулась. — Скажи, что тебя надо беречь для песнопений.

— Если я отойду сегодня, меня отодвинут и дальше, — так же тихо ответила Мерит. — А я же…

Она не договорила «я же надеялась быть близко к богу», но и так было ясно.

— Встаньте на плиты, лицом к солнцу, — приказали. — Руки — в стороны. Пусть свет проходит сквозь вас.

Женщины начали подниматься на плиты. Камень был уже теплым, а мазь на коже — горячей. Смешавшись с потом, она превращалась в едкую жидкую корку.

— Долго? — спросила кто-то из второго ряда.

— Пока свет не завершит дело, — ответил жрец. — Пока тень не отстанет.

Поначалу это было просто неприятно. Кожа зудела, глаза слезились от света и от запаха. Женщины щурились, дышали часто. Кто-то тихо шептал новые строки гимна. Кто-то — старые, привычные слова, но уже вполголоса, на всякий случай.

Через какое-то время жар перестал быть чем-то внешним. Он втянулся внутрь. Головы стали тяжелыми, мир вокруг — чуть расплывчатым.

У первой женщины в ряду, той самой рожаницы, что сидела в доме писцов с травинками в волосах, подкосились колени.

— Стоять, — резко бросил жрец.

Служка подбежал, грубо подхватил ее под локти. Женщина всхлипнула и выпрямилась. На ее груди мазь уже потрескалась, а сквозь трещины проступили красные полосы — кожа начинала обгорать.

— Свет выталкивает тьму, — громко, назидательно сказал кто-то из жрецов. — Это хорошо.

Сешат почувствовала, как у нее под лопатками прокатывается холодная волна — единственное прохладное, что осталось в этом дворе.

Время растянулось. Жара стала липкой, было невозможно понять, сколько уже прошло — мгновение или весь день.

Кто-то стал падать. Сначала — женщина из заднего ряда, старая жрица с узкими плечами. Она просто села на плиту, как если бы колени больше не принадлежали ей.

— Встань, — приказали.

Она попыталась, но руки подломились.

— Она крадет свет, — сказал жрец. — Сидеть — значит закрывать часть тела от лучей. Не жадничай, старуха.

К ней подошли двое служек, подняли ее одним грубым резким движением. Женщина дышала часто, как пойманная рыба, вытащенная из воды.

Рожаницу повело еще раз. На этот раз она не упала — просто хилое тело начало мелко дрожать, губы побелели.

— У нее был жар еще в Фивах, — шепнула Тауи, стиснув зубы. — Голова болела, глаза слезились. Я ее видела.

— Она могла не ехать, — отрезал стоящий рядом служка. — Здесь никого не держат.

Эта фраза прозвучала особенно нелепо в месте, где людей выстроили ровными рядами и велели не двигаться, пока солнце не «закончит работу».

Когда первый крик разрезал раскаленный воздух, многие вздрогнули.

Это была все та же рожаница. Мазь на ее плечах вздулась пузырями. Пузыри лопались, обнажая живое, сырое мясо. Сверху тут же падали новые лучи.

— Свет выжигает в ней болезнь, — громко, почти торжественно заявил жрец, не давая толпе отвлечься на жалость.

Женщина уже не стояла. Служки поддерживали ее. Крик, срываясь, превращался в хрип.

Мерит, побледнев, перевела дыхание. Узкая полоска мази на ее ключице тоже начала покалывать сильнее. Кожа там побагровела, но до пузырей было еще далеко.

— Можно… можно ее увести в тень, — не выдержала Мерит. — Раз уж свет взял свое…

Тишина вокруг на мгновение стала густой. Несколько голов повернулось в ее сторону.

Жрец посмотрел внимательно, оценивая.

— Ты хочешь спорить со светом? — спросил он. Голос его оставался мягким, что делало ситуацию только неприятнее. — Ты видишь только тело. Свет видит глубже.

Тауи напряглась, готовая шагнуть вперед, если жрецы решат сразу наказать Мерит за лишнее слово. Но тот лишь кивнул служкам:

— Если не может стоять, пусть ляжет.

Рожаницу аккуратно уложили на плиту. Она уже почти не кричала — из горла вырывалось странное сипение. Плиты скоро покрылись пятнами: мазь, пот, какая-то розоватая жидкость, стекающая с обожженной кожи.

Запах изменился. К поту, извести и каменной пыли добавился сладковатый, узнаваемый дух — запах жареного мяса, только очень неправильный, потому что мясо было живое.

У нескольких женщин в задних рядах вывернуло желудок. Одна согнулась пополам, сплюнула желчь на камень.

Жара продолжалась. У кого-то начинался озноб, у кого-то — странная ясность, как бывает перед обмороком, когда все цвета вдруг становятся слишком яркими.

Писцам позволили стоять под редкой полосой тени от крайних колонн, но тень почти не спасала. Сешат чувствовала, как то-ли подрагивает земля, то-ли кровь стучит слишком сильно.

— Запоминай, — шепнул старший писец, стоявший рядом. — Это тоже часть порядка. Сколько выдержали, кто упал первым, кто не выдержал света.

Сешат заставила себя смотреть. Первой умерла старая служка — та, которую так ругали за попытку сесть. Она перестала отвечать, голова ее странно запрокинулась, глаза подернулись мутной пленкой, но ноги так и не подкосились.

Ее вынесли с плиты, даже не прикрыв лицо.

Рожаница еще дышала. Порой казалось, что жар уже вытравил из нее голос, но потом она вдруг дергалась и выдыхала что-то одно, короткое.

Сешат напрягла слух.

— Хонсу… Хонсу…

Имя старого бога, покровителя путешествий и ночных дорог. Бог луны, тихий, когда-то любимый женщинами, которые молились о безопасных переходах.

Кто-то из служек шипел, чтобы она замолчала, но из обожженного рта все равно вырывалось это короткое, упрямое имя.

Сешат почувствовала, как слова ложатся ей в уши. Она вывела на табличке:

«Та, что звала Хонсу, во дворе Атона».

Без личного имени. Богов здесь еще можно было записывать, людей — пока нет.

Рожаница умерла не сразу, смерть не была к ней милосердна. Она то затихала, то опять дергалась, как рыба в сети. В конце концов тело ее лишь тихо вздохнуло и обмякло.

Жрецы кивнули служкам:

— Уберите. Свет сделал свое.

Как будто речь шла о грязной чаше или испорченном куске ткани.

Мерит стояла, сжав губы. По ее щекам текли слезы, смешиваясь с остатками мази. Там, где слезы стекали по коже, оставались бледные дорожки среди покраснения.

Тауи не плакала. Только челюсть у нее ходила туда-сюда, а руки сжимались в кулаки.

Когда ритуал наконец завершился, людей отпустили по группам. Тем, у кого кожа обгорела сильнее, выдали мазь попроще — масляную, с запахом трав. У кого ожоги были слишком плохими, велели «отлежаться до утра, а там видно будет».

***

В комнате, где ночевали писцы, было жарко и душно.

Сешат сидела, вытянув ноги, и осторожно трогала кожу на предплечье. Она тоже была в мази, хоть ее и покрыли тоньше. Теперь там тянуло и покалывало. Местами кожа стала сухой, как старый папирус.

Рядом Тауи тихо постанывала.

— У тебя… сильно? — спросила Сешат, кивнув на ее плечи.

Тауи дернулась:

— Нормально, бывало и хуже.

Она запнулась, потом выдохнула:

— Она же недавно только ребенка потеряла, эта девочка. Я помню ее лицо в доме писцов. Ей говорили, что бог дал ей еще один шанс — служить в новом городе.

— Дал, — мрачно заметила Сешат. — И тут же забрал обратно.

Она вспомнила строку на дощечке: «Та, что звала Хонсу».

— Ты боишься? — спросила Тауи из темноты.

Вопрос повис между ними чем-то большим, чем просто слова.

— Я боюсь, что перестану различать, где имя, а где титул, — сказала она. — Где человек, а где сосуд.

Снаружи Ахетатон дышал жаром и светом даже в ночи. Где-то у открытого святилища тихо тянули новый гимн. Голоса поднимались к небу, где вместо темноты все равно мерцал не до конца угасший белесый круг.

Сешат осторожно перевернула дощечку на ту сторону, где никто, кроме нее, обычно не смотрел, и аккуратно вывела строку:

«Первый день очищения. Один умерший в старом имени. Один умерший в новом имени».

Хороший писец всегда беспристрастен. Он выводит буквы и цифры. Потом уже придут жрецы и скажут, как это надо понимать.

***
Ритуалы не прекратились. Они просто стали строками в распорядке:
«День оболочки».
«День дыхания».
«День голоса».

В дом писцов приносили аккуратные дощечки:
«Пятеро признаны неготовыми. Отправлены прочь». «Двое не выдержали света. Определены к окончательной тишине».

Слово «умерли» больше не употребляли. Слово «казнить» — тоже.

Сешат выводила ровные знаки на лицевой стороне, а на обороте, между тренировочными строчками, появлялись другие записи:

«Пятеро не вернулись в комнаты. На песке у ворот были капли. Цвета старой крови».

Больше всего Сешат задевали даже не многочисленные смерти, а медленное угасание тех, кто не умер. Мерит таяла быстрее, чем свеча в ночи.

Сначала исчез ее смех. Потом — привычка теребить бусины на шее. Потом — лишние слова. Оказалось, что почти все слова были лишними.

К вечеру она все еще приходила к ним, пробираясь через изможденные тела. Поджимала под себя ноги, прижималась плечом к Сешат. Взгляд у нее становился все глубже и дальше, словно она смотрела откуда-то из сырого колодца.

Ожоги не успевали заживать. Кожа на ключицах пошла пятнами — красными, буро-фиолетовыми, местами с серым налетом, как у тухлого мяса. Ноги были в трещинах, и каждая трещинка воспалялась, наполнялась белесой жидкостью.

— Сегодня был день дыхания, — шептала Мерит, когда жрицы возвращались от святилища. — Нас заставляли дышать в такт гимну. Если сбивалась… — она запнулась, — поднимали подбородок и открывали рот шире.

— Помогло? — сухо спрашивала Тауи.

— Они сказали — да, — отвечала Мерит.

С каждым днем в ее голосе оставалось все меньше ее самой. Ноты она брала правильно, привычка была сильнее боли. Но между нотами появлялись чужие паузы — вязкие и тяжелые.

— Сегодня на гимне было странно, — как-то шепнула Мерит, засыпая у них в ногах. — Я знала слова, которых еще не говорили. Кто-то шепнул мне текст до того, как жрец успел его сказать.

Спустя недели, а может быть месяцы Мерит совсем перестала говорить. Только пела гимны и  смотрела пустыми глазами. Последний раз за ней пришли в разгар дневного жара.

Сешат перебирала списки служителей провинциального божка. Чернила густели в чашечке, луч с верхнего окна вылизывал край стола.

В дверях вырос мужчина с диском.

— Писец Сешат, дочь Пахери, — сказал он. — Тебя зовут на особый ритуал. Для записи.

Слово «особый» в этом городе звучало так же, как раньше звучало «опасный».

— Кто? — спросила она.

— Жрица Мерит, — сказал он холодно. — Просила тебя. Мы уважили.

Внутри у Сешат что-то аккуратно сломалось, как если бы кто-то вынул опорный камень из фундамента.

Святилище для «особого» ритуала было чуть поодаль от храма, вдали от жадных глаз.

Небольшая комната, белые стены без единого окна. У дальней стены на низком каменном столике стояла крошечная урна с выщербленными краями и вязью старого имени, которое даже Сешат с трудом могла вспомнить.

Мерит стояла у плиты в центре комнаты.

Белое платье висело на ней мешком. Волосы аккуратно приглажены, а на шее, наоборот, путался хаотичный рисунок мелких трещин и рубцов. На груди — новый диск, тяжелее прежнего, с тонкой золотой каймой.

Увидев Сешат, она улыбнулась — по-настоящему, по-старому, как в лодке.

— Видишь? — шепнула. — Атон меня увидел.

В глазах еще вспыхивало ее обычное «и вдруг повезет», только теперь оно было натянуто поверх усталости и боли.

Сешат впервые за долгое время услышала ее голос не в молитвенном экстазе.

— Что здесь произойдет? — спросила Сешат у жреца.

— Закрепление, — ответил он, глядя не на нее, а на плиту. — В нее войдет старое имя, которому не место под солнцем.

Он чуть кивнул в сторону урны и таблички. Мелкий, полузабытый бог, которого мир уже почти вычеркнул, теперь должен был жить в чужом теле под чужим диском.

Мерит уложили на плиту.

Под голову подложили свернутую ткань, чтобы шея не ломалась сразу. Руки развели в стороны ладонями вверх, пальцы выпрямили по одному — хрупкие, тонкие, с которых наконец кто-то срезал все заусенцы. В таком положении она напоминала не жрицу, а козу на закланье.

Служки смазали ей грудь, горло, виски маслом. Масло было плотное, густое, с запахом тины и старой глины.

— Расслабься, — шептали жрицы. — Откройся. Свет все удержит.

«Свет ничего не удерживает, — подумала Сешат. — Свет вообще ничего не может удержать, он только уничтожает».

Жрецы встали кругом: один у головы, второй у ног, третий у сердца. Сешат поставили сбоку, чтобы она видела и лицо, и грудь, и руки. В руку вложили свежую дощечку, чистую.

— Записывай все, что будет происходить, — сказал жрец.

Мерит запела гимн. Голос тонкий, ровный, цеплялся за привычные слова: «свет, видимый всем», «лицо без тьмы», «дыхание, от которого нет тени». Каждую строку она вытягивала тщательно, выученно — ей всегда хотелось петь правильно.

Сешат отметила на дощечке: «голос устойчив, дыхание ровное».

Но голос быстро оборвался, а в комнате стало холоднее.

Жрец у головы заговорил:

— Имя старого, путь нового. Свет открывает тебе дорогу. Войди в сосуд, укройся светом. Здесь твой дом.

Голос Мерит споткнулся. На звуке «с» ее горло вдруг взяло ноту ниже, суше.

— Я не просил дом, — сказал голос ее ртом.

Он не был громким. Но от него стены чуть дрогнули. Не мужской, не женский, не один — как если бы много разных голосов пытались протиснуться через одно горло и в итоге слиплись в общий.

Сешат почувствовала, как у нее на руках по коже побежал холодный пот. Кажется, впервые с приезда в Ахетатон.

— Ты слишком долго шатаешься по ночным дорогам, — мягко ответил жрец у головы. — В песке, в крови, по берегам. Пора успокоиться. Свет тебя примет.

— Свет — всего лишь обращенная наружу плоть той же тьмы, — сказал голос. — Вы просто содрали кожу с ночи и радуетесь, что кости белы.

Мерит выгнулась.

Не так, как выгибаются в экстазе или от боли в пояснице. Так прогибается деревянная доска, на которую навалили слишком много груза. Под кожей на груди что-то шевельнулось.

Сешат дрогнувшей рукой вывела знак: «дыхание нарушено».

По ногам у Мерит потекло.

Сначала можно было подумать, что это масло и вода. Но жидкость была слишком густой, шла плотными струями и оставляла на плите слишком темные следы. Запах резко изменился — к тине и глине примешалось железо и что-то еще, глубокое, сладковато-тошнотворное.

— Свет вымывает лишнее, — назидательно произнес жрец у ног. — Оболочка должна поддаться. Иначе имя не ляжет.

Кровь проступила из-под платья, лужа расползалась чернильным пятном. Из ноздрей у Мерит потянулись тонкие струйки. По уголкам рта — красная пена. На висках под кожей начали набухать темные вены.

— Ей больно, — сказала Сешат.

Она не собиралась говорить вслух. Слова сами вывалились и упали в осуждающую тишину.

Жрец с диском кинул на нее взгляд, впервые по-настоящему видя.

— Писец, — почти ласково сказал он. — Тебя позвали не говорить. Тебя позвали засвидетельствовать факт. Мера боли не меняет меры чуда.

В этот момент тело Мерит на плите дернулось так, что ткань на груди порвалась.

Кожа натянулась до предела, стала тонкой. На миг всем показалось — еще чуть-чуть, и что-то изнутри прорвет ее и вылезет. Но нет.

Кожа не разошлась. Вместо этого она покрылась сплошной сетью трещин — мельчайших, бегущих крест-накрест, как безумные письмена.

По этим трещинам одновременно пошла кровь. Сешат показалось, что та даже немного светится в сумраке комнаты.

— Слишком тесно, — сказал голос. Уже не через рот, а из самого воздуха вокруг них.

Сешат почувствовала, как внутри что-то откликнулись, как если бы кто-то провел рукой по связке табличек.

Мерит повернула голову. Движение было маленьким, очень человеческим.

В залитом кровью взгляде вспыхнула девчонка с лодки — та, которая хихикала, верила в добрый глаз Атона и теребила подвески от страха.

— Се… шат… — выдохнула она. Вместе с именем пошел сгусток крови. —  Запиши… какой я была…

Губы дрогнули в попытке улыбки. Получилось что-то кривое, но живое. Последний отблеск ее собственных черт.

Потом ее снова изломало. Зрачки расширились так, что белка почти не осталось. Глаза словно превратились в две круглые бездонные дыры, через которые что-то огромное сверлило мир недобрым взглядом.

Жрецы заговорили быстрее. Слова стали жестче:

— Имя входит.
— Имя закрепляется.
— Свет ставит печать.

Комната стала слишком маленькой.

Воздуха вроде бы хватало, но каждый вдох давался с усилием. У Сешат заложило уши, кровь в висках забилась в том же странном ритме, который отбивали жрецы.

Под телом Мерит треснул камень.

Жрец у груди на мгновение осекся. Потом упрямо продолжил:

— Оболочка вторична. Главное — чтобы имя не выскользнуло.

Тело дернулось еще дважды. Второй раз — почти незаметно, только пальцы на руках свело в страшную судорогу, и ногти впились в собственные ладони, оставив там полумесяцы.

Потом все затихло. Стало так тихо, что было слышно, как чуть потрескивают свечи.

— Сосуд не выдержал, — констатировал жрец у ног, тем самым деловым тоном, каким писцы говорили: «папирус испорчен».

— Главное, — отозвался другой, — она дала имени путь. Часть останется здесь. Остальное растворится в лучах.

