user10280465

День был тягучий, тяжёлый, зато уйти удалось раньше, чем обычно, от выбросов многим стало плохо.

На проходной Лариса мельком услышала о каком-то мальчике, которого поймали сегодня утром, в её голове промелькнула мысль – «уж не Вовчик ли это был?» Но она не стала об этом задумываться, не было сил.

Годы пролетели, как один миг. Лариса всегда удивлялась, что она все-таки поступила и успешно выучилась на бухгалтера, и уже столько лет занималась ненавистным делом. Ей все казалось, что наступит время, когда она сможет что-то изменить, уволиться или переехать, может быть найдёт хобби или знакомых по интересам, стоит чуть-чуть подождать, потерпеть и вот! но это золотое время либо ещё не пришло, либо прошло мимо в бесконечной суете жизни. Лариса посмотрела на синеющие вершины елей. Наверное, как и всем, кто вырос среди полей и бескрайних лесов, ей было тяжело в городе, бетонные коробки, кабинеты, стройные улочки душили её, но она терпела, и терпеть была готова сколько надо, сколько придётся, ради мужа, ради детей, ради всего, что она считала ценным и важным.

Так было всегда. Ей всегда нужно было терпеть. В детстве она терпела страшную нищету, побои, издёвки. Детство запомнилось ей тягучим болотом, вязкой трясиной, что стремится поглотить её. Яркими приятными вспышками из детства были прогулки по лесу, но всё это меркло, за каждым радостным событием всенепременно следовал кошмар, потому она и не любила веселиться, даже не умела веселиться от души. Едва закончив десять классов, она сбежала в город, быстро поступила на бухгалтерское дело, при этом работала то уборщицей, то кондуктором, а то ещё и той, о ком в приличном обществе не говорят. Разное было. Устроилась на завод она сразу же, как только его открыли. Ей тогда казалось, что всё это временно, что поработает она там год-другой и поедет покорять столицу, а может быть и заграницу рванёт, как Анжела Буряк, которая тоже работала в бухгалтерии. Так она и вышла замуж, особо не любя, просто так было легче жить, не одной тянуть эту лямку, потом так же родила детей. А признаться себе, в  том, что не будет в её жизни ни столицы, ни интересных знакомств, ни дела по душе, так и не могла. Но она всё ещё верила, всё ещё ждала, что придёт её время.

Злой ветер поднимал полы её несуразного пальто, тормошил пакет с продуктами. Он толкал её в спину, призывая быстрее идти домой и она поддавалась этому зову и спешила, что было сил.

Первые мгновения дома Ларису лучше было не беспокоить, она сидела в коридоре на низеньком стульчике и смотрела в одну точку. На пальто, на кудрявой голове, на черных сапогах, старой рваной сумке была пыль города, которая окутывала её словно чёрное покрывало, и погружало в сон.

- Кушали? – Лариса встряхнула головой, отгоняя наваждение.

- Кушали, - донесло из детской комнаты.

Что-то нехорошо кольнуло в грудь. Материнское сердце предсказывало беду. Она быстро разделась и широкими шагами направилась к мальчикам.

- Сегодня говорили про  какого-то … - Лариса замерла в дверях, не в силах пошевелиться. - Что это?! Что с тобой, Кирилл? Это кровь? Это синяк?! Тебе больно? Немедленно едем к врачу! Одевайся. Ну же пошли! Какой кошмар!

На лбу Кирилла, беззаботно корпевшего над столом, зияла кроваво-красная рана, в обрамлении сине-фиолетовой вздувшейся кожи, лицо мальчика немного перекосило, а правый глаз, над которым и была рана, стал меньше, будто бы запал вовнутрь.

- Мам, всё хорошо, - Кирилл убрал руки матери. – Я никуда не поеду.

- Как хорошо?! Вы что творите?! Это ты? – Лариса в один прыжок подскочила к Вовчику и схватила его за ворот рубашки, встряхнула и закричала прямо в лицо. - Ты что его бил?! Что с тобой?! Что ты творишь?! Гаденыш! Какой же ты гаденыш!

Звонкий звук пощёчины раскатился по стенам и вновь собрался в середины комнаты. Вовчик закрыл руками лицо, и всхлипнул.

- Я не при чем!

- Что?! Думаешь,  тебе поверю?! – она ещё раз встряхнула сына.

- Мама, оставь его, - Кирилл был удивительно невозмутимым, только сейчас он повернулся к матери и брату. – Я просто упал. Ты лучше скажи, на что это похоже? - он выставил перед собой фигурку, собранную из конструктора, но Лариса не обратила на это внимания.

- Кирилл, ты, что с ума сошёл?! – она сорвала голос и хрипела. – А ты, зачем ты его ударил?!