«Остальное — в нас, — подумала Сешат. — Во всех, кто стоял рядом и дышал этим».

Ей протянули ткань:

— Вытри руки, писец.

Она посмотрела на ладони. На них действительно было что-то темное, теплое. Кровь, смешавшаяся с краской. Мелкие брызги, когда Мерит в последний раз дернулась.

На лицевой стороне дощечки рука сама вывела:

«Особый ритуал. Жрица из хора. Попытка закрепления старого имени в оболочке. Оболочка разрушена».

Она помедлила.

Перевернула дощечку. Чернил почти не осталось. Она макнула стилос прямо в то, что было у нее на пальцах, и наспех записала Мерит такой, какой та хотела быть и какой видела ее сама Сешат:

«Меритатон. Та, что смеялась громко. Та, что светила ярко».

Кровь плохо слушалась, растекалась, буквы получались кривыми, но читабельными. Этого хватило.

Тело на плите еще некоторое время дергалось мелко, бессмысленно — как рыбина, которой уже отрубили голову, но мышцы не знают об этом. Потом совсем затихло. Диск на груди погас — просто кусок металла.

— Уберите, — сказал жрец. — Свет сделал, что требовалось.

Служки взяли ее за подмышки и за ступни. Голова повисла, ударилась о край плиты, диск глухо звякнул. Ни имени, ни покрывала — ничего. Как будто это действительно была пустая посуда, разбитая после трапезы.

Снаружи Ахетатон дышал жаром и светом, как всегда. Для него ничего не изменилось.

Через щели в двери уже тянулся гимн:

«Ты, свет, что не знаешь меры…»

«Знаешь, — подумала Сешат. — Просто меру здесь теперь снимают иначе».

Рядом тяжело вдохнула Тауи — ее тоже поставили у стены «прибрать после».

— Чувствуешь? — прошептала она. — Как будто между ребрами поселился кто-то лишний. Как осколок.

Сешат сжала дощечку. Краска и кровь начали трескаться на коже.

— Да. Теперь мы с ней всегда будем вместе. Как сестры.

Сешат проводила еще многих сестер. Каждую она записывала по имени и укрывала в сердце. Чтобы их имена никогда не были забыты.

О том, что Фараон тоже умер, они узнали по жаре.

В тот день воздух не шевелился совсем. Солнце подвинулось ближе. Город застрял посреди вечного полудня.

Мужчины в чешуйчатых панцирях пришли днем. И никто не удивился их приходу.

Пыль на горизонте, блеск металла, ровный строй. Фиванские знамена.

Жрецы Атона вышли им навстречу с правильными, но слабыми словами. Сешат смотрела из тени колонны. Видела, как у одного воина дернулся угол рта, как другой провел ладонью по ручке меча. Видела, как несколько жрецов упали, удобряя песок своей влагой.

Женщины в домах для «женщин Солнца» щурились в дверях, уже понимая, почему к ним идут люди в бронзе.

— Лечь!

Чья-то рука прижала Сешат лицом к пыли. Пыль пахла потом и чем-то горелым. Где-то рядом громко произносили имена старых богов. Эти имена опускались на город тяжелым приговором.

Сешат надеялась, что ей просто перережут горло. Быстро и без боли.

Но их не торопились убивать. Их согнали вниз — туда, где держали зерно и вяленое мясо.

Подвал был широким, низким, с толстым каменным потолком и грудами мешков, в которых что-то уже жило и шуршало. Пол был липким от давно пролитого жира и хрустящим от рассыпанного зерна.

— Сюда, — бросил воин. — Всех сюда.

Женщины спускались по узкой лестнице нестройной плотной массой. Кто-то плакал. Кто-то шептал старые имена. Кто-то молчал с каменным лицом. Дверь наверху захлопнулась с сухим звуком. Железо лязгнуло по дереву, когда замок встал на место.

Тьма накатила не сразу. Сначала сверху еще пробивалась тонкая полоска света из щели под дверью, как последняя насмешка солнечного Ахетатона. Потом и она исчезла, украденная подперевшими ее камнями.

Воздуха быстро стало мало. Он был тяжелым и густым, как постоявший на жаре суп.

Задыхаясь от вони гниющей пищи, собственных испражнений и разложения, они медленно, одна за одной, умирали. Кто-то стонал, кто-то терял сознание, так и не приходя в себя, кто-то впивался в соседку до тех пор, пока пальцы не разжимались навсегда. Голоса постепенно редели и затихали, превращаясь в кашель, хрипы и утробное мычание.

Сешат почти ничего не видела. Тьма была плотной и липкой, как смола. Но пальцы все еще помнили, как держать стилос и выводить знаки. Когда чернил не осталось и дощечки кончились, она продолжила писать прямо на стенах.

Она прокалывала палец зубами и вела им по шершавому камню — имя за именем, историю за историей. «Та, что пела громче всех». «Та, что боялась ночных дорог». «Та, что была матерью Ако». Имен становилось так много, что они сами ложились в строки.

Кожа на пальцах быстро превратилась в сплошную рану. Своя кровь перестала отличаться от чужой — той, что уже была на камне. Но она все равно писала, пока могла двигать рукой. Пока могла запоминать.

Последней умерла Тауи.

Она до последнего ругалась сиплым голосом — на богов, на мужчин, на этот вонючий подвал. Потом просто легла рядом с Сешат, прижавшись плечом, чтобы казалось, будто они все еще сидят на узких лавках в маленькой лодочке.

— Запиши, — выдохнула она. — Что я не боялась. Хоть в этот раз.

Сешат нащупала стену, мазнула по ней остатком крови: «Та, что смотрела прямо». Она почувствовала, как тело Тауи рядом обмякло, а ее собственный разум заволокло туманом.

Ей рассказывали, что все просто: вдох, выдох, темнота. Душа уходит к полям, сердце на весы. У нее так не вышло.

Внутри ее сердца давно было не одно «я». Песни, гимны, запахи, образы — все, что через нее проходило и застревало где-то в щербинках души. Оно не ушло ни к старым богам, ни к новому. Ему пришлось остаться где-то между, на границе миров.

Души женщин, собранных из всего Египта, не разлетелись. Их слишком тщательно привязали друг к другу и к этому месту. Они слиплись в поисках последнего покоя. Сначала — по две. Потом — кучами. Потом перестало быть понятно, где заканчивается одна и начинается другая.

Одна помнила запах Нила у Фив, другая — вкус фиников в оазисе, третья — голос матери, четвертая — лицо фараона в полуденном свете. Все это стало общим.

Имен стало слишком много. В какой-то момент они превратились в ровный шум.

Ш-ш-ш-ш…

Если бы кто-то приложил ухо к песку, ему бы показалось, что это просто ветер. Но ветра не было. Был город, медленно засыпающий под гадкой славой и песком.

Слишком плотный, слишком набитый богами, страхами и обрубленными жизнями, чтобы умереть. Слишком мертвый, чтобы жить.

Солнце над Ахетатоном продолжало вставать и садиться. Люди уходили, камень растаскивали. Город становился руинами, потом — просто холмами песка.

А под ними лежала тонкая прослойка, которой не должно было быть. Кусок того, что потом назовут Границей.

Намного позже, века спустя, в других землях другие люди снова придумают новых богов и выгонят старых. Тогда ветер, проходя над этим местом, поднимет чуть больше песка, чем надо.

И если бы кто-то сумел слушать не ушами, а чем-то глубже, он бы услышал:

ш-ш-ш… ша…

Почти-имя. Почти-голос.

Тот, который когда-нибудь снова научится собираться в одно тело, одни руки, один рот. Тот, который обретет свое собственное имя и будет ходить по миру девочкой, женщиной, старухой.

Она всегда будет разной, но она всегда будет помнить тщательно выведенные черной и красной краской имена. В ней будет мягкость тех, кого просто забыли, и ярость тех, кого не сломали до конца. В ней будет терпение тех, кто полз по ночным дорогам за спасением, и смех тех, кто верил в добрый взгляд солнечного бога.

На границе между мирами еще долго будет гудеть древний шум сотен женщин, которые станут вместилищем и домом для всех искореженных и лишних, пока там не станет слишком много всего. Пока все накопленное не начнет перегнивать и бесконечно пожирать само себя. Пока смрад сваленных на границу ошибок не вырвется наружу неизбежными нарывами. Светлыми и слишком чистыми городами, мертвыми деревнями, безлюдными многоэтажками, где внезапно станет слишком много чужой тишины.

***
P.S. Отдельная благодарность @TIGR.Club, который мужественно продолжал помогать с обложками, когда мои ментальный силы уже вышли из чата борьбы с нейронкой. Он же бессменный первый критик, рецензент и контролер качества всех выпускаемых мной рассказов :)

P.P.S. Религиозная реформа фараона Аменхотепа IV (Эхнатона) в XIV в. до н. э. считается одной из первых в истории попыток перейти от политеизма к монотеизму, утвердив культ единого бога Атона (солнечного диска). Он закрыл храмы традиционных богов, включая Амона, и перенес столицу в Ахетатон, но после его смерти культ был отменен.

На площади храма Амона не было тени. Там, где раньше натягивали полотнища для паломников, торчали голые столбы с щетинистыми обрывками веревок.

Солнце растекалось по городу дрожащим воздухом, облизывало невысокие дома и дорожную пыль, мучило кожу, угрожая расплавить ее и добраться горячими пальцами до самых внутренностей. Сухой порывистый ветер не приносил облегчения распластанным на раскаленном камне улицам. Он уносил с собой любую влагу, до которой мог добраться, будь то пот, моча или слезы.

Сешат стояла у одной из многочисленных колонн в преддверии храма, прижав к худому животу беленую деревянную дощечку. Левую ладонь сводило от напряжения. Правая уже не очень различала, где кончается кожа и начинается краска — пальцы были в черном и красном, под ногтями набился мелкий песок. Камень под сандалиями отражал огонь солнца и обжигал ступни сквозь тонкую кожу.

Она предпочла бы спрятаться поглубже в храм, пересчитать запасы или просто насладиться тишиной. Но кто-то должен был вести учет даже в такую жару.

Перед ней грубые мужские руки медленно убивали бога.

Когда-то здесь было изображение Амона — высокий, с короной из перьев и величием, которое знали и помнили вплоть до мельчайшей трещинки на краске. Тем, кто воздавал ему хвалу с детства, не нужно было поднимать голову, чтобы представить, где у него глаза, а где рука с анхом. Сейчас от Амона оставались только белесые пятна там, где долото срезало краску до камня, да грубые борозды, в которых застревала грязь.

Мужчины на лесах работали молча. Только скрежет, глухие удары и сиплые выдохи, когда особенно упрямый кусок рельефа наконец поддавался. Пот стекал по спинам, впитывался в полотнища, намотанные на бедра. Руки были в известковой муке по локоть. Иногда кто-то сплевывал белую кашицу на землю — смешивались слюна, каменная пыль и старый бог.

Запах стоял такой, что хотелось морщиться. Кисловатый дух пота и шерсти от привязанных во дворе быков. Сырая теплая река где-то за стенами. И поверх всего — железо и пыль каждый раз, когда долото попадало по краске.

Сешат втянула воздух, почувствовала, как пересохшее горло отзывается першением, а тяжелая ладонь солнца на макушке тяжелеет.

— Еще один лик, госпожа, — сообщил за спиной старший мастер. — К вечеру дойдем до подписи.

«До имени», — привычно поправила она про себя.

У бога нет подписи. У бога — имя.

Она кивнула, не глядя. Пальцы привычно легли на дощечку. Черная краска пахла сажей и чесноком. Красная — сушеной охрой и кислым вином. Смешанные вместе, они напоминали ей школу писцов, где мальчишки прятали от нее чернильницы, а она все равно находила.

Тень от колонн уползла к дальнему краю двора. У Сешат появилось странное чувство, что не солнце идет по небу, а площадка храма сама делает круг, подставляя себя под свет. Как рабыня, которой велели повернуться лицом, чтобы лучше было видно достоинства.

Она вывела первый знак — маленький, аккуратный, как положено тем, кто записывает действия фараона. Один лик стерт. Один бог записан в списки тех, кого больше нет. Один день, когда мир становится чуть проще.

Слева треснуло — обвалился кусок рельефа. Кто-то выругался, прижимая пальцы к губам. Кусочек Амона скатился к ногам Сешат — зеленоватый обломок с частью глаза.

Она присела, подняла его, почувствовала под пальцами гладкость древней краски и шершавый свежий скол. Краска оставалась прохладной, несмотря на жар.

На миг показалось, что внутри обломка шевельнулось что-то и тут же замерло. В отбитом глазу все еще оставалась искорка жизни.

— Осторожнее, — не глядя сказала она наверх.

Мастер хмыкнул. Ему, Сешат знала, было все равно, как зовут Того-кто-смотрит-с-неба. Лишь бы платили и не пороли. Плечи у него были не как у верующего, а как у человека, который уже служил трем начальникам и переживет еще пару богов.

Она сжала обломок сильнее. Пока имя помнят, бог не умирает.

А если имя переписать?

Если переписывать возьмется глупец, старые имена не просто сотрут. Их изуродуют. А искалеченное имя опаснее забытого или даже нетронутого.

Сешат медленно разжала ладонь. Каменная крошка прилипла к влажной коже. Солнце било в затылок, в шею, в лопатки, укоризненно напоминая о новом порядке.

— Здесь будет диск, — произнес надсмотрщик.

— Здесь будет новый бог, — уточнила Сешат, чтобы хоть кто-то сегодня сказал это вслух.

Надсмотрщик промолчал. Наверху скупо звякнул о камень металл, новые куски веры полетели вниз, под ее покрытые сухостью дорог ступни.

Тень от ближайшей колонны окончательно отступила. Собственная тень Сешат сжалась под солнцем, как раб под ударами плети. Не убежать, не спрятаться. Ночью, когда огненный шар кто-то гасил, было легче. Но ночью приходили мысли — что будет, когда еще один бог станет грязью под ногами.

Она опустила взгляд на дощечку и аккуратно вывела следующую строку. Ее работа была простой. Она должна была считать. Сколько ликов срезано. Сколько имен стерто. Сколько еще осталось.

Иногда ей казалось, что если сложить все цифры, получится заклинание. Или приговор.

С очередным ударом долота по храму Амона в мире становилось чуть меньше бога. Солнце от этого не темнело. Наоборот — прибавляло жару, вдохнув поглубже песчаный воздух.

Ее негромко позвали.

Младший служка скользнул между столбами, поклонился так низко, что бусины на косичках звякнули о камень:

— Госпожа Сешат… зовут внутрь. К главному писцу. И… к людям фараона.

«Люди фараона» в последние месяцы звучало все чаще и редко означало что-то хорошее.

Внутри было чуть темнее, но не прохладнее. Солнце лезло узкими полосами и резало храм пыльными лучами света. На полу, там где падали лучи, камень был почти белым. Остальное пространство жило в вязком полумраке, пахло благовониями и сыростью, поднимавшейся из глубин храма.

Главный писец сидел у низкого стола, поджав ноги. Лен на груди уже промок от пота. Рядом — привычные чернильницы, связки папируса, каменная табличка со списком. И двое мужчин.

Одного она знала — надсмотрщик. Второй был чужим.

Чужие в храме видны сразу. Даже, если на них правильная одежда, у них все равно другая осанка, другой запах, другая душа, запрятанная где-то в глубине глаз.

Этот был таким. Высокий, сухой, выбритый череп, скромный, но дорогой воротник. На шее — подвеска с солнечным диском. Новый знак, который еще не везде осмеливались вырезать, но уже носили на груди.

— Садись, Сешат, — сказал главный писец. — Наш брат из дворца хочет с тобой поговорить.

«Брат», — сухо отметила она про себя.

Она опустилась на корточки, положила дощечку на колени.

— Ты ведешь учет, — без вступлений сказал чужой. — Ликов, имен, записей.

— Да, господин. Я считаю.

Главный писец вмешался, не поднимая глаз:

— Она помнит, сколько раз приносили жертвы Амону в каждом месяце. Сколько папирусов ушло на молитвы. Сколько имен вырезали в стенах. Сколько встретили и похоронили.

Чужой кивнул.

— Теперь ты будешь считать другое, — сказал он. — Фараон, да живет он в лучах, повелел собрать грамотных людей. Старые записи не нужны. Старые боги… уходят.

Она молчала. Она сегодня видела, как «уходят» неугодные.

— Мы строим новый город, — продолжил он. — Храм для Атона. Чистый. Там не будет ничего, что принадлежит прошлому. Нам нужны те, кто умеет считать правильно. Кто не путает имен и не жалеет черной краски.

Главный писец шумно выдохнул.

— Люди фараона, — глухо сказал он, — хотят забрать тебя, Сешат.

— Ахетатон, — добавил чужой. — Слышала?

Слышала. «Горизонт Атона». Город, которого еще нет, но который уже стал будущим их народа.

— Там нужен будет учет, — сказал он. — Сколько жертв принесено. Сколько ритуалов проведено.

— Она нужна здесь, — спокойно сказал старый писец. — Пока храм стоит, кто-то должен считать, что в нем происходит.

— Пока храм стоит, — отозвался чужой. — Ты сам сказал.

Повисла пауза.

— Сешат, — главный писец все-таки посмотрел на нее. — Тебя спрашивают не про храм.

Она посмотрела на диск на груди чужого, потом на свои пальцы, испачканные краской.

— Что именно вы хотите, чтобы я считала? — спросила она.

— Мы будем собирать старые имена в пригодные для этого места, — мягко ответил он. — Нельзя просто выбросить имя в песок. Оно потом вылезет, как скорпион из трещины. Его нужно положить в правильный сосуд. Но сосуд нужно взрастить должным образом. И кто-то должен записывать все важное и отсекать несущественное.

Старый писец закашлялся.

— У тебя есть выбор, дочка, — сказал он, отдышавшись. — Ты можешь остаться здесь, пока еще есть работа.

Она оглядела двор. Камень, покрытый белой пылью. Мужчины, которые одинаково безразлично срежут и лик бога, и ломоть хлеба, если им за это заплатят. Здесь не осталось никого, кому до имен есть дело.

— Когда вы уезжаете? — спросила она.

Чужой немного расслабился.

— Когда фараон скажет, — ответил он. — Но людей собираем уже сейчас. Вечером зайдешь в дом писцов. Там будут еще женщины. Будущие жрицы.

Женщины. Жрицы. Сосуды. Слишком запутано для такой жары. Если она не поедет, их все равно соберут для чего-то, что она пока не понимает. Только тогда она уже не сможет повлиять на то, как неумехи перепишут мир.

Солнце полосой легло ей на плечи, как чужая ладонь.

— Я приду, господин, — сказала она.

Внутри все дрогнуло. Она внесла себя еще одним именем в список. Сосудом для чьих-то замыслов.

***

Дом писцов вечером гудел женскими голосами.

Женщины сидели во дворе на корточках, опирались спинами о стену, жались в узкую тень от растительности. Певчая из храма Хатхор с бронзовыми колечками на щиколотках. Недавняя рожаница, потерявшая ребенка, с травинками в волосах. Вдовы писцов. Молодые, старые, красивые и не очень.

— Ты тоже сюда? — спросила соседка с татуировкой Хатхор.

— Вести учет, — ответила Сешат. — Так сказали.

— А мне — молиться, — хмыкнула та и измерила Сешат жалостливым взглядом. Все знали, что женщины, которые молятся, ценнее тех, кто пишет. Писать — не женское дело.

Внутри комнаты очистили от столов, по стенам положили циновки. Мужчины сидели ближе к выходу: чужой с диском, двое помоложе, старый жрец из храма Амона.

— Фараон строит новый город, — без лишних украшений сказал человек с диском. — Город света. Там нужны те, кто умеет служить и держать слово.

Старый жрец бубнил список вопросов: храмы, где служили, род, дети, болезни. Писец скрипел стилосом по глиняным черепкам.

Женщин вызывали по очереди.

— Имя, — бросил писец.

— Сешат. Дочь Пахери. Писец храма Амона.

— Дети?

— Нет.

— Болезни?

— Не помню.

Ее заставили вслух повторить строки нового гимна Атону. Язык спотыкался, привычным движением пытался вставить «Амон-скрытый». Человек с диском поправил:

— «Свет, который виден всем».

Слово «свет» неприятно ухало под ребрами, но все же выходило наружу довольно мелодично.

— Подойдет, — сказал старый жрец. Стилос коротким движением поставил знак возле ее имени.

К вечеру черепки с именами лежали стопками. Почти с полсотни женщин сидело вдоль стен.

— Кто не хочет ехать, может не ехать, — сказал человек с диском мягко. — Но новый город все равно будет. С вами или без вас.

Никто не двинулся.

Солнце в оконных прорезях стало кровавым. Воздух густел вечерней влагой и Сешат чувствовала, как пот скатывается по спине. Она думала о том, что в этом новом городе наверняка будет еще жарче.

***

По Нилу они шли не так уж долго, но казалось — целую жизнь, пусть и крохотную.

Лодки были самые простые, пахли рыбой, гнилым тростником и потом. Все всегда пахло потом. Солнце отражалось от воды и слепило так, что хотелось выцарапать глаза. Иногда они заплывали в узкую полоску тени от дерева на берегу, и на пару вдохов становилось легче.

Женщины сидели плечом к плечу. Кто-то в полголоса шептал старые гимны Амону, «который слышит шепот», но плеск весел заглушал слова.

Рядом с Сешат устроилась совсем молодая девушка с тонким лицом и чувственной родинкой у губ. Пальцы у нее были красивые, но все в заусенцах — юности простительна небрежность. Девушка никак не могла усидеть на месте. Прятала ступни в тень от борта и тут же возвращала их на солнце, трогала воду, поправляла волосы и теребила безделушки на шее и запястьях.

— Думаешь, там будет жарче? — спросила она, не глядя на Сешат. Голос был тихий, но живой, с той особой затаенной верой в чудо и беду одновременно.

— Конечно, — отозвалась с другой стороны женщина постарше. Лицо у нее было уже не молодое, но еще не совсем старое. — Наверняка там солнце еще ближе. Чтобы даже лжецы не смогли прятаться.

У нее были крепкие плечи и чуть сбитые пальцы — рабочие руки. На запястье бледнели вытянутые старые шрамы от ожогов. На такие руки мужчины уже не смотрели, что для одних женщин становилось приговором, а для других — благословением. Сешат почему-то казалась, что эти руки принадлежали ко второй категории.

Солнце стояло над головой. Назойливый белый круг, который не исчезал даже под закрытыми веками.

— Я Мерит, — вдруг сказала молодая. Она повернула голову, прищурилась, рассматривая Сешат. — Меня везут молиться… ну, и служить, если бог посмотрит добрым глазом. Может, меня даже будут звать Меритатон в скором времени.

— Сешат. Писец храма Амона.

— О, — Мерит чуть распрямилась. — Так ты знаешь все имена?

— Да. Думаю, что да, — сказала Сешат. — Но толку теперь от этого не много.

Слева тихо хмыкнула старшая.

— Это Тауи, — пояснила Мерит, наклоняясь так, что ее горячая кожа прижалась к плечу Сешат. — Она говорит, что если богам служить слишком хорошо, они начинают считать тебя своей вещью. А если слишком плохо — вещью мужа. Поэтому лучше уж постараться, как следует.

— Так хотя бы не выдадут замуж за осла, — философски добавила Тауи.

Сешат коротко улыбнулась. От этого движения во рту стало суше, и она снова облизнула потрескавшиеся губы. Смех в такую жару ощущался почти неприличной роскошью.

— А тебя зачем везут? — Мерит чуть придвинулась, чтобы ее колени не стучали о бортик. — В город света?

— Считать, — сказала Сешат коротко.

— Значит, будем как сестры неразлучны, — удовлетворенно подвела итог Мерит. — Я буду молиться. А ты —  записывать, что я была усерднее всех.

Ночью по небу расползлись звезды. Небо над лодкой было как тонкая прохудившаяся ткань, натянутая поверх дня. Сквозь дырки этого полотна все равно проглядывал свет.

Мерит, уронив голову на колени, все еще что-то шептала — то ли новый гимн, то ли обрывки старых молитв. Слова путались. Сешат ловила знакомые «скрытый», «слышащий шепот», но Мери каждый раз поспешно засовывала на их место «свет», «диск», «видимый всем». Тауи, раскинув ноги, насколько позволяла тесная лодка, тихо похрапывала в глубоком сне.

Берега медленно проплывали мимо. Деревья, дома, редкие фигуры людей на прибрежных тропах. Иногда Сешат казалось, что они не живые, а уже давно превратились в рельеф, который кто-то тоже однажды соскребет.

— В Фивах всегда было много тени, — тихо сказала Мерит сквозь полусонное состояние.

Сешат промолчала. Мерит на мгновение прижалась к ней плечом сильнее, но не дождалась ответа и успокоилась от самого прикосновения.

Тень стала чем-то вроде утраченной родины. И трое женщин на одной жесткой лавке грезили о ней — каждая по-своему.

***

Самый большой храм оказался без сокрытого зала. Ряд столбов, открытый двор, каменный круг, алтарь. Над ним, разумеется, висело солнце.

Сешат поймала себя на том, что ищет взглядом дверь внутрь — привычный провал в тьму, где бог по обычаю жил отдельно от людских глаз. Но двери не было. Только камень и небо.

— У них бога забыли спрятать, — хихикнула Мерит, прижимаясь к ней плечом, и тут же оглянулась, будто слова могли отразиться от белых стен и прилететь обратно.

Тени было мало и она была неправильной — короткие клочья под стенами, узкие полосы под навесами. Город казался нарочно раздетым. Ни нависающих карнизов, ни глубоких ниш, лишь ровные стены, вытянутые к свету. Камень светился, как кость, вываренная в кипятке и отполированная часами усердного труда.

На пристани их встретил тот же знак солнечного диска, который носили «люди фараона». Мужчины и женщины в белом льне до щиколоток. Почти у всех на груди — амулеты с диском, на запястьях — свежие полосы загара от браслетов, которые приходилось снимать ради какой-то новой процедуры.

— Жрицы и писцы — сюда, — крикнул кто-то. Голос был натренированный, перекрывающий шум воды и возни грузчиков.

Женщин сгрудили ближе к стене. Сешат заметила, как Мерит нащупала ее локоть и вцепилась покрепче, будто боялась случайно поскользнуться и исчезнуть в белом свете. Тауи не прижималась ни к кому. Шла чуть в стороне, но глаза держала открытыми, цепляясь взглядом за строящуюся стену, за кучи кирпича, за пот на спинах рабочих.

Их провели через широкие дворы. Везде что-то строилось. Леса, сложенные колонны, корыта с водой для замеса раствора. Работа шла в молчании, только иногда надсмотрщик негромко раздавал команды.

— Здесь и есть святилище, — негромко сказал чужой с диском, когда они остановились возле открытого храма. — Атону нечего скрывать от нас.

«А нам?» — подумала Сешат, глядя на алтарь, на который падал прямой солнечный свет.

Их разбили по группам. Жриц уволокли ближе к центру храма — туда, где уже стояли женщины в белых платьях и с отнюдь не молитвенной грацией разгружали корзины с хлебом и кувшины с пивом. Сешат увидела, как Мерит на мгновение замерла, потом оглянулась на нее.

— Мы еще увидимся, — сказала Сешат, хотя не имела права что-то обещать.

Мерит кивнула и исчезла в тесном кругу белых платьев.

Писцов повели дальше, к длинному дому на краю храма. Там пахло не потом, а чем-то более терпким — свежей штукатуркой, влажным папирусом, кислой краской.

Внутри было прохладнее потому, что стены еще не успели набраться дневного жара. Окна были прорезаны высоко, под потолком, и тонкие полосы света падали прямо на столы. Ни одно из пятен света не оставалось на полу — все использовали, все направляли на рабочие поверхности, как если бы солнечный луч был еще одним инструментом.

— Здесь будет дом для имен, — сказал их проводник, останавливаясь у порога. — Старых, новых. Для тех, кого надо удержать и кого надо отпустить.

«Дом для имен», — откликнулось у Сешат под ребрами. Почти как храм, только без богов.

Вдоль стен уже стояли полки. На нижних полках лежали аккуратные связки папирусов, перевязанные шнурами, на верхних — глиняные сосуды с меткой. Пока меток было мало, и они бросались в глаза, как первые морщины на молодом лице.

— Здесь будут хранить списки прежних богов, — пояснил проводник, заметив ее взгляд. — Нельзя просто стереть имя со стены. Его надо записать, прежде чем опустить в песок. Но порядок должен быть… другой.

Он замолчал, перекатывая на языке слова в поиске подходящего.

— Правильный, — подсказала Сешат.

— Да, — он удовлетворенно кивнул. — Правильный.

Ее поставили за один из столов. Дощечка легла на свежий, еще шершавый камень. Чернильницы поставили прямо под луч света, чтобы краска густела быстрее.

— Сначала ты будешь переписывать списки, что пришли из других храмов, — сказал старший писец Ахетатона — приземистый мужчина с толстой шеей и внимательными глазами. — Потом мы решим, чем тебя еще занять.

Он говорил небрежно, но пальцы, которыми он держал стилос, были слишком уверенными. Человек, который много раз что-то вычеркивал и не считал нужным сожалеть об этом вслух.

«Мы», — машинально отметила Сешат. Этого «мы» в последнее время стало слишком много.

Сешат опустилась на низкую табуретку. На стол положили сверток — списки из какого-то провинциального святилища. Бог с длинным именем и еще более длинной памятью о тех, кто приносил ему козлов и первые снопы. Чернила там выцвели, строки расползались, кое-где папирус крошился.

— Переписываешь все, — сказал старший писец. — Но вот эти титулы, — он ткнул в верхнюю строку, — будем убирать. Высокие регалии теперь у одного. Глаз света у нас теперь один.

— А остальные глаза? — сорвалось у нее.

Он посмотрел внимательно.

— Остальные пусть отдыхают, — сказал он, не меняя тона. — Им и так уже полагалось лечь спать.

Она приняла сверток и почувствовала знакомую приятную тяжесть работы. Строки, знаки, цифры. Все, что можно упорядочить. Все, что можно удержать хоть на какое-то время в порядке.

Пальцы сами нашли ритм. Черный знак, красная отметка, аккуратный интервал. Она переписывала все, не пропуская ни одного эпитета, описания, пометки.

Где-то за стеной пели — медленно, тягуче, с непривычными для нее повторами:

«Ты, свет, что виден всем,

ты, лицо, не знающее тьмы…»

Мерит, подумала Сешат. Наверняка тоже повторяет эти строки, спотыкаясь на «виден». Она привыкла к богам, которые слышат шепот, а не выставляют свое лицо на всеобщее обозрение.

С весомым шорохом вошла Тауи со стопкой глиняных табличек. Волосы у нее облепила пыль, на плечах — подтеки пота.

— Меня определили в помощницы, — сказала она, ставя таблички на соседний стол. — Буду носить, сушить, иногда самой дадут писать самые скучные места.

Она огляделась — на полки, на сосуды, на лучи света, аккуратно расчерчивающие воздух.

— Здесь слишком ясно видно, кто чем занят, — добавила она. — В старых храмах хотя бы можно было спрятаться в углу.

— Тут прятаться не поощряется, — заметил старший писец резко, но без злости.

Тауи шевельнула плечом и чуть поежилась, но быстро распрямилась всей широтой своей груди

К полудню воздух в доме писцов тоже нагрелся. Тонкие лучи превратились в сверкающие столбы, от которых хотелось отодвинуться, но столы стояли именно так, чтобы отодвигаться было некуда. Голова налилась ватой, пальцы двигались чуть медленнее.

— Пейте, — распорядилась женщина с кувшином, раздавая по кружке теплой воды с привкусом чего-то терпкого. — Иначе жара высушит вас быстрее, чем солнце сушит чернила.

Сешат сделала несколько глотков. Вода пахла травой, которой здесь, казалось, быть не должно.

— Откуда вы берете зелень? — спросила она.

— С огородов, — рассеянно ответила та. — Тут все будет. И огороды, и склады, и пруды. Здесь будет больше жизни, чем в Фивах. Фараон сам так сказал.

Слово «жизнь» в этих белых стенах звучало странно, как чужой язык. Сешат попыталась проследовать за ним, но споткнулась о собственное недоверие и страхи.

***

Вечером всех женщин вывели во двор храма. Солнце сползло ниже и город перестал быть просто белым — выступили красноватые тени, камень заиграл цветом еще горячей обожженной глины. Над столбами вытянулись тонкие дымки жертвенных костров.

Женщины-жрицы уже стояли полукругом. Мерит — в середине, в свежем грубоватом от новизны льняном платье, волосы убраны чуть аккуратнее, чем утром. На груди у нее висел маленький диск, пока еще совсем простой, медный.

Она нашла глазами Сешат и чуть заметно улыбнулась.

— Сегодня вы услышите великий гимн, — говорили им. — Завтра будете петь его вместе с нами.

Голос ведущего жреца был густым от натуги. Слова гимна крупными камнями катились по двору:

«Ты, единственный, чей лик нельзя закрыть,

ты, дыхание, от которого нет тени…»

Сешат слушала так, как слушают писцы. Отмечала повторы, ритм, места, где можно было бы сократить или, наоборот, добавить слов. В голове сама собой складывалась схема будущих записей: столбец — «слова», столбец — «кто пел», столбец — «кто стоял в тени, хотя тени быть не должно».

Рядом Тауи слушала не так. Она мерила взглядом людей: кто искренне поднимает руки, кто смотрит по сторонам, кто двигает губами без звука.

Мерит пела. Голос у нее оказался чистый, звонкий, способный пробиться даже сквозь жар. На слове «виден всем» голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки и повторила строчку еще раз, как того требовал новый порядок.

— Ее заметят, — тихо сказала Тауи. — Таких любят наверху.

«Слишком ярких всегда любят до поры», — машинально подумала Сешат.

Когда гимн закончился, солнце уже почти коснулось края пустыни. В этот короткий миг город на мгновение действительно стал красивым: белые стены окрасились в теплое золото, длинные тени впервые легли правильно, а не как поломанные кости.

— Запомни, — сказал Сешат вполголоса старший писец, оказавшийся рядом. — Это вид, который будут описывать в новых гимнах.

Сешат подняла голову. Если бы кто-то попросил ее сейчас записать, как это выглядит, она смогла бы описать все четко и технично. Вот так свет падает на колонну, вот тут бликует на сосуде, вот там отражается о священные диски. Она видела это, но не могла почувствовать.

Она вдруг ясно поняла, что именно от нее здесь хотят. Не только считать имена, жертвы и ритуалы, но и фиксировать этот новый взгляд на мир так, чтобы все остальные уже не могли увидеть иначе.

Пока она пишет — мир существует именно так, как записано.

Ночью Ахетатон не темнел. Звезды, как и на реке, выглядывали сквозь тонкую ткань неба, но между ними все равно мерцал отголосок дневного света. Белые стены держали в себе жар, напоминая о душной сухости солнечного дня.

В комнате, где уложили женщин-писцов, было тесно. Кто-то уже спал, кто-то шептался, перетирая моменты пережитого дня. Мерит маленькой рыбкой пробралась к ним почти в темноте, скользнув между тел.

— Нам дали комнату рядом со святилищем, — шепнула она, устроившись возле Сешат и Тауи. — Там ночью поют… не переставая. Как будто солнце просто спрятали за край стены, но оно все равно слышит.

— Тебе нравится? — спросила Тауи.

Мерит задумалась.

— Тут нет тени и уединения, — сказала она наконец. — Мне от этого немного страшно. Это плохо, да?

Сешат нащупала в темноте ее руку. Пальцы все еще были в заусенцах, кожа теплая, живая.

— Посмотрим, — ответила она. — Сначала надо понаблюдать.

Это был единственный способ, который она знала: посмотри, запиши, запомни. А уже потом решай, что делать с этими записями — хранить, прятать или рвать на мелкие, очень аккуратные кусочки.

***
СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ

По коридору отдела сквозняком разносился шорох бумаги, шарканье ботинок и перезвякивание кружек. Плавающая в воздухе пыль несла в себе запахи архивов, кофе и несвежих рубашек. К привычному набору ругательств и пересудов, сопровождающих рабочую суету, примешалось что-то новое, будоражащее воображение и умы трудяг. Слухи.