- Я его не трогал! – крикнул в ответ Вовчик, прижимая краснеющую на глазах щеку. Слезы брызнули из его серых глаз, он отскочил от матери и вжался в угол. – Я не при чём! Скажи ей!

- Да за что мне всё это! – Лариса уже плохо себя контролировала, заскрипев зубами, она направилась к сгорбившемуся в углу Вовчику. -  Что с тобой не так?! Зачем ты его ударил?! Почему ты его ненавидишь?!

- Может быть из-за этого! Ты всегда его больше любила! – не остался в долгу Вовчик. Его ещё детское лицо в бессильной злобе выглядело не устрашающим, как у взрослого, а скорее смешным. – Кирилл! Скажи ей!

Кирилл не спешил с ответом. Он осторожно поставил фигурку на стол, пригладил волосы и, вздохнув, сказал:

- Не трогал он меня, мам. У меня приступ был. Опять,  - а потом, вздохнув ещё глубже, покачал головой, - но он меня по-другому обижает. Из-за него всё и случился. Доводит меня опять. А ещё он сегодня на завод ходил.

Вовчик и мать переглянулись, электрический разряд прошёл между ними.

- Так это был ты! – взревела Лариса, она начала шлёпать его по лицу, рукам, плечам. – Какой ты бестолковый! Почему ты не можешь вести себя нормально, как твой брат?! – она села на кровать тяжело дыша. – За что мне такое наказание, - бормотала Лариса, беспокойно трогая волосы, медленно выдирая по одному волоску. – Ну, ничего, - она вскинула голову, из-за чего Вовчик невольно вздрогнул и ещё больше вжался в  угол. – Вот отец придёт, я ему расскажу! Он такое тебе устроит! Где его ремень? Надо подготовить…

- Да пошла ты! – заорал Вовчик. Он плакал, по красным щёкам текли слезы, он невольно выпятил нижнюю губу и трясся в такт рыданиям. – И Кирилл тоже! Я не боюсь! Потому что ничего не будет! Никто не придёт! Отец не придёт! Его больше нет! Дура, ты! Дура! Дура! Врёшь нам! Врёшь себе! Падла!

Повисло молчание. Было слышно, как работают ходики часов, как на улице стучит подъездная дверь, как Кирилл разбирает фигурку, как всхлипывает Вовчик.

- Что ты такое говоришь? – прошептала Лариса. – Папа… ваш папа придёт… он придёт и накажет тебя, хочешь ты этого или нет.

- Да не придёт он, мам! – крикнул Вовчик. – Пойми ты уже…

Лариса замерла, застыла, прижав руку ко рту, изломав брови в гримасе боли. 

- Что ты говоришь? С ним что-то случилось? Нет, нет – она затрясла головой, - вот отец придёт…

- Мама! – Вовчик уже не прятал слез, он рыдал, рыдал так, как умеют плакать только дети, полностью отдаваясь горю, - мама! Хватит. Ну, хватит. Кирилл, скажи ей.

Кирилл сидел молча. Он не поварачивал головы к матери и брату, и со стороны казалось, что он что-то рассматривает в коробочке, куда только что сложил детали.

- Вовчик, не надо, - сказал он, наконец. – Ну, не так…

- Падла! Ненавижу вас! – крикнул Вовчик, выбегая в коридор.

Хлопнула входная дверь. В комнате стало тихо. Только через десять минут Лариса начал двигаться. Она поправила волосы, посмотрела на Кирилла, погладила его по голове, и выглянула в окно. Начали сгущаться сумерки.

- Всё будет хорошо, - сказала Лариса. – Вовчик вернётся. Сейчас и отец придёт.

- Так и будет. Не переживай, - Кирилл погладил мать по рукам.

- Вернётся, я их дождусь. А ты спи.

В большой комнате, которая была одновременно и залом и их с мужем спальней, Лариса расстелила диван, положила две подушки, два одеяла, подоткнула простыню и легла у стенки. Но сон опять не приходил. Наученная десятками тяжёлых бессонных ночей она встала и накинула махровый халат, и, отодвинув шторы, села у окна.

Один за другим потухали и без того редкие фонари. Пятиэтажные домики так удивительно похожие друг на друга стояли словно игрушечные. На улицах было пусто. Тьма окутала Александровск.

Небо заволокло чернотой. Наступала ночь. Ветер завывал в подъездах, гаражах, чердаках. Изголодавшиеся по теплу и покою люди спешили по домам.

Антошенька шёл на поправку. Фельдшер ещё несколько раз приходил к нему, а потом перестал, кажется, взял отпуск.

- Вот люди путешествуют, а мы дома сидим, - вздохнула мама, расчёсывая Антона. – Ну, ничего, на следующее лето что-нибудь придумаем, может быть путёвку из профсоюза дадут.

- Хочу на море, - протянул Антон.