Слухи в Отделе всегда были хорошей валютой — их можно было обменять на нужную информацию, услугу или подпись в обход протоколов. Но эти шепотки были другими. Ими делились не из выгоды, азарта или будничной скуки. Ими делились потому, что слова сами просились наружу. Их было жизненно важно разделить хоть с кем-то.

Гриф шел не торопясь. Он наслаждался каждым шагом, как первым глотком горячего кофе с похмелья или случайной сигареткой после очередного говеного дня. Он ловил неловкие паузы в разговорах, взгляды, которые незадачливые конспирологи не успевали спрятать вовремя, и редкие уважительные кивки.

Его уважали. Его боялись. И он не сомневался, что где-то между страхом и завистью рождалось нечто очень похожее на обожание. Гриф чувствовал, что для такого отношения он и был рожден. Это было неприличное, почти греховное удовольствие — чувствовать себя самым обсуждаемым человеком в здании.

Кожаное пальто тихо поскрипывало при движении и пахло дорогим салоном дорогой машины. Рубашка не топорщилась, не была грязной и сидела так, что нигде не тянуло и не давило — редкая роскошь для того, кто чаще спит в лесу, чем в кровати. Ботинки вызывающе блестели свеженькими, без единой царапинки боками. Обшарпанные Отдельские полы не стоили и подошвы этих ботинок.

Темные очки в помещении были лишними, но Грифу чертовски нравилось, как они сидят. В очках он выглядел солидным человеком, у которого есть власть и право задавать вопросы.

Гриф едва заметно улыбнулся. Ровно настолько, чтобы не разрушить образ крутого парня, который он так тщательно собирал.

— …говорю тебе, он ему реально челюсть рукой вывернул.
— Рукой он мне тут много чего…
— Так в рапорте написано, я сам видел. «Приложил физическое воздействие без использования…»
— Ой, да в рапортах понапишут… Но я слышал…

Голоса стихали, когда он проходил мимо, а потом поднимались опять, только тише.

— Ты видел, во что он одет?
— Ну а что, людей изувечил и празднует.
— Говорят, они их впятером разложили.
— Это как?
— Каком к верху. Я свечку не держал.

Девочка из канцелярии, та, что всегда пряталась за стопкой папок, сегодня в первый раз умудрилась посмотреть ему в лицо. Цвет щек подходил почти под цвет штампов на бумагах.

— Здравствуйте, начальник… э… — начала она и запнулась.

Гриф кивнул и прошел мимо, не останавливаясь. Начальник у них был один, сидел за той самой дверью впереди и явно не собирался принимать никого, кроме Грифа, в ближайшие часы.

В сознании вспыхнули неприятные воспоминания. Залитый кровью коврик в квартире Кисы. Один из военных с шальными глазами. И нечто, что было Олесей в худших ее проявлениях и моментах жизни.

Он отбросил эту картинку в сторону и вернулся к более приятным кадрам.

Они нашли военных в бывшей учебке, которую временно отжали «под размещение личного состава».

На входе сидели двое с автоматами и хмурым выражением лица. Гриф показал пропуск, Шалом добавил сверху взгляд «поспорь со мной, и у тебя будет очень плохой день». Этого хватило: охрана переглянулась и коротко кивнула.

Часть вояк толпилась на втором этаже, в широком коридоре у бывшего актового зала. Кто-то кинул матрас кое-как прикрытый пледом. Кто-то сидел на подоконнике. Кто-то использовал стол как барную стойку — пластиковые стаканчики, водка в безымянных бутылках, миски с салатом, который уже начинал подозрительно попахивать и лосниться.

Над всей этой красотой, на голой стене, висел венок. Внутрь изолентой были приклеены две фотографии.

— Корнилов… Кравцов… — вслух прочитал кто-то из своих, проходя мимо. — Ну, земля им, че.

Когда спецгруппа показалась в проеме коридора, смех съежился, разговоры пошли тише, кто-то сделал вид, что очень занят телефоном, которого у него нет.

— О, набор особо одаренных подъехал, — протянул голос с подоконника.

Там устроился моложавый, но потрепанный парень со стаканом в руке. Волосы торчат, под глазами синяки, рубашка наполовину расстегнута.

— Рыжий, не начинай, — лениво протянули из-за стола. — Батя ж сказал — сегодня тихо.

Рыжий, Батя, — механически отметил Гриф. С кличками стало проще.

— А че? — не отступил Рыжий, оценивая их взглядом. — Хуль они приперлись. Видно же, что не наши.

— Мы ищем Шута, — спокойно сказал Гриф.

Слово «Шут» прокатилось по коридору с глухим стуком.

— Шута они ищут, — передразнил Рыжий, уже громче, для всех. — Слышали, мужики? Скомороха им подавай!

— Он из ваших, — отрезал тот, которого только что назвали Батей. Здоровый, широкоплечий, старой закалки. — Не здесь он.

— В отделе его тоже нет, — сказал Гриф. — Мы проверяли.

— Ну, может, он, наконец, нашел себе бабу, — ухмыльнулся кто-то со стола. — Не все же мелочь трахать.

Несколько человек хохотнули. Смех вышел рваный.

— Нам с ним поговорить надо, — продолжил Гриф. — По-хорошему.

— По-хорошему они, — Рыжий сделал большой глоток. — Слышали, да? Любезные какие. Съебали бы, пока целы.

— Тебя кто так учил с женщинами разговаривать, пятнистый? — Киса неодобрительно покачала головой.

Она лениво перехватила биту поудобнее. Хорошая, утяжеленная, с обмотанной изолентой рукоятью. «Это весомый аргумент в любом разговоре, дорогой», — сказала она Грифу, когда тот попросил взять что-то менее выдающееся.

— Ты там поаккуратнее на поворотах, красавица, — Рыжий осмотрел ее с ног до головы. — А то не посмотрю, что телка.

— Милый, так мы поэтому и хотим поговорить, что вы за одной барышней уже не доглядели.

— Да пошла ты, — вклинился другой, совсем молоденький. Вовка, если Гриф правильно уловил обращение. — Тоже мне, защитнички. Если б не ваша эта… штопанная, у нас бы сейчас Шнур живой был! И Монах! И Корень! Все из-за нее, суки.

Гриф коротко вдохнул, во рту почему-то стало больше слюны, а челюсть заломило.

Мир вокруг расслоился. Звук шагов, шорох формы, плеск в стаканчиках, глотки. Запахи — спирт, пот, табак, кислятина от несвежей еды и что-то новое, чего он раньше не чувствовал.

— Так, — произнес Батя, опираясь рукой на стол. — Не начинай, Сомов. Не сегодня.

«Сомов», — отметил про себя Гриф. — «На Кешу похож. Молодой и тупой».

— Я только сказал, — не унимался тот. — Они пришли тут… вопросы задавать. Пусть сначала ответят, как так вышло, что мы теперь своих по стенам вешаем.

— Ты очень хочешь, чтобы у нас список, пополнился? — взбеленилась Мышь, которая до этого только попеременно белела и краснела от злости — Вот прямо сейчас. С твоей фамилии, сученыш.

— Мышка, — негромко сказал Гриф. — Не спеши, мы еще не начали.

— А че, — Рыжий ухмыльнулся. — Начинай, начальник. Ты ж сюда явно не из профсоюза пришел за права наши говорить.

— Я пришел узнать, где Шут, — повторил Гриф. — Вчера он сделал выбор, который мне не понравился.

— Ты кто такой вообще, чтобы его спрашивать? — вскинулся Вовка. — Он нам командир, а вы…

Он не договорил.

Кто-то левее сделал резкое движение к ремню, к кобуре, к чему-то. Может, за сигаретами полез, может, за оружием — было уже не важно.

Шалом отреагировал первым. Он шагнул вперед. Там, где секунду назад было пусто, вдруг оказался его увесистый кулак.

Удар вышел простой, без изящества. Военного просто выбило из кадра — он отлетел назад, сшибая стул и переворачивая стол. Стаканчики полетели вниз, глухо встретившись с полом, водка пролилась пахучими лужицами.

— Эй! — кто-то взревел. — Ты охуел?!

Этого хватило, чтобы все сорвалось.

Гриф шагнул навстречу первому, кто рванул именно на него. Тот шел правильно, по учебнику. Все чинно, аккуратно.

Тело Грифа действовало быстрее головы.

Он сместился чуть вбок, ломая линию атаки, плечом врезался в грудь, перехватывая локоть. Противник оказался слишком близко. Настолько, что уже не видно было глаз, только шею, натянутую под воротником.

Челюсть щелкнула сама.

Зубы нашли кожу чуть ниже кадыка, в мягком месте. Укус получился короткий и злой. Рот заполнил металлический вкус.

— Блять! — заорал кто-то. — Он его укусил!

— Надеюсь, у вас есть прививки от бешенства? — участливо поинтересовалась Киса.

И тут же, почти лениво, заехала битой по колену тому, кто пытался на нее наехать с криком «сука выебистая».

Хруст был честный, с отдачей. Мужик сложился и сел.

— Ты че, бля?! — взвыл еще один, подскакивая к ней.

Он замахнулся кулаком, но Киса посмотрела на него по особому — тем редким взглядом, который она использовала, когда собиралась лезть человеку в душу. Вышло даже слишком проникновенно.

— Ты у мамы один остался, да? — мягко спросила она. — А чего трубку не берешь?

Откуда она это знала — было неясно. Может, просто попала.

Мужик замер. Кулак завис в воздухе. В глазах что-то дрогнуло. Он выдохнул, руку отпустил и, к собственному изумлению, шагнул назад.

Киса огляделась в поисках Мыши, которая совсем недавно была рядом. Мыши уже не было.

Она мелькала где-то на уровне периферии. Чуть левее, чуть правее, но никогда — в центре. Ее вроде бы видели, но каждый раз, когда кто-то пытался до нее дотянуться, под руку внезапно попадал сосед или воздух.

И следом за промахом —  ладонью по уху из ниоткуда, ногой в связку под коленом, острым кастетом куда-то между ребер.

Кастеты на ее руках появились не сразу. Это была маленькая мечта Мыши, которая всегда была ей велика.

Она зависала у витрин магазинов, рассматривала витые латунные уродства, блестящие под золото железяки и думала, что это все как-то... не для людей. По крайней мере, не для людей ее размера.

Шалом заметил не сразу. Просто в какой-то вечер на ее компьютере были не привычные отчеты, а бесчисленные фотографии разномастных кастетов, и он задержался взглядом.

Мышь сидела, подперев щеку кулаком, и листала это добро с мрачным видом. Смотрела на левый кулачок, примеряясь, и недовольно морщилась.

Шалом остановился за спиной, пробежался взглядом по экрану, по ее рукам, где под кожей проступали тонкие кости.

— Не твоего размера, — заметил он как бы между прочим.

— Не моего мира, — вздохнула Мышь и закрыла вкладку. — Для людей побольше придумано.

— Угу, — сказал он, делая вид, что тема закрыта. Но вечером почему-то достал визитку старой добротной кузни.

Через пару недель на столе Мыши лежала плоская коробка. Без бантиков, без записки и без прочей лишней бутафории.

— Это что? — спросила Мышь, приподнимая крышку.

Внутри, на темной ткани, лежали два кастета из черненого, каленого железа. Мелкие, под ее руки.

На боевой части приятно выделялись невысокие толстые шипы, чтобы содрать кожу, но не убить. Справа и слева — еще пара шипов, более острых и длинных, чтоб наверняка.

Она примерила один. Сел идеально. Достаточно плотно, увесисто и очень стильно.

— Они… маленькие, — растерянно сказала Мышь.

— Они достаточного размера, — спокойно отозвался Шалом, не поднимая взгляда от своего списка снаряжения.

Он, конечно, не говорил вслух, что лично ездил к скучному мужику в подвал и дважды возвращал изделие «переделать». Потому что «слишком грубо», «слишком тяжело», «она себе пальцы раздробит. Это не та информация, которой принято делиться.

Мышь кивнула, и тихо, почти неслышно сказала:

— Спасибо.

Шалом только кивнул ей в ответ, но ручка в его пальцах на секунду застыла.

После этого она еще пару месяцев аккуратно делала вид, что ничего особенного не произошло.

Просто почему-то кофе у него по утрам оказывался не из общей бурды, а нормальный — из той пачки, которую он сам себе купил и спрятал «чтоб никто не нашел». Просто кто-то иногда незаметно перекладывал его запасную рубашку со спинки стула в шкаф, чтобы не провоняла табаком, и зашивал оторванную пуговицу так, что он замечал это только вечером.

Кастеты она берегла. Они не перекочевали в ежедневный набор, но лежали всегда рядом — в левом кармане любимой куртки, как пара дорогих сережек «на выход». Надевались не на каждый выезд, а только когда в воздухе уже начинало пахнуть жареным или у Мыши было особенно праздничное настроение.

И разговор с теми, кто чуть не угробил Олесю, Мышь сочла хорошим поводом, чтобы надеть что-то «не для людей ее размера».

— Кто там сзади, сука?! — орал один, держась за поясницу.

Сколько бы он не искал, никого рядом не находил. Только краем глаза цеплял Кешу, который стоял где-то сбоку и выглядел неубедительно злым.

Кеша дрался искренне и с отдачей, но слишком по-учебному. Удары были правильными, как на тренировках в учебке, где никто не лезет сбоку, не бьет в спину и не жульничает. В спортзале за такое пожали бы руку и сказали «молодец», а в реальной перепалке таких отличников обычно благодарят переломом челюсти.

Но почему-то все шло через жопу у нападавших, а не у него.

Один военный пошел в корпус и на гладком линолеуме ухитрился поскользнуться на собственном же стакане. Удар ушел в воздух, а Кеша по инерции зарядил ему прямо в подбородок. Тот рухнул мешком и больше не стремился встать.

Другой вскинул автомат — ремень зацепился за стоящую рядом вешалку. Дернул, уронив вешалку себе по хрустнувшему носу.

Третий замахнулся прикладом — и с размаху влепил им своему по своему менее удачливому комраду.

— Да вы, блядь, заколдованные, что ли?! — заорал кто-то.

Кеша тоже, кажется, не понимал, что происходит. Но времени размышлять не было — он стойко переносил чужие неудачи и бил, куда мог.

Шалом держал середину коридора.

Он просто стоял. Любой, кто пытался пройти, встречался с грудью, плечом, спиной, которые внезапно оказывались тяжелее, чем выглядели. Удары по нему гасли, как по мебели. Он отвечал редко, но четко. Вскоре желающих познакомиться с ним поближе значительно поубавилось.

Через десяток минут коридор стал тише.

Самые бойкие и невезучие уже лежали. Кто стоял — держался за что-нибудь.

Единственным сидевшим человеком был тот, кого местные называли Батей. Он с комфортом устроился на подоконнике, рядом с ним чинно стояли бутылка, рюмка и тарелка с закусью. Он пил маленькими глотками, по-стариковски аккуратно, закусывал хлебом с огурцом и не спешил принимать участие в перепалке.

— Ну, что, бойцы, — Батя отсалютовал рюмкой, — размялись и будет.

Гриф поднял руку. Просто чтобы показать, что он услышал.

— Тогда считайте, что мы с вами поговорили и уладили все разногласия.

Коридор еще на полтона стих.

Киса по пути вытащила помаду, размашисто вывела на стене свой ник в инстаграме и аккуратно добавила рядом алый поцелуй.

— Вдруг кто влюбился и захочет извиниться в директ, — весело сказала она и пошла дальше, нарочито виляя бедрами.

Мышь, проходя мимо венка, поправила скотч на одной из фотографий.

Кеша шел с разбитой губой и тем самым ебанутым блеском в глазах, который бывает только у людей, впервые победивших в уличной драке. Возле одного из военных он задумчиво остановился и резко наклонился к нему со срывающимся «Бу!». Мужик дернулся, Кеша довольно фыркнул и побежал догонять своих.

На выходе Шалом чуть замедлил шаг, глянул в сторону Бати и поднял руку в жесте, словно взял в пальцы невидимую рюмку.

Никто их не остановил.

За спиной кто-то тихо бросил:

— Суки…

Гриф блаженно улыбнулся воспоминаниям и бережно сложил их в небольшой отсек памяти, где хранил все самое лучшее.

Он остановился, поправил кожанку. Кожанка тихо вздохнула вместе с ним.

— Входи, — донеслось изнутри. Глухо, как из старого шкафа, забитого скелетами.

В кабинете, как обычно, было немного тесно для троих людей и всех их амбиций.

Старшой сидел за столом. Лицо серое, под глазами синие тени, пальцы барабанят по пухлой папке с документами.

Чуть сбоку, в кресле напротив — Квока. Обычно бодрая и собранная, сегодня она вместо пиджака закуталась в мягкий кардиган, который неожиданно старил и делал ее неприятно похожей то ли на учительницу начальных классов, то ли на домохозяйку из старой рекламы моющего средства.

У окна привычно гнул подоконник массивной тушей Полкан. Это было единственное место в кабинете, где ему было дозволено курить без остановки. Руки скрещены на объемном животе, губы поджаты до такой степени, что прячутся за неопрятными усами.

Взгляды быстро прошлись по кожаному плащу, ботинкам, очкам.

— Ну ты, едрить, модник, — первым не выдержал Полкан. — Я в таком видел только оперативников на старых фотках.

— В молодости у меня такой был, — задумчиво сказал Старшой. — Потом дошло, что я не киношный герой и не рок-звезда.

— И у моего отца такой висел, — добавила Квока.

Гриф выдержал паузу, поправил лацкан.

— Я просто задаю высокую планку, — вежливо сообщил он.

Квока фыркнула, уголок рта у Старшого дернулся.

— Присаживайся, — сказал он.

Гриф сел, неторопливо снял очки, сложил их и убрал в небольшой нагрудный карман.

— Ну что, герой, — продолжил Старшой. — Насладился славой?

— Не успел, — ответил Гриф. — Меня сразу к вам вызвали.

Старшой раскрыл папку.

— Давай по порядку, — сказал он. — Вчера ты с группой наведывался к временно размещенным военным.

— Наведывался, — согласился Гриф.

— Цель?

— Поговорить с Шу… с капитаном оперативной группы, несущей ответственность за инцидент с девятиэтажкой. Уточнить хотел, почему объект использовали как расходный материал и бросили. Ценная все же единица.

— Как это звучало до перевода на человеческий? — сухо уточнил Старшой.

— Хотел найти Шута и обменяться ценными тактическими наработками, — улыбнулся Гриф.

Полкан фыркнул:

— Ты еще скажи «по душам поговорить».

— Я бы с радостью, — не стал спорить Гриф. — Но не получилось. Души-то у него нет. Не то, что у меня.

— Зато получилось, — Квока хмыкнула, заглядывая в свои записи, — поломать личный состав. Тут у нас рапорты, жалобы, медзаключения. Контузия, переломы, ушибы, сотрясения, укушенная шея, выбитые зубы, подозрение на сломанное колено, еще с пяток — на подорванную психику.

Полкан дернул щекой:

— Пятеро ваших против семнадцати их. Нехило вы покутили.

— «Их», между прочим, достали из загашников Министерства обороны, — подчеркнул Старшой, — Я рассчитывал на некоторую коррекцию баланса сил в моем управлении. Но ты перегнул палку.

Он перевернул страницу, снял очки, потер переносицу.

— Я видел запись с камер, — сказал он.

Воздух сделался на пару градусов холоднее.

Гриф задумчиво посмотрел на край стола. Камеры. Отлично. Раньше никто не утруждал себя их постановкой в старых зданиях.

— И что вы там увидели? — спросил он.

— Достаточно, — сказал Старшой, — чтобы понять, что вокруг вас слишком много того, чего на записи быть не должно.

Полкан усмехнулся уже сухо, без веселья:

— Ты и раньше-то злой был, как собака. Уже и на людей бросаться начал.

— Он сам подставился, — Гриф пожал плечами . — Я вообще сторонник диалога, но не сложилось.

Старшой закрыл папку ладонью. Посидел так пару секунд, потом неторопливо отодвинул ее в сторону.

— Ты понимаешь, что это было? — спросил он.

— Драка, — повторил Гриф. — Не первая и не последняя.

— И по уму, — продолжил он сухим ровным голосом, — после таких инцидентов начальник делает одну простую вещь. Берет вот это, — он коснулся папки, — и очень аккуратно утилизирует и ее, и всех, кто к ней причастен. Так, чтобы лет через двадцать любой проверяющий решил, что ему померещилось. Пятеро человек, один объект, — перечислил он. — Не самая большая уборка в моей карьере.

Повисла короткая тишина.

— Ладно, — Старшой стукнул папкой об стол, как точкой. — Это один блок вопросов. Второй…

Он протянул Квоке другую папку. Тоньше, с красной полосой.

— Шут, — сказал он.

Полная туша Полкана встрепенулась, он сипло вздохнул:

— Где он? — в голосе звучало непривычно много металла.

— Не в моем ведомстве. Своих уродов сами ищите.

— Не пизди, — отрезал Полкан. — Вчера вы пятнистых положили штабелями. Сегодня у нас — труп старшего оперативника, с которым у тебя счеты. И ты, сука, хочешь, чтобы я поверил, что ты тут мимо проходил?

— Хочу, — вежливо кивнул Гриф. — Мне важно, чтобы у тебя оставалось хоть немного веры в людей.

Квока пролистала пару страниц в папке.

— По факту, — сказала она, — старший оперативник Шут обнаружен у себя дома. В собственной квартире. Один.

Она остановилась на нужном листе.

— Множественные укусы, разрывы мягких тканей, переломы, — перечислила она. — Судя по заключению, на него напала крупная собака. Очень крупная. И очень мотивированная. Было бы неудивительно, будь у него пес.

Гриф кивнул. Бывает, мол.

— Охуенное совпадение, — сказал Полкан. — И хули ты мне заливаешь, что не при делах?

— Мир иногда щедр на такие приятные совпадения, — мягко ответил Гриф.

Квока перевернула лист. На секунду замолчала. Когда заговорила снова, голос был тише:

— При обыске изъяли компьютер, — сказала она. — На нем — служебные записи, к которым он доступа иметь не должен был. Видео с камер, фрагменты оперативных мероприятий, наши объекты.

Она коротко вдохнула, как перед рывком.

— Плюс то, о чем вы и так все прекрасно знали, — процедила она. — Материалы с несовершеннолетними. Не случайное порно, а коллекция. Системная. Часть лиц совпадает с теми, кого он «курировал».

Повисла тишина. Даже за стенкой кто-то перестал двигать шкаф.

— Было бы по кому страдать, — Гриф скрестил руки на груди, — Этой собаке вы должны быть благодарны. Между прочим, Полкан, это должен был сделать ты много лет назад.

Старшой и Квока не прерывали тяжелую тишину, давая ей и Полкану время.

Полкан медленно выдохнул, глядя в бок:

— Знал, сука, — сказал он негромко. — С первого его дела знал. Думал, пристрелю, если полезет дальше, чем я ему позволю. Думал, держу на коротком поводке.

Квока закрыла красную папку кончиками пальцев и брезгливо отодвинула от себя.

— С учетом всего этого, — произнес Старшой, — никто не полезет в это дело глубже. Официальная версия всех устраивает. Человек много лет занимался тем, чем занимался, потом в какой-то момент на него напала бродячая собака. Что там на самом деле произошло, никого особенно не волнует.

— Кроме тех, кто с ним в одной группе числился, — хмуро сказал Полкан и, помедлив, добавил, — Ладно. По-человечески. Ты что с ним сделал?

Гриф какое-то время смотрел на край стола, потом поднял глаза.

— К нему «по-человечески» неприменимо, — отозвался Гриф. — А у меня, как видишь, ни шерсти, ни клыков. Так что ищите зверя в другом месте.

Старшой какое-то время молча смотрел на Грифа.

— Для нас, — сказал он, — Шута больше нет.  А вот вы у нас есть. И это, честно говоря, куда более интересная история.

— Рад, что мы зарыли эту неприятную историю с Шутом, — вклинился Гриф. — Еще ценные наблюдения?

— Не перебивай старших и будешь дольше жить, — устало выдохнул Страшой. — Я долго думал, что с вами, ребятишками, делать. Я успел еще толком осознать, что именно произошло там, где вы были. Но факт остается фактом — вы стали полезнее.  Обычно это называется «стратегический ресурс».

Он постучал костяшками по столу: раз-два-три.

Словосочетание Грифу даже немного нравилось. Звучало, как что-то очень нужное и ценное.

— Понимаю, — Гриф кивнул. — И именно поэтому я любезно сам пришел договориться.

Старшой приподнял бровь:

— Это ты мне сейчас условия собрался ставить?

— А почему нет? — Гриф развел руками. — Ты же только что сам сказал, что мы — стратегический ресурс.

Он откинулся в кресле, поймал баланс на задних ножках и секунду просто смотрел на Старшого, прикидывая, прокатит ли.

— Давай по-честному, — сказал он. — Сейчас моя команда нужна тебе больше, чем ты моей команде.

Тишина стала плотной.

— Ты вконец охренел? — Взвился Полкан, — Совсем сученок уже меры не знаешь?

— Немного, — согласился Гриф. — Но, как показала практика, легкая степень охуения мне очень к лицу.

— Ты куда ведешь, — медленно спросил Старшой.

— К тому, что у нас есть несколько условий, — спокойно ответил Гриф. — И, если они не будут выполняться, стратегический ресурс уедет в закат. Начнем с простого. Команда — моя. Включая Олесю. Я ей должен. Лично. За каждый раз, когда вы ее в фарш ухайдохали. Сейчас она не в отделе. И очень хорошо знает, куда не возвращаться, если что. Место, где она, знаю я. И работать она будет только со мной.

Старшой смотрел на него очень внимательно.

Полкан тихо выдохнул мат. Квока чуть наклонила голову, оценивая.

Старшой помолчал, потом спросил:

— Это все?

— Нет, — честно сказал Гриф. — Второе.

Он помял край стола пальцами, подбирая слова.

— Если вы так переживаете за безопасность, — сказал наконец, — пусть будет группа сопровождения. Отдел все видит, все докладывает. А мы не отвлекаемся не мелкие проблемы в пути. Командира я уже выбрал, — деловито добавил Гриф. — Людей он сам себе подберет, не маленький.

Старшой прищурился:

— Кого ты хочешь?

— Андрея Лебедева — без лишней паузы ответил Гриф.

— О, — Квока едва слышно хмыкнула. — Еще один без вести пропавший внезапно вернулся в мир живых.

Полкан тоже скривился:

— И ты думаешь, он пойдет на это?

— Я думаю, — сказал Гриф, — что ему, как и нам, не очень нравятся ваши методы обращения с людьми, которых вы называете объектами. А еще у него есть неуемное желание делать мир лучше.

Он развел руками.

— В итоге все счастливы: у нас своя машина, своя группа, своя единица. У вас — группа невиданных талантов под конвоем военных.

— Какая еще своя машина? — насторожился Старшой.

Гриф невинно улыбнулся:

— А я квартирку наследственную продал, — сообщил он. — И участок. Ну и кое-что еще. Купил большую, удобную машину. На всех. На долгие поездки.

— Ты… серьезно? — Квока с трудом подобрала приличные слова.

— Абсолютно, — кивнул он. — Вот прямо сейчас моя команда сидит в неизвестном вам месте и наглаживает новенькие сиденья. Так что, если не договоримся полюбовно, они отчалят вместе с ценным объектом туда, где их только господь боженька найдет и оценит их по достоинству.

Старшой откинулся на спинку, посмотрел в потолок. Там, кроме желтого пятна от старой протечки, ничего умного не было.

— Ты понимаешь, — медленно произнес он, — что, если я сейчас скажу «нет», ты отсюда не выйдешь?

— Понимаю, — так же спокойно ответил Гриф. — Но тогда ты останешься без команды, без Олеси и без залатанных Узлов. Зато, конечно, тебе достанется самый сладкий подарочек в моем лице. Ты подумай, не спеши. Выбор не простой.

Они смотрели друг на друга долго, протяжно.

В конце концов Старшой коротко хмыкнул — так, будто проглотил что-то горькое и горячее.

— Ладно, гнида, — сказал он. — Живи пока.

Он повернулся к Полкану и Квоке:

— Группу сопровождения сформировать сегодня. По людям — согласовывать со спецгруппой. Министерство обороны — успокоить, рапорты переписать так, чтобы их не трясло.

Полкан открыл рот, закрыл.

— Ты серьезно…

— Серьезнее, чем тебе кажется, — отрезал Старшой.

Квока записала несколько слов в блокнот, не поднимая глаз.

— А с ним что? — кивнул Полкан на Грифа.

— А он, — Старшой посмотрел опять на Грифа, — пойдет к своим.

Он чуть сощурился.

— И будет помнить, что у него есть не только зубы, кожанка и новая машинка, но и голова на плечах. Пока.

Гриф поднялся, надел темные очки.

— С вами очень приятно иметь дело. Надеюсь на дальнейшее плодотворное сотрудничество, товарищ начальник.

Он уже дошел до двери и взялся за ручку, когда Старшой добавил:

— И, Гриф.

Он остановился, обернулся на пол-оборота.

— Сними этот ужас. Не позорься.

Гриф фыркнул, поправил плащ и поймал себя на том, что снова слегка улыбается. Конечно, ровно настолько, чтобы не растерять крутость.

***

Дома у него было тихо.

Не глухой, мертвой тишиной, которая стоит в пустых квартирах, а живой, когда шуршит где-то стиралка, в коридоре вздыхает старый шкаф, а на кухне булькает чайник, уже второй раз доведенный до кипения и забытый.

Кухня обнимала его теплым светом и запахом сгущенки. На столе — клеенка в мелкий цветочек, тарелка с «Юбилейным», покрытым толстым слоем сливочного масла. Что-то безоговорочно домашнее в кастрюле на плите. Борщ, или щи было абсолютно неважно — у Ларисочки все выходило лучше, чем в ресторанах.

Старшой сидел в майке и тренировочных штанах с вытянутыми коленями. В руке — граненый стакан с кофе, в котором сгущенки было больше, чем самого кофе. Ложка лениво брякала о стекло.

Из комнаты выглянула жена. Халат, собранные на макушке волосы, очки, съехавшие на кончик носа.

— Дошел, — констатировала она, оценив его взглядом. — Цел?

— Цел, — согласился он. — Почти.

Она подошла ближе, машинально поправила ему на плече лямку майки и поцеловала в макушку. Он слегка наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Это движение давно стало таким же привычным, как вдох.

— Стасик как? — спросила она. — Не загрызли его там еще?

Старшой фыркнул, но уголки глаз мягко смягчились.

— Стасик растет, — сказал он. — Мужает.

— В чьих он у тебя руках-то? — прищурилась она. — Все тот же… как ты про него говоришь… «обнаглевший недоумок»?

Он усмехнулся, глотнул кофе.

— Он самый, — Старшой криво улыбнулся. — Зато своих не бросает. Пока.

Жена кивнула.

— Значит, в хороших руках, — подвела итог она.

Она потянулась через стол, убрала пальцем крошку у него со щеки.

— Ты только о себе не забывай, — сказала она тихо. — До пенсии еще дожить надо, старый. Я тебе еще «Юбилейных» купила про запас — надо кому-то доесть.

— Я, между прочим, уже давно на пенсии должен быть. Да оставить не на кого было.

Он посмотрел в окно. За стеклом чернел знакомый контур здания, в котором еще горели редкие окна. Где-то там сейчас, возможно, обнаглевший недоумок в кожанке хорохорился тем, как он уделал начальника.

— Может быть, скоро вместо меня другие будут родину охранять.

— И правильно! Лучше пусть кто-нибудь другой, а ты уж дома, — взбодрилась Лариса.

Он улыбнулся по-мальчишески настолько, насколько позволяли морщины.

— Пытаюсь, — сказал он. — Честно.

Она вздохнула, но потянулась к его руке, сжала ее.

Дом. Здесь у него не было звания. Здесь он был просто мужчиной, который немного задержался на работе и теперь отрабатывает это лишним поцелуем.

Он доел печенье, доскреб ложкой остатки сгущенки со дна стакана и только тогда позволил себе снова подумать про Отдел, про министерство и то, как один хитрый щенок сегодня выдвинул ему ультиматум.

Мысль его не особо расстроила.

— В хороших руках, — еще раз повторил он себе вполголоса.

***
С Новым годом, дорогие!
Обнимаю крепко и желаю, чтобы чудеса были чудесатыми, а человеки — человечными!
Спасибо, что вы продолжаете читать и верить в успехи Грифа и команды!

***
Отдел №0 - Алеша
Отдел №0 - Агриппина
Отдел №0 - Мавка
Отдел №0 - Лихо одноглазое
Отдел №0 - Кораблик
Отдел №0 - Фестиваль
Отдел №0 - Страшные сны
Отдел №0 - Граница
Отдел №0 - Тайный Санта
Отдел №0 - Белый
Отдел №0 - Белый, часть 2
Отдел №0 - Белый, часть 3
Отдел №0 - Любящий
Отдел №0 - Домой
Отдел №0 - Договор
Отдел №0 - Трудотерапия
Отдел № 0 - Труженск
Отдел №0 - Лес
Отдел №0 - Мясо, часть 1
Отдел №0 - Мясо, часть 2
Отдел №0 - Свои, часть 1
Отдел №0 - Свои, часть 2
Отдел №0 - Жильцы

Утро в медблоке стало для Олеси уже почти привычным. Непривычным оставалось только то, что она каждый раз все же просыпалась.

Теплый свет, уютная кровать и заботливые мягкие руки — совсем не похоже на больницу. И от того тяжелее уходить в неприветливый мир с малоприятными людьми.

Олеся попыталась пошевелить пальцами, но получилось только глазами. Тело болело не отдельными частями — просто «все». Олесе казалось, что за ночь ее разобрали на части, прополоскали и кое-как собрали обратно, потеряв в дороге пару деталей.

— Не дергайся, — сказал над ухом знакомый старушечий голос. — Лежи, пока белые господа дозволили.

Берегиня Катя нависла над ней, уперев руки в бока. Седая коса, бурное море морщиной вокруг глаз, застиранный белый халатик.

— Я… — Олеся попробовала заговорить, голос вышел сиплым. — Который… день?

— Третий, — отрезала Катя. — Для тебя. А для меня — один длинный, слишком длинный день, в котором я никак не могу закончить тобой любоваться.

Она поправила капельницу, шлепнула по трубке.

— Вчера, между прочим, могли и не вытащить, — добавила. — Ты себя совсем не бережешь. И, между нами девочками, вот было бы ради кого так убиваться. Все равно помрут по глупости.

Олеся моргнула. Вчерашний день мелькнул в воспоминаниях кровью и тяжелой тьмой. Звон в ушах, испуганные голоса, граница, которая рвалась сразу в нескольких местах. И еще — крик, очень короткий, болезненный и полный удивления. Олеся надеялась, что он не успел понять.

— Шнур? — спросила она.

Катя на секунду замолчала, потом пожала плечом.

— В морге. Нечего было лезть туда, куда не положено. Ты тут не причем.

За дверью хлопнуло. Кто-то прошел по коридору острой походкой, выстукивая по кафелю нервный ритм.

— О, — поморщилась Берегиня. — Явился — не запылился .

Дверь открылась без стука.

— Ну что, женсовет, — бодрый голос Шута болью отдался в голове у Олеси. — Как наша любимая единица? Еще не списали?

Катя медленно обернулась.

— Наша любимая единица, — сказала она, — еще не стоит. И ближайшие часов восемь стоять не будет. Если ты, конечно, не хочешь тащить ее на себе.

— На себе я предпочитаю таскать женщин, которые могут хотя бы родить, — весело сообщил Шут. — А эта мне нужна по ведомости. У нас, между прочим, план. Ты же не хочешь сорвать замечательную статистику?

Он подошел ближе, заглянул Олесе в лицо. В глазах плескалась затаенная ненависть.

— Вставай, Штопка, — сказал он тихо. — Народ уже в машине скучает.

Катя громко, сочным жестом, положила карту на тумбочку.

— Я сказала, что она на ногах не стоит. У нее пульс как у дохлой черепахи. Я ее только вчера с того света за волосы вытаскивала. Ей нужны сутки в кровати. И точно без такой сомнительной компании, как ты.

— Ты мне еще режим дня тут распиши, — огрызнулся Шут. — Ты тут не хозяйка. Ты инвентарь для ремонта инвентаря. Я сказал «подъем» — ты молча сняла капельницу и поаплодировала.

— Обязательно, — она чуть улыбнулась. — Сниму, подниму, поаплодирую. А потом Грифу шепну, как именно его «инвентарь» используют. Он у нас мальчик воспитанный, объяснит тебе правила общения с дамами.

Шут сжал и без того тонкие губы в напряженную белую полосу и снова наклонился к Олесе:

— Подъем, единица. Никто тебе сегодня не поможет.

Олеся посмотрела на Катю.

— Помогите… встать, — тихо сказала она.

— Ты дура, — устало ответила та, но все же помогла встать. Тихо, у самого уха, добавила —  У тебя в кармашке особое обезболивающее. Принимай потихоньку, когда худо будет.

Олеся приподнялась. Мир дернулся, глаза заволокли темные пятна. Ноги подогнулись, но Катя держала крепко.

— Опирайся, — приказала Берегиня. — Не строй из себя героя. Герои у нас лежат в другом месте.

— Воодушевляющая терапия, — хмыкнул Шут. — Люблю ваш медблок. Прям санаторий.

Катя проигнорировала. Помогла Олесе натянуть штаны, куртку, сунула в руки рюкзак.

Шут открыл дверь, галантно отступил в сторону, пропуская ее первой.

На улице было серо. Каждый шаг отдавался в руках и позвоночнике Олеси тяжелой пульсацией. Воздух был густой и влажный, хотелось лечь и перестать шевелиться вообще.

Буханка стояла у подъезда. Шофер курил, прижавшись к капоту.

— Опять эту тащите, — мрачно заметил он, глядя на Олесю. — Вы ее добить решили, что ли?

— Не свое — не жалко, — весело сообщил Шут.

— Тьфу, садюга ты, — водитель сплюнул в лужу и тихо пробормотал себе под нос. — Молодой еще, глупый.

— О, — протянула Мартышка. — Смотрите-как. Объект вернули с сервиса.

Андрей бросил на нее короткий, неодобрительный взгляд. Помог Олесе забраться и устроиться на одном из сидений.

Монах демонстративно отсел подальше и остервенело застучал четками.

— Слышь, объект, — тихо сказал Рыжий, подсев к Олесе. — Ты там, если че… напряги уж свои прелестные булки. Со Шнуром, хуй бы с ним…

Вовка зло дернул плечом:

— Да хер там. Он же человек, а не пустое место. Если б не эта… — он не договорил, но взглядом указал на Олесю. — Лезет в свои дырки, вместо того, чтобы людей спасать.

Андрей тяжело вздохнул и потер лицо:

— Так, не нагнетайте. Шут ослушался приказа, нечего тут обсуждать.

— Я просто… — начал Вовка.

— Просто помолчи, — прервал его Батя. — Шнур знал, куда подписывался. И ты знал. И эта, — он кивнул на Олесю, — тоже знает. Работа у нас такая.

Машина тронулась, мотнула и мерно заурчала в сторону шоссе.

Док замерил Олесе давление, как делал это всегда, когда ее состояние менялось в лучшую или худшую сторону. Олеся не была уверена, что это необходимая процедура, но решила не тратить сил на сопротивление.

— Тахикардия, — констатировал Док. — Сосудам жопа. Но жить еще можно. Если сильно не бегать.

Шут ухмыльнулся:

— Не волнуйся, бегать сегодня будем мы. Она у нас по стенам лазить будет.

— Куда идем-то? — спросила Мартышка. — Опять подвал?

— Не, — Шут довольно потер ладони. — Сегодня у нас эксклюзив: многоэтажный жилой ящик с сюрпризами. Там, говорят, уже три дня всякая херня происходит. Кто-то видит родственников, которые померли лет дцать назад, кто-то слышит, как ему из батареи шепчут. Одна бабка пожаловалась, что у нее в квартире живут другие люди, когда она выходит. Красота, да и только.

— Весело, — сказал глухо Корень из глубины машины, — прям обхохочешься.

— Весело будет, когда еще кто-нибудь помрет по вине объекта, — пообещал Шут. — Пока что у нас скучная культурная программа: поговорить с местными психами, найти прореху и дать Штопке поработать руками. Ты же любишь руками, Штопка?

Олеся не ответила, только представила, как чудесно смотрелся бы Шут где-нибудь в клетке с голодными псами.

Дом оказался не просто «многоэтажным ящиком». Он был огромным.

Девятиэтажка, вытянутая буквой «П», облезлые панели, которые щетинились гнилыми зубами-балконами.

— Умеют же человейники строить, — уважительно отозвался Рыжий. — Тут, если что рванет, полквартала в гармошку сложит.

— Лишние квадратные метры для эксперимента, — одобрил Шут.

У подъезда стоял мужчина лет пятидесяти в трениках и видавшей виды олимпийке. При виде военных он выдохнул и повеяло застарелым перегаром с нотками копченой колбасы.

— Это вы… — начал он.

— Мы, — привычно отозвался Шут. — Официальная комиссия по вопросам «тут такое, вы мне не поверите». Старший по дому?

— Ну, типа. Инициативное лицо, — поправил тот. — Карпов. Я заявку отправлял. Нам сказали…

— Нам тоже много чего сказали, — перебил Шут. — Начни с главного. Кто орет, откуда дует, кто первый с ума сошел.

Пока тот торопливо рассказывал про шорохи ночью и чужие голоса в трубах, Олеся стояла чуть в стороне, прислушиваясь не к его сбивчивой речи словам, а к более достоверному источнику. Сквозь бетонные плиты, продавленный линолеум и слои краски к ней тянулось привычное ощущение пустоты и голода.

— Ну что, — сказал Андрей, когда Карпов выговорился. — План?

Он смотрел на Шута, но краем глаза отметил, как дергается у Вовки левое ухо, как Мартышка сжимает и разжимает кулак, а Олеся при каждом вдохе чуть пригибается и вздрагивает, как под ветром.

— План простой, — улыбнулся Шут. — Пойдем пешочком. Сверху вниз или снизу вверх — по обстоятельствам. Штопка, ты нам сейчас скажешь, откуда сильнее воняет. Не стесняйся, дыши глубже.

Олеся медленно выдохнула. Выпрямилась, приложила ладонь к стене подъезда.

Холодный бетон откликнулся сразу, признав в ней свою. В глубине дома шуршало, перетекало, сквозило и перебирало лапками по несущим много всего того, что она предпочла бы не видеть. Его становилось все больше по мере того, как она смещала внимание к крыше.

— Там, — сказала она, глядя вверх, в шахту подъезда, где свет от лампочки расползался бледным грибком. — Высоко. Но тут небезопасно.

— Обожаю такие формулировки, — вздохнул Шут. — Ладно, детсад, беремся за ручки и идем по парам. Вас ждет архитектурный шедевр постсоветского градостроительства. Лебедь, твой цирк, твои обезьяны — давай строй их на свое усмотрение и попиздовали.

Лестница уходила вверх, виток за витком. Лампочки справлялись по мере своих скромных сил — где-то светило ярко, где-то мигающее желтое пятно только подчеркивало темноту.

На втором этаже дверь приоткрылась, из щели высунулась старушечья голова в платке.

— Вы из… — начала она.

— Из ЖЭКа, — мгновенно отрезал Шут. — Проверяем, не сдох ли кто. Сдохли?

— Я… вроде нет, — обиделась бабка.

— Ну и сидите, не бубните, — сказал он.

Она захлопнула дверь. Где-то наверху кто-то громко включил телевизор, репортер бодрым голосом сообщал о росте рождаемости.

Олеся только диву давалась, насколько упорно человеческие власти игнорировали то, что происходило с их миром. Она дышала часто, неглубоко. Каждая площадка давалась как отдельный марш-бросок.

Группа поднималась медленно, не столько из-за состояния Олеси, сколько от стойкого нежелания подниматься к эпицентру проблем.

На третьем этаже дверь приоткрылась сама, без звука. Из щели пахнуло прогорклым маслом, затхлостью и застарелым потом. В глубине коридорчика, спиной к ним, стоял мужик в майке. Телевизор напротив него шипел и рябил серым снегом, но мужик смотрел внимательно и отстраненно одновременно, как смотрят люди, которые привыкли засыпать под болтовню с экрана.

— Гражданин… — по инерции начал Андрей.

Мужик не повернулся. Голос раздался сразу отовсюду — от телевизора, из трубы, из щели под дверью:

— Поздно, товарищ… вы уже опоздали. Я тут надолго.

Олеся почувствовала, как дом отозвался на этот голос. Под полом что-то довольно поежилось и заурчало.

Корень чуть подался плечом вперед, перекрывая половину пролета собой. Лицо — камень, только пальцы на прикладе мелко дернулись.

— Живой? — хрипло уточнил он.

— Ну, это как посмотреть. Жизнь, знаешь ли штука неоднозначная. Штопка, вон, тоже к живым причисляется. А толку-то? — отозвался Шут. — Но у дядьки смена по ходу давно закончилась. В целом, похуй. Пока смирный — это не наша проблема.

Он медленно прикрыл дверь дулом автомата. Та тихонько клацнула и больше не пыталась открыться.

Монах пробормотал не то цитату, не то самодеятельность на тему и из-под бровей посмотрел на Олесю.

— О, у нас же тут батюшка на выезде, — фыркнул Рыжий. — Давай, Игнат, погромче. Как там у вас говорится? Упокой, Господи, душу жильца панельного?

— Не шутил бы ты так, Рыжкин, — буркнул Корень, не оборачиваясь. — Не по-людски это.

Они пошли выше.

На пятом этаже стены вдруг стали цветными. Вдоль лестничного марша, от перил до самой потолочной плиты, все было исписано фломастерами и красками. Солнце с рожицей, домики, человечки-головастики с ручками-палочками, раскидистые деревья. Внизу крупно: «ЭТО НАШ ДОМ, МЫ ТУТ ЖИВЕМ».

— Милота, бля, — пробормотал Рыжий. — Прям детская выставка.

Он провел пальцем по одной из линий — красной, яркой. Кожа под краской пошла мелкими волдырями, а след от пальца на стене расползся слизью.

Рыжий дернул рукой, стряхивая краску.

— Фу, сука, — вздрогнул он. — Больно же, гнида!

— А ты не суй пальцы, куда ни попадя — Шут ткнул его локтем под ребра. — А то такими темпами ты и в Штопку хуй воткнешь. А че, баба же.

Мартышка хрюкнула от смеха, прикрыв рот ладонью. Рыжий дернул губами, но улыбка вышла кривой.

— Молчал бы, Шут, — сказал Андрей. — У тебя и без того послужной список, куда ты суешь то, что не просили.

— Ревнует, — фальшиво восхитился Шут, пожав плечами. — Еще скажи, что за честь дамы переживаешь.

— За дисциплину, — отрезал Андрей.

Они прошли еще пару ступеней. Олеся на секунду отвела взгляд, и когда снова посмотрела на стену, рисунки уже были другими. Домик чуть перекосился, человечки вытянулись, руки у них стали длиннее и поднялись вверх. Солнце почернело, лучи превратились в острые, грязные штыри. Надпись расползлась, буквы перекосились: «МЫ ТУТ УМРЕМ».

Шут присвистнул:

— Во, прогресс. Переход от раннего развития к постмодерну.

На площадке между шестым и седьмым стояли четверо. Дед в тапочках, подросток в худи, баба в халате на молнии и мужик в спортивках.

Все четверо смотрели в голый бетонный угол. Судя по высохшим красным глазам, они не моргали уже довольно давно, просто стояли и пялились.

Андрей шагнул так, чтобы оказаться между ними и Олесей.

— Может, разойдетесь… — начал он.

— Тсс, — дед поднял руку, не оглядываясь. Пальцы у него дрожали мелкой дрожью, ногти были синюшные. — Он считает.

— Кого? — хмуро спросил Батя.

Тем же старым, прокуренным голосом ответил подросток:

— Нас. Сколько уже внутри, сколько еще осталось. Ему важно.

— Кому «ему»? — не выдержал Рыжий, нервно хмыкнув. — Председателю ТСЖ?

Никто не ответил. Угол стены чуть потемнел и по нему пробежала едва заметная рябь.

Вовка уже поднял ствол повыше, на всякий случай. Шут дернул его за ремень автомата вниз.

— Не трогаем, — коротко бросил он. — Пусть стоят, пока стоится. Начнут бегать — тогда и поговорим.

Корень развернулся боком, прикрывая их всем своим объемом, и почти за шкирку протащил через площадку Вовку. Тот дернулся, но не стал сопротивляться. Спорить с Корнем было примерно как с бетонной стеной — больно и бессмысленно.

— Глаза в пол, — тихо сказал Андрей. — Что-то мне подсказывает, что зрительный контакт с жильцами сейчас неуместен.

Они прошли вдоль стены, прижимаясь к перилам. Четверка смотрящих даже не шевельнулись.

На седьмом этаже из-под одной двери торчала рука. Маленькая, женская, ладонью вверх. Кожа белесая, на ногтях — облезлый розовый лак, с блестками.

Когда они подошли ближе, пальцы чуть-чуть сжались.

— Не трогать, — сказал Андрей, раньше, чем успел подумать.

— Да чо тут, такого-то — начал Рыжий и дернул носком берца — проверить, силикон или живое.

Рука резво ухватила его за ботинок. Пальцы вцепились клещами, и на коже берца проступили темные пятна. В воздухе едва слышно запахло паленой резиной.

Андрей перехватил его за ворот и рывком оттащил.

— Я сказал — не трогать, — тихо, но так, что отозвалось в животе, повторил Андрей. — Это приказ.

Рука медленно втянулась обратно, как улитка, уходящая в раковину. Дверь осталась призывно приоткрытой, но проверять больше никто не рвался.

— …благослови все пути ее ко спасению, выздоровлению, исцелению, — шептал Монах.

Чем выше, тем плотнее становился воздух. На восьмом этаже пахло не кошками и плесенью, а больницей и свежей мокрой землей. Оглушительно зазвонил телефон — где-то за стенкой, старый трескучий. Звон резал по нервам и становился все громче и настойчивее.

— Никто не берет, — заметила Мартышка.

— И вы не берите, — предупредил Шут. — Даже, если зазвенит в кармане. Особенно, если зазвенит в кармане. Не по вам звонит.

Телефон вдруг умолк также резко, как зазвонил. В наступившей тишине отчетливо стало слышно, как дом дышит. На вдохе легкий сквозняк по лестнице, на выдохе — тихий, скрип перекрытий.

— Мне это не нравится, — хрипло сказал Корень. — Дом не должен дышать. Дом должен стоять и… молчать.

— Дом должен, — кивнул Док. — А этот уже ничего никому не должен, видимо.

Олеся остановилась, прижалась рукой к холодной стене. Под пальцами бетон на секунду стал теплым, живым.

— Тут полно всякого, — тихо сказала она. — Но они пока смотрят. Не лезут.

Монах сжал крестик через ткань так, что побелели костяшки.

— Видит Бог, — глухо произнес он, — я сюда не за этим шел.

— И Бог, и отдел видели, куда ты шел, — отозвался Андрей. — Мы здесь дыру залатать, а не молиться собрались.

— Смотри-ка, командир усвоил матчасть, — фальшиво восхитился Шут. — Не трогать, не гладить, не кормить после полуночи. Глядишь, и Штопку за человека считать перестанет — эх, заживееем.

— За человека я не считаю тебя, — устало выдохнул Андрей. — Пока, думаю, достаточно.

Шут только пожал плечами. Не считаешь, мол, и славно.

Они поднялись еще на этаж.

Олеся подняла голову. Потолок давил, в висках стучала боль.

— Здесь уже ближе, — тихо сказала она. — Надо выше. На крышу. Там… торчит.

— Торчит, Штопка, хуй поутру — подмигнул Шут. — А там у нас прореха.

Андрей посмотрел на дверь, ведущую на крышу. Железо, старая краска, поверх которой кто-то старательно выводил «ХУЙ», потом попытался стереть и получилась мохнатая зеленая клякса.

— Вверх, — коротко сказал он. — Корень первый. Мартышка — замыкаешь. Остальные между, чтобы никому не было скучно.

На крыше их ждала несвойственная весеннему дню темнота и тишина, от которой звенело в ушах.

— Красота, — сказал Док, глядя на все это. — Сейчас только маньяка с топором не хватает для полного комплекта.

— У нас своя развлекательная программа, — отозвался Шут. — Маньяки —  это в соседнем квест-руме.

Олеся сделала шаг, другой. Ноги протестовали, позвоночник гудел тихой, злой болью, которую она упорно игнорировала.

— Вон там, — она кивнула в сторону, где скученно стояли вентиляционные шахты.

К одной из них были придвинуты две старые двери, поставленные домиком. Поверх — ковровая дорожка, придушенная по краям кирпичами.

— Это кто тут шалаш строил? — огляделся Рыжий.

— Золотые руки, — хмыкнул Шут. — Сейчас мы, блядь, посмотрим, что они тут нахуевертили.

Он ногой скинул один кирпич, второй, отодвинул ковер. Под ним — дыхание. Прямо в лицо. Холодное и липкое, как из морозильной камеры.

Олеся почувствовала, как внутри у нее что-то отозвалось тоской, голодом и одиночеством. Но намного слабее, чем она помнила и ожидала от подобного места. В глубине души шевельнулась надежда, что это больше не ее, что она больше не оттуда. Впрочем, надежда быстро угасла, когда в спину уперлось дуло автомата.

Шут коротко кивнул ей на открывшиеся обломки вентиляционной шахты.

— Тонко, — выдохнула она. — Очень тонко. Тут уже почти порвалось все.

Шахта в этом месте была прикрыта плитой из какого-то не то бетона, не то спекшейся грязи. По краям ее уже пошли трещины, в щелях поблескивало что-то влажное и темное.

— Ну вот и наш геморройный узелочек. Штопка, твой выход. Подсекай, пока не лопнул, и разойдемся, — удовлетворенно резюмировал Шут и оглядел остальных. — Встаньте, дети, встаньте в круг. Если из этой дырочки или в нее что-то полезет — стреляем, не разбирая пола, возраста и вероисповедания.

— А если жильцы? — хмуро спросил Батя.

— Жильцы у нас уже давно в прописаны в свидетельствах о смерти, — бодро сообщил Шут. — Здесь остались сплошные статистические погрешности.

Олеся опустилась на колени. Колени отозвались тупой болью, но это было даже хорошо. Хуже, когда болело то, чего у людей вообще нет.

Андрей молча скинул куртку, скрутил ее в рыхлый комок и положил перед ней.

Она секунду только смотрела, потом послушно опустилась на теплую ткань. Колени все еще продолжали раздраженно гудеть, но на душе стало как-то менее погано.

Где-то сбоку фыркнул Шут, ему вторило еще несколько голосов.

Олеся приложила ладонь к шву вокруг плиты. Под пальцами он ощущался горячей пульсирующей кожей вокруг свежего нарыва. Что-то снизу толкалось, перетекало, искало слабое место.

«Не смотри сюда, дура», — прошептала себе Олеся, но пальцы уже вошли глубже, ткань рукава прилипла к влажному бетону. Кожа на руках потемнела, суставы набрякли и деформировались, привычно и отвратительно.

— Док, — негромко сказал Андрей, — если ей станет плохо, коли, не спрашивая.

— Чем? — уточнил тот. — У меня на такой случай отдельной инструкции нет.

— Адреналином… не знаю, — сплюнул Андрей. — Чем-нибудь. Может, хоть что-то подействует.

Монах стоял чуть в стороне, с четками в кармане и крестиком под курткой. Губы шевелились бесшумно — он уже не цитировал, а явно импровизировал. Он напоминал обиженного ребенка, который спорит с невидимым взрослым.

— Если что, отец Игнат, — толкнул его в бок Рыжий, — отпевай нас оптом. По одному дорого выйдет.

Раздался нестройный, но все же живой смех.

Под плитой что-то ударило. Раз, другой. Олеся почувствовала, что оно потянулось наверх, как пузырь кипящей каши. Дышать стало тяжелее, в глазах начинало предательски темнеть.

Олеся с силой втянула воздух.

— Тихо, — сказала она в шов. — Тебе тут не место.

Из глубины ответили сразу несколько еле слышных голосов. Шепот, писк, скрежет. У кого-то там были свои аргументы.

— Слышу несогласных, — сказал Шут. — Работай быстрее, Штопка, а то у нас митинг намечается.

Олеся сжала зубы. Хребет выгнулся, плечи пошли буграми. Она чувствовала, что если отпустит, вывалится сразу все: крики, запахи, чьи-то руки, цепляющиеся изнутри за ее пальцы. И на секунду ей захотелось отпустить. Позволить тем, кто там взобраться по ней, как по веревке и вдоволь насладиться чужой жизнью.

Олеся скривилась. Эту помойную яму она ненавидела дольше, чем себя помнит. И проигрывать ей она не собиралась. Если сейчас открыть, назад уже не закроешь. Ни эту дыру, ни ту, что посеред ребер. После такого к людям возвращаться смысла нет. А ей впервые за много жизней было, к кому возвращаться.

В кармане приятной тяжестью лежал телефон. В нем Гриф по расписанию требовал «Отпишись», Мышь присылала дурацкие стикеры с котиками, Кеша — видосы, Шалом — рабочие наброски для будущих поездок, а Киса исправно поднимала настроение вульгарными селфи, которые ни один нормальный фильтр приличия бы не пропустил.

— Не подниматься, — выдохнула она глухо и сильнее вцепилась пальцами. — Лежать. Вам тут будет больно.

Под пальцами что-то коротко, зло дернулось.

Дом вздохнул. Плита на миг провалилась чуть глубже, трещины пошли шире — и снова стянулись. Воздух вокруг стал холоднее.

— Нравится? — спросил Шут у воздуха. — Нет? Мне тоже.

По плите снова пошла рябь. На этот раз дыру изнутри царапали сразу сотнями ногтей, зубов, обрубков конечностей. Треск заполонил пространство крыши.

— Быстрее, — сказал Андрей уже почти в ухо. — Кажется скоро хлынут.

Она хотела сказать «я стараюсь», но у нее не вышло. В горле пересохло, язык стал чужим. Все силы уходили на то, чтобы удержать собой ту дрянь, которая пыталась приподнять плиту, как коросту.

Она глубже вдавила пальцы, позволив ладони войти внутрь почти по запястье.

Мир закружился. Военные, мусор и трубы ушли на задний план. Впереди — только дыра. Живая, влажная, голодная. И на краю — она.

У Олеси перед глазами вспыхнуло белым. Она не почувствовала, как упала. Не почувствовала, как Андрей ухватил ее за плечи, потому что плечи перестали быть ее.

— Док! — рявкнул Андрей. — Она…

Док уже был рядом со шприцем. Ловко вогнал иглу в мышцу. Олеся ощутила укол как где-то далеко, как будто это делали кому-то другому. Потом ее накрыло волной страха, тревоги и последних остатков энергии.

Олеся снова впилась пальцами в прореху, пытаясь удержать расползающуюся границу реальности. Дом вздрогнул.

Где-то внизу расхлопнулось сразу несколько дверей. С лестницы донесся крик. Один, второй. Женский, мужской, детский — все вперемешку.

— Ну все, нахуй, — выдохнул Рыжий. — Мне хватит.

— Стоять, — осек его Андрей, но голос сорвался и вышло не слишком убедительно.

Плита под ладонью Олеси дернулась последний раз и с хрустом распалась.

То, что было под ней, взвыло. Негромко, но так, что все на этаже почувствовали этот звук внутри ушей, в зубах и промеж глаз.

Где-то в глубине, очень далеко, что-то звякнуло и щелкнуло. Потом — еще. Фонари мигнули и стали совсем тусклыми.

— Херово, — тихо сказал Корень. — Вообще херово.

Внизу, по лестнице, побежал другой звук. Тяжелые шаги.

— Лебедь, — Батя коснулся плеча Андрея. — Слышишь?

Андрей слышал. И уже считал варианты.

— Вниз, — коротко бросил он. — Быстро. Корень, ты первый. Рыжий, Марина, Док, прикрываете Шута и остальных. Сомов, Монах, постарайтесь не отстать и не сдохнуть по дороге. Батя, замыкай.

— А вы? — Мартышка кивнула на Олесю, почти висящую на руках Андрея.

— Мы, как получится.

Шут посмотрел туда же. На секунду в его глазах мелькнуло чистое, честное отвращение, потом что-то перемкнуло.

— Как ответственный за аномальную часть происходящего — начал он с улыбкой, — вынужден отдать приказ Штопке оставаться тут. Единица держит разрыв, пока мы валим. Иначе дом сложится нам на головы.

— С какого хера? — выдохнул Андрей. — Она не может уже ничего держать.

— Может, держит же. А ты ей поможешь, так ведь? — осклабился Шут. — Вытащишь ее сейчас, и оно рванет. Расхерачит не только нас, но и пол района. Тебе, как большому начальнику и командиру взвода, выбирать. Можешь даже в рапорте так и написать — «принял тяжелое, но мужественное решение». Ну, или я за тебя посмертно чиркану.

Шаги снизу приближались. Громко, мясисто, с гулом.

Олеся с трудом подняла голову, сглотнула.

— Он прав, нельзя отпускать. Но не идите по этой, — кивнула она лестницу, от которой шел гул. — По соседней. Там ему еще сложно быть.

Андрей сжал зубы до звезд в глазах. Выдохнул.
— Всем вниз. Выполнять.

Шут чуть повернул голову к бойцам:
— Слышали? Лебедь прикрывает. Остальные — за мной. Или можете тут героически откинуться, мне в целом похуй.

Шум берцев хлынул к лестнице в совершенно не уставном порядке. Андрей с досадой отметил, что командное сплачивание он с треском провалил.

Док метнулся следом за Мартышкой и Рыжим, которые ускакали только услышав приказ. Следом продрался через узкий дверной проем Корень. Вовка — за ним, то и дело оглядываясь на оставшихся. Монах почти побежал, прижимая к груди четки и автомат. Батя задержался на полсекунды, посмотрел на Андрея и Олесю.

— Догоняйте, как сможете, — хрипло сказал он.

Шут уходил последним. Окинул взглядом Олесю, сжавшуюся у пульсирующей темноты. Андрея, который держал ее под плечи. Ухмыльнулся.

— Не обижайся, Штопка, — елейно сказал он. — Кто-то же должен тут сдохнуть.

Он развернулся и пошел за своими. На прощание подмигнул Андрею:

— Удачи, хтонееб.

На крыше остались трое. Андрей, Олеся и дом.

— Обезбол… — выдавила Олеся. — В левом...

Андрей сунул руку в ее карман, нащупал пузырек, зубами сдернул крышку.

— Рот, — коротко приказал.

Она послушно приоткрыла рот. Прохладная жидкость обволокла язык мерзкой горькой пленкой. Через несколько ударов сердца боль стала другой — не слабее, но дальше. По крайней мере, снова получалось думать и двигаться.

— Катя, старая ведьма, — сказала Олеся с вымученной улыбкой.

Под ладонями бетон перестал быть бетоном. Горячая, живая корка пульсировала и перетекала.

Спина Олеси выгнулась дугой. Позвонки выперли под курткой острыми буграми, шея вытянулась, челюсть поехала вперед. Лицо сморщилось, как высохшее яблоко, губы почти исчезли, обнажая мелкие, острые зубы. Кожа покрылась сероватыми пятнами, глаза провалились и блеснули мутным болотным светом.

— …Все. Вышли, — прошептала она. Больше себе, чем Андрею.

Внутри, под слоем слизи и черноты, что-то шевельнулось и поползло к ней сразу со всех сторон. Ее тянули вниз, цеплялись за кости, за сухожилия, за все, до чего могли дотянуться.

Она удержала ровно на секунду дольше, чем могла. Этого хватило, чтобы разрыв не разлетелся сразу, а только надорвался с противным, мокрым звуком.

Дальше удерживать было нечем.

Олеся откинулась назад, выдергивая руки из темноты. Дыра ухватила ее в ответ напоследок. Кожа на кистях слезла, оставив под собой красно-белые переплетения.

Из разрыва хлынуло что-то черное и склизкое. В этой черноте мигали чужие лица, обрывки рук, куски домов, лестниц, детские ботинки, пачки документов — все, что когда-то туда провалилось.

Чернота полезла вверх, ломясь в их сторону. Дверь на крышу вздулась, как от удара. Железо выгнуло дугой, петли заскрипели.

Андрей развернулся боком, прикрывая Олесю собой. Прижал ее к груди одной рукой, второй покрепче перехватил автомат, упер приклад в бок.

Мысль о том, что он сейчас заслоняет собой то, что выглядит как существо из детских страшилок, промелькнула и тут же исчезла под давлением других более насущных вопросов.

— Держись, командир, — просипело существо. — Сейчас дернет.

Крыша под ногами пропала. На долю секунды не было ничего — ни бетона, ни воздуха, ни звука. Только холод, от которого сводило зубы.

Потом Андрей почувствовал, как их с силой шваркнуло о другой пол — теплый и на удивление мягкий.

Под спиной у Андрея был старый ковер, уже примявшийся под давлением времени и уличной грязи. Под боком — куча совершенно чудовищной обуви. Ботфорты, шпильки, какие-то блестящие туфли, вперемешку с парой одиноких мужских кроссовок и стоптанными ботинками. Над головой — тусклая лампочка под потертым абажуром. Пахло дешевым табаком, химозным куревом и сладкими духами.

Андрей решил, что их выкинуло в ведомственный бордель. Слишком много женской обуви для случайной квартиры и слишком знакомый запах «после смены». Потом он заметил, как в ковер впитывается кровь, и ощущение нелепости быстро сменилось тупым облегчением от того, что вокруг вообще есть живые люди. И животным страхом, за скрюченную в его руках женщину.

Прямо перед ними, в дверном проеме, застыл мужик в трениках с кружкой в руке. Щетина, помятый вид. Глаза не очень трезвые, зато очень злые и неприятно узнаваемые. В усталом мужике он узнал оперативника, который что-то говорил Шуту на ухо в день первого выезда.

Из-за его плеча высунулась босая девица с пергидрольными хвостиком, в тонкой майке и коротких шортах.

— Блять, — первым нашел слова мужик. — Я же просил хотя бы в дверь перед таким звонить.

Андрей сглотнул, мысли упорно не складывались во что-то вменяемое. И он спросил первое, что пришло на ум:
— Это у вас…бордель тут?

— Хамло камуфляжное, — фыркнула девица. — Мы, между прочим, культурно дома сидели.

Мужик только дернул щекой, переводя взгляд с Андрея на Олесю, на кровавые следы на ковре. И злость в глазах стала ярче.

— А я его предупреждал, — сказал он, глядя куда-то в пространство впереди себя.

***
Предыдущий рассказ серии: Отдел №0 - Свои, часть 2
Первый рассказ серии: Отдел №0 - Алеша

Буханка подпрыгивала на ямах, как старый матрас в общаге. В салоне пахло сырым железом, потом, остатками солярки и чем-то, что ни разу толком не мыли, хоть и стоило бы.

Шофер ругался на каждую новую выбоину, но ругался лениво, без злости. У него это звучало почти ласково:

— Яма справа… ага, спасибо, родная, что не убила.

Корень сидел ближе всех к двери, гипнотизировал ближайшее к себе окно и держал автомат наготове. Вовка и Рыжий жались друг к другу, как школьники на экскурсии. Мартышка рассматривала в телефоне какую-то переписку и делала вид, что ей смертельно скучно. Монах тихо шевелил губами, беззвучно проговаривая что-то свое.

Шнур возился с рацией, обмотанный проводами.

— Связь есть, — буркнул он. — Даже, сука, слышно. Я прям не верю, что эту херню можно было починить.

Док проверял аптечку, перебирая ампулы. В голос не комментировал содержимое, но по выражению лица было видно — кое-что ему не нравится.

Андрей сидел напротив Олеси. Она держала рюкзак обхватив его руками и смотрела куда-то сквозь себя.

Глаза у нее были мутные от усталости. Кожа — слишком бледная, под ней проступали темноватые тени, похожие на синяки. Ничего «монструозного» Андрей все еще не мог разглядеть.

— Ну что, Штопка, как настроение? — весело спросил Шут, устроившийся ближе к водителю.

— Нормальное, — ответила она.

— Слышали? — повернулся Шут к остальным. — «Нормальное». Для Штопки это, бойцы, вообще пик эмоционального напряжения. У таких тварей эмоций человеческих-то нет, только инстинкты. Если от нее когда-нибудь услышите «хорошее», проверьте не сожрала ли она вашего товарища или ребенка какого.

Пара человек хмыкнули.

— Док, ты бы ей давление померил? — будто между делом добавил Шут. — Вдруг по дороге сдохнет.

— А смысл, — буркнул Док, не поднимая головы. — Не человек же. Пока ходит — годна. Перестанет — в распоряжение науки.

Вовка прыснул, но быстро замолчал, когда Батя покосился на него, как на таракана на кухне.

— Задача, — напомнил Андрей, глядя на Шута.

— Ой, командир, — протянул тот. — Задача у нас простая, как хуй в жопе. Старый дом, подвал, странные звуки, недовольные жильцы. Склейка мелкая, рыхлая, но уже подгрызает реальность. Нам надо посмотреть, кто из ваших сдохнет на месте, а кто в штаны наложит.

— А мы чем помогаем? — спросила Мартышка, дернув плечом. — Или нас чисто в качестве декора привезли?

— Во-первых, вы светите стволами, чтобы местные чувствовали себя защищенными, — весело отчеканил Шут. — Во-вторых, вы страхуете Штопку, пока она дыры зашивает. В-третьих, вы, возможно, сдохнете, и мы сделаем выводы. Научный, так сказать, эксперимент.

— Понятно, — сказал Андрей. — Инструкция по взаимодействию с местными?

— В контакт не вступать — вот и вся инструкция. Если кто полезет, не стесняйтесь. Потом подчистим и спишем на аномалию.

***

Двор был такой, как у всех: потрепанная детская площадка, качели, выгоревший и потрепанный временем грибок, свалка из старых матрасов и сломанных стульев у подъезда.

— Романтика, — прокомментировал Рыжий. — Прям как в детстве.

— В твоем детстве такого говна еще не лезло, — отрезал Батя.

Подъезд встретил запахом кошек, плесени и старой краски. Свет моргал. На стенах висели разномастные объявления, чьи-то детские рисунки, а поверх всего — грязные разводы чьих-то ладоней, которые долго водили по штукатурке.

На первом этаже их ждала женщина в халате и тапочках. Лет сорока, с сальными волосами, зажатой в пальцах сигаретой и глазами, которые за последние пару суток точно не спали.

— Это вы из… — она кивнула куда-то вверх, в сторону абстрактного «ведомства».

— Мы, — сказал Шут, просочившись вперед. — Здравствуйте, гражданка. Где у вас тут пугалка завелась?

— В подвале, — она затянулась. — Они там… шепчут. И стучит. И воздух… — она поморщилась. — Я же не дура. Я понимаю, что крысы, трубы, все такое. Но это не крысы. И… — она покосилась на военных.

— Крысы-крысы, матушка — махнул рукой Шут. — Люди тут остались еще, кроме вас?

— Ушли к родне. Кто к кому мог. Я здесь осталась, ключи дать, — она всхлипнула. — И… вдруг вы скажете, что все нормально. Что мне в дурку надо, а не в МЧС звонить.

— В дурку — это мы тоже можем организовать, — ласково сообщил Шут. — А, если в морг не планируете, то сидите дома, двери не открывайте, пока не скажем. Если что-то будет кричать, плакать и проситься — это не мы. Нам будет некогда.

Женщина побледнела.

— Можно без… — начал было Лебедев, но осекся. Смысла не было.

Они спустились в подвал по узкой лестнице.

Темнота встретила их прелым воздухом и запахом старых тряпок. Постепенно через него начинали просачиваться и другие запахи.

— Воняет как у младшеклашек в классе, — сморщила нос Мартышка.

Шут удивленно приподнял бровь.

— Что? Я вообще-то мать.

Лампочка под потолком горела тускло-желтым. Тени от людей расползались по стенам и болезненными изломами залегали в углах.

Дверь в сам подвал была железная, старая, покрашенная когда-то зеленой эмалью, теперь облупленной до пятен ржавчины. Замок перекошенный, но целый — явно, его недавно дергали.

— Тут? — уточнил Андрей.

— Тут, — сказала она. — Ниже.

— Вниз — так вниз, — вздохнул Шут. — Батя, строй не распускать. Лебедь — рядом со мной. Остальные — в зоне видимости. Если кто-то вдруг резко захочет побегать по подвалу в одиночку, считайте, что уже мертвы.

Они спустились еще немного ниже. Свет сверху сразу стал чужим, лениво тек по ступеням и дох уже к середине пролета. Дальше начинался настоящий подвал.

Фонарики щелкнули почти синхронно. Лучи вырвали из темноты стены, обитые местами вагонкой, местами голым бетоном. Вдоль коридора тянулись двери в отдельные кладовки — какие-то закрыты на висячие замки, какие-то приоткрыты.

Пыль, паутина, коробки, старые санки, велосипеды без колес, банки с закрутками, вросшие в пол.

Запах детского пота усиливался. Смешивался со свечным воском и чем-то сладким, вроде карамели, забытой и прилипшей на жаре к подкладу куртки.

— Где именно? — спросил он.

Олеся прошла вперед, почти не глядя под ноги. На секунду показалось, что она идет не по коридору, а по какой-то своей, невидимой линии. Остановилась у влажного участка стены — бетон, краска ободрана до серых пятен, по полу тянулись потеки влаги.

— Здесь, — сказала она.

Андрей пригляделся. Ничего особенного. Стена как стена. Угол, шов между плитами.

— Тут тонко, — добавила Олеся. — Как кожа у старика. Еще чуть-чуть — и порвется.

— Приятно, — пробормотал Рыжий. — Прям захотелось потрогать.

— Потрогаешь — я тебя сам зашью, — пообещал Шут. — Без наркоза.

Шут подошел ближе, скосил взгляд на стену, потом на Олесю.

— Это у нас, бойцы, пока не склейка, — пояснил он. — Склейка начинается, когда из дырки уже что-то лезет. Наша Штопка должна шов подтянуть, пока он не превратился в раззявленную жопу, из которой потечет граница.

— А если уже превратился? — спросил Вовка.

— Тогда будет весело, — бодро отозвался Шут. — Но это вы и так скоро увидите.

Олеся опустилась на корточки, провела пальцами по шероховатой поверхности.

— Тут много мелкого, — тихо сказала она. — Как мыши в стене. Просто пока не прорвались.

— Штопай резче, не пизди — мягко сказал Шут.

Она сняла рюкзак, поставила рядом. Руки у нее дрожали — не сильно, но заметно. Олеся потерла ладони одну о другую и приложила правую к стене.

Кожа как будто чуть вошла в бетон, как сырое тесто. Андрей увидел, как по ее пальцам побежали тонкие темные прожилки, ногти едва заметно вытянулись.

Воздух вокруг стены стал ощутимо плотнее и холоднее. Фонарные лучи чуть гасли, словно их втягивали внутрь.

Олеся чуть наклонилась вперед. Плечи напряглись, по шее заскользили струйки пота.

Где-то глубоко под бетоном заворочалось и заскреблось. Еле слышно, как крыса в норе.

Монах зашептал что-то свое. Четки в кармане вздрогнули, застучали нервно и быстро.

— Не надо, — негромко сказала Олеся, не открывая глаз. Голос стал чуть ниже. — Он слышит.

— Кто? — выдохнул Вовка.

— Тот, кто хочет сюда, — ответила она. — Не надо ему помогать.

Шов под ее ладонью чуть дрогнул. Андрей уже собирался спросить, сколько ей еще нужно, когда в дальнем конце коридора что-то шелохнулось.

— Стоим, — сразу сказал Шут. — Стволы вниз, но яички в кулак. Мартышка, можешь жамкать сиськи нам на радость.

Фонари развернулись туда почти одновременно.

В углу, у стены, на полу лежал темный комок. Обрывки ткани, костлявые ноги, волосы. Андрей сперва честно записал это в «хлам». Потом комок вздохнул.

Ребенок сел.

Лет десять–одиннадцать. Худой до прозрачности. Грязно-серая пижама с мишками. На шее звякали десяток крестиков на веревочках и цепочках, ободравшие бледную кожу до рубцов.

Голова чуть великовата, волосы жидкие, клочьями. На шее под воротом угадывались тонкие бордовые полосы.

Он сидел и смотрел прямо. Без миганий.

— Охренеть, вот это Ералаш, — шепнул Рыжий.

— Не стрелять, — негромко сказал Шут. — Пока не доказано обратное — это живой малолетний долбаеб.

Ребенок поднялся. Встал криво, выворачивая ступни внутрь, и пошел.

Не к Андрею. Не к Бате. Прямо к Шуту. Как будто остальных вообще не видел. Босые пятки оставляли на бетоне серые влажные отпечатки.

— Шут… — начал Док.

— Молчи, — отрезал тот, не отводя взгляда. — На детей у нас бумажки другие. Заебешься заполнять.

Ребенок подошел вплотную, задрал голову.

— Дядя, — сказал он. Голос был осипший и неровные. — Это ты.

— Ну я, — кивнул Шут.

Улыбка вышла привычная, хищная. Но пальцы на прикладе заметно дернулись.

Ребенок моргнул, уголки губ попытались сложиться в улыбку.

— Ты… хороший, — сказал он. — Ты знаешь, кого можно. Ты забираешь только тех, кто уже… не дети. Ты… правильно делаешь.

По коридору прошла такая тишина, что слышно было, как у Вовки квакнула слюна в горле.

Шут хмыкнул, но как-то глухо.

— Слышали, бойцы? — не оборачиваясь, сказал он. — Наш друг подтверждает мою высокую социальную ответственность. Устами младенца, как говорится.

Ребенок сделал еще шаг и прижался к нему. Обнял за талию тонкими руками, уткнулся лбом в грудь. От него шел колодезный холодок, который Шут чувствовал даже несмотря на слои снаряги.

Шут не оттолкнул. Инстинктивно чуть наклонился вперед, чтобы тот не соскользнул. Рука машинально сама собой легла ребенку на затылок — короткое, почти невидимое движение. Андрей увидел и почувствовал, как у него внутри все сжалось.

— С тобой… можно, — выдохнул ребенок. — Ты всегда говоришь: «он все равно не человек». «Он уже другой». «Так надо». И тогда… можно.

У Шута дернулся угол рта. Слова звучали слишком знакомо. Улыбка слезла, лицо стало пустым. Взгляд слегка расфокусировался и потерялся в пространстве.

Ребенок прижался сильнее, обвил руками его спину, цепляясь пальцами.

— Да, — мягко сказал он. — Ты хороший. Ты брал тех, кому и так уже… не верят. Кого и так боятся. Возьми меня тоже. Со мной можно. Я тоже уже не настоящий.

Андрею казалось, что ребенок перебирал что-то, нащупывал нужную ноту. С каждым словом у Шута с лица сходила краска. Но не от ужаса — от странного, тяжелого облегчения.

Мартышка еле слышно выругалась:

— Сейчас блевану, блять.

Андрей поймал себя на том, что сам перестал дышать. Коридор как будто сузился до этих двоих. Свет фонарей потускнел, звуки ушли на фон.

Ребенок поднял голову, заглянул Шуту в лицо. Глаза — мокрые, благодарные.

— Ты же хочешь, — прошептал он. — Внутри. Всегда хотел. Сделай, как раньше. Хочешь мальчиком стану? Или девочкой?

Шут чуть склонился к нему. Глаза у него стекленели, взгляд стал каким-то детским, неуместным. Правая рука полностью сошла с приклада и легла ребенку на плечо, сжала чуть сильнее, чем надо.

— Я же… отбирал, — пробормотал он, едва слышно. — Только тех… кто… уже не…

— Сука, — выдавила Олеся у стены. Голос низкий, чужой. Андрей впервые за несколько часов услышал в ней что-то кроме усталости. — Он у него в голове роется. Не ребенок это, дебилы!

Шут дернулся, поморгал, будто вынырнул из толщи воды. На секунду в глазах мелькнула животная паника и дрожь.

Ребенок улыбнулся шире.

— Ты наш, — мягко сказал он. — Разбитый уже. Как сдохнешь, будешь таким же, как мы.

— Вот здесь ты, бляха, перегнул, — выдохнул Шут.

Резко рванул ребенка от себя, вытягивая на прямые руки. Хватка была грубая, от такой могли бы остаться синяки. Шея у ребенка слегка хрустнула, лицо чуть съехало набок, как маска. Рот растянулся сильнее, чем позволяла кожа и треснул в уголках.

— Док, наперстянку, — коротко бросил Шут. — Быстро.

Док подлетел, обдал существо щедрой струей раствора.

Кожа у существа расползлась, обнажая гнилое мясо, покрытое чем-то липким и бледным. Крестики на груди провалились внутрь и впечатались в показавшиеся кости.

— Не живой, — ровно констатировал Док.

Шут отбросил существо, которое шипело и выгибалось.

— С другими ты не отказывался, — проскрежетало оно. Голос сорвался, стал двойным. — А меня не хочешь, мразь? Я что хуже, сука?

У Шута дернулся глаз.

— Огонь, — заорал он истерично. — Вали шмару, пока не оклемалась.

Четко и на удивление слаженно прозвучали выстрелы. Напряженные пальцы бойцов наконец дали себе волю и вдавили спусковые крючки.

Существо дернулось, булькнуло и попыталось еще раз дотянуться до Шута.

— Поздно, зайчик, — прохрипел тот. Голос сел, но привычная издевка вернулась. — Пора баиньки.

Огонь стих. В подвале снова закапала где-то вода, и стало слышно, как Монах давится дыханием вперемешку с молитвами.

От существа осталось месиво — серо-белая каша, в которую вдавились чистенькие крестики. Один тихо звякнул, ткнувшись в берец Шута.

— Ну все, — выдохнул Шут. — Пятый «А» свободен, классный час окончен.

Никто не засмеялся.

Вовка смотрел на кашу так, будто вот-вот начнет орать и сдерживает его только хмурый взгляд Бати. Рыжий старательно держал ухмылочку, но щеки у него были цвета побелки.

Олеся так и стояла у шва, прижав ладонь к бетону. Лицо — серое, губы закушены до крови. Пальцы все еще чуть уходили в стену, по коже пробегали темные полосы. Она дрожала всем телом, как собака под дождем.

— Штопка, блять, — раздраженно сказал Шут. — Ты там что, заснула? Заканчивай давай.

— Еще… — выдохнула она. — Чуть… если отпустить, полезет обратно.

— Тогда не отпускай, — буднично сказал Шут.

Она вцепилась пальцами в бетон сильнее. Кожа на руках потемнела, ногти вытянулись, суставы заострились, под кожей заметно бугрились и ерзали переплетения мышц.

Где-то под бетоном недовольно зашуршало.

— Тихо, — прошептала Олеся прямо в стену. Нежно, мягко, как шепчут ребенку на ночь. — Спи… твоя очередь потом будет.

Андрей почти физически услышал короткое, злое «фу» из-за бетона.

Олеся дернула руку на себя. Пару секунд стена держала ее, как жвачка. Потом хрустнуло где-то в глубине, и ее выкинуло назад.

Андрей успел подхватить.

Пульс Олеси под его пальцами долбил так, как у нормального человека просто не может. Кожа была ледяная на ощупь, а сама она ощущалась совсем хрупкой и беззащитной.

— Осторожнее, — машинально сказал он. — Вы как?

— Нормально, — выдохнула она.

Шут подошел к стене, провел костяшками по поверхности, прислушался.

— Ну, — нехотя признал он. — Черкаши подтерла, молодец. Главное — до завтра не сдохни, а то у меня на тебе еще планы.

Он обернулся к взводу:

— Все, детишки, диснейленд закрыт. Шнур, уши включи, проверь, нет ли еще сюрпризов. Остальные — быстренько глазами прошлись, убедились, что ничего не шипит и не шевелится, и наверх. Я тут ночевать с тараканами не подписывался.

Андрей подождал, пока остальные двинутся, и придерживая повел Олесю на выход. Та попыталась мягко вывернуться.

— Отпустите, — тихо сказала она. — А то заметят, что вы помогаете. Вам с ними работать еще.

Андрей чуть сжал ее запястье. Остановился и помог Олесе облокотиться на стену.

— Подожди, — сказал он, глядя на Шута. — Объясни. Это что вообще было? Почему оно именно к тебе полезло? Почему именно эти слова?

Он помолчал секунду и в лоб добавил:
— Ты  что, сука, растлитель?

Тишина в подвале изменилась, в ней было слышно, как бьется чье-то сердце.

Шут медленно повернул голову. Улыбка исчезла. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до Андрея.

— Повтори-ка, — с деланным спокойствием сказал он. — Я, может, плохо расслышал. Кто?

— Я спрашиваю, почему «ребенок» говорил так, будто тебя знает. И почему ты сразу руки к нему потянул, а не к стволу.

Вовка дернулся:

— Командир, ты че… Шут нормальный мужик, мы видели, как он его…

— Заткнись, Сомов, — рявкнули одновременно Батя и Андрей.

Шут не отводил глаз от Андрея. Он сделал еще полшага ближе. Теперь они почти упирались сапогами друг в друга.

— То, что оно там пиздело, — продолжил он тихо, — это переработанный мусор из голов этого дома, подъезда и хуй знает чего. Я при выполнении служебных обязанностей говорю много брехни, чтобы мамочки успокоились и начальство расписалось в нужных местах. Паразит взял эти слова, перемешал, вывалил мне под ноги, вот и все дрочево.

— Но ты же… — начал Андрей.

— Я же что? — голос стал ниже. — Педик? Маньячок? Ты аккуратней, командир. Ты сейчас не только мою тонкую душевную организацию задеваешь. Ты, если так обвинять начнешь, — он чуть скосил глаза на бойцов, — половину своих говном покроешь. Тут каждый когда-нибудь думал, кого «из жалости» добить, кого списать, на кого бумагу написать. Чай не тайная вечеря собралась.

Рыжий нервно фыркнул:

— Да ладно, Лебедь, реально. Ты же видел, как он его,  — он ткнул стволом куда-то в сторону каши. — Не стал цацкаться. Нормальный начальник, чо ты залупился-то.

— Нормальный, — охотно согласился Шут. — Я, Лебедь, люблю свою работу, а не детей. Разницу улавливаешь?

Он резко отстранился.

— Разговор окончен. Хочешь обсуждать мой хуй, пиши рапорт. Там и посмотрим, кого и куда поимеют. Не ты первый.

Шут гадливо улыбнулся и перевел взгляд на Олесю:

— Объект, на выход самостоятельно.

Олеся сделала шаг, ноги подогнулись, и она приготовилась встретиться с мокрым подвальным полом.

Андрей рефлекторно метнулся к ней, подхватил.

— Руки убери, Лебедь, — хищно усмехнулся Шут. — Это объект, а не телка из бара.

— Она еле стоит.

— Значит, поползет, если по-человечески идти не может, — отрезал Шут.

Он повернулся к Олесе:
— Штопка, вставай ровнее. Не порть бойцам впечатление от первого выезда.

Та попыталась отстраниться от Андрея, но безуспешно. Ноги отказывались держать внезапно отяжелевшее тело, а в глазах становилось все темнее.

Андрей даже не дернулся.

— По бумагам, — спокойно сказал он, — вы тут числитесь как представитель ведомства. Консультант. Я — командир взвода. За личный состав отвечаю я. Включая объект, пока его выдали мне. Так что ваш ценный совет принят к сведению, но отклонен по причине нецелесообразности.

Пара человек тихо хлебнули воздух. Батя дернул щекой, но молчал.

Шут спустился на пару ступеней вниз.

— Ты, командир, совсем охуел? — прошипел он. — Я здесь единственный, кто знает, что она такое.

— Поздравляю, — так же ровно ответил Андрей. — На вас рапорт и отчетность. На мне — трупы, если что пойдет не так. А она, пока что, у меня числится как живая женщина, а не списанный инвентарь. Так что понесу, как считаю нужным. Возражения оформите письменно.

Мартышка опустила голову, чтобы не было видно ухмылки. Вовка сглотнул, сделав вид, что кашляет.

На секунду у Шута на лице промелькнула мелкая, злая обида человека, которому впервые дали поводком помахать, да удержать не вышло.

Он сжал челюсти так, что хрустнуло.

— Ладно, командир, — выдавил он сладким голосом. — Неси свою резиновую Зину.

Он повернулся к Олесе:

— Штопка, не висни на офицере слишком сильно, не позорься.

Та попыталась отстраниться, но пальцы все равно вцепились Андрею в рукав — ноги не слушались, мир плыл.

— Я… сама, — прохрипела.

— Да-да, сама, — тихо бормотал Андрей. — Все сама. Вот так, молодец.

Они пошли наверх. Одной рукой Олеся цеплялась пальцами за ржавые перила скорее для виду, за вторую ее тащил наверх Андрей.

Сзади шуршали камуфляжи, кто-то шепнул в полголоса:

— Командир, ты че, влюбился, что ли…

— Рот закрой, Сомов, — шикнул Батя. — Пока зубы целы.

Наверху, у подъездной двери их ждал Шут.

— Трогательно, — протянул он. — Прямо социальная реклама: «армия и благотворительность.

Поймал взгляд Андрея, задержался на секунду. В этой секунде не было ни шуток, ни слов — только очень простое сообщение: «Я тебя, сука, запомнил».

Андрей подумал, что с этим мстительным чепухом говна он еще нахлебается. Руку с Олеси он, впрочем, не убрал.

***
Предыдущие рассказы серии:
1. Отдел №0 - Алеша
2. Отдел №0 - Агриппина
3. Отдел №0 - Мавка
4. Отдел №0 - Лихо одноглазое
5. Отдел №0 - Кораблик
6. Отдел №0 - Фестиваль
7. Отдел №0 - Страшные сны
8. Отдел №0 - Граница
9. Отдел №0 - Тайный Санта (вне основного сюжета)
10. Отдел №0 - Белый
11. Отдел №0 - Белый, часть 2
12. Отдел №0 - Белый, часть 3
13. Отдел №0 - Любящий (можно читать отдельно от основного сюжета)
14. Отдел №0 - Домой
15. Отдел №0 - Договор
16. Отдел №0 - Трудотерапия
17. Отдел № 0 - Труженск
18. Отдел №0 - Лес
19. Отдел №0 - Мясо, часть 1
20. Отдел №0 - Мясо, часть 2
21. Отдел №0 - Свои, часть 1