После болезни в  его ещё по-детски пухлом теле было мало сил,  он слонялся по квартире, тяжело дыша, то опираясь на стену, то прижимаясь к матери, то укладываясь на кровать.

- На море, - протянула мать, поправляя воротник рубашки, - на море это хорошо.  Я однажды была на море, мне двен… нет, тринадцать было.

- Одна?

- Одна. Это был детский лагерь, без родителей.

- И как?

Мама кивнула – понравилось.

- Я тоже хочу.

- Съездим, Антошенька, - сказала мать. – Обязательно съездим. А пока одевайся и пошли к бабе Клаве.

В узком коридоре было темно. Лампочка перегорела – объяснила баба Клава. Пахло прокисшим компотом и пылью.

- Проходите, - баба Клава зашаркала в сторону кухни.

Люда поёжилась, что-то изменилось в голосе соседки, в её походке, взгляде.

- Мама, я не хочу с ней оставаться, - прошептал Антон.

- Что ты Антошенька, баба Клава всегда с тобой сидела, - неуверенно произнесла Люда, но при этом руку сына не выпустила. – С вами всё в порядке? Может давление? Если что-то не так, я его могу с собой забрать.

- С собой? – встрепенулась баба Клава, - чего удумала! Зачем ребёнка с собой тащить? Он что тебе телёнок? У меня ему хорошо будет, тепло. Мы с ним поговорим, чаю попьём, книжки почитаем. А ты Людок тоже заходи.

Стрелка часов настойчиво ползла к восьми, пора было бежать на работу, но Люда кивнула, и сняла туфли.

По кружкам разлился горячий чёрный напиток. Баба Клава окунула рафинад в чай и с наслаждением откусила от него кусочек.

- Иди, Антошенька поиграй. Я пока с мамой поговорю, дело одно есть, - баба Клава дождалась, пока Антон уйдёт и, причмокнув начала. - Я же тебя, Людочка помню ещё молодой девчонкой, когда в дом наш заезжала к мужу. А ты знаешь, что ты вторая его жена?

- Знаю.

- Первая у него шибко хорошая была. Из-за тебя, поди, расстались?

- Что вы такое говорите? – насупилась Люда, отодвигая от себя кружку. – Мы с ним встретились через два месяца, как они разошлись. Все у них было по обоюдному согласию. Его жена заграницу уехала. В Германию или…

- И брат-то у него богатый был, польстилась? – неожиданно перевела тему баба Клава.

- Что это с вами? – спросила Люда, с опаской глядя на старушку. Но та не отвечала, только благостно жмурясь, перекатывала во рту сладкие куски. - Толя? Брат Серёжи? А он тут при чем?

- Хотелось, наверное, его? Все мы девки такие, хочется чего-то лучшего всегда, да? Или… а! может быть знала, что Толя брату хорошо помогает? Не прогадала, да.

- Клавдия Степановна, я вас не узнаю,- Люда переборола неловкость и заглянула соседке в глаза и тут же отпрянула, в тусклом свете одинокой лампы глаза старушки были неестественно тёмные, пустые, каменные, как у мертвеца. Такие глаза были у отца Люды, она хорошо их запомнила. – К чему это всё? Анатолий был мне… ну… как брат, не более того.

- А что тогда не так? – баба Клава вдруг нахмурилась и резко поставила чашку на стол, так что коричневые пятна разбрызгались по всему столу. – Здесь таких хорошеньких нет! Я теперь всё знаю, мне-то глаза открыли.

- Где это здесь? К чему вы это всё? – отпрянула Люда. – Вам есть, что мне сказать?

- Сказать-то нечего. Жизнь у тебя больно складная и ладная, - баба Клава укусила рафинад ещё раз, - только так не бывает.

- Почему?

- Ну как же. У каждого человека есть свой грешок. Мы ж не просто так здесь.

Где-то в комнате тявкнул Петька.

- Да, разное было, - повела плечиком Люда. - Про что-то и вспоминать не хочется…

- Вот именно! – победоносно сказала баба Клава и заёрзала на стуле, - а это нас и тяготит. Нужно очистить свою душу!

- Да что вы говорите такое! – возмутилась Люда. – Вы меня в чем-то обвиняете?

- Скажи честно, сама себе первую очередь, тяжело? Значит, есть какой-то грех. Может, сама его не помнишь, а он есть! Отчего ты не спишь по ночам?

Люда тяжело задышала, в груди у неё что-то сжалось, что-то настолько болезненное, что стало невмоготу. Маленькая, заставленная разной утварью, кухонька стала тесной. Захотелось стянуть с себя рубашку и как есть броситься на что-то холодное, что бы остудить жар в груди.

- Клавдия Степановна…

- Помочь же я хочу, а не напугать. Все мы одинаковые, - она выдержала небольшую паузу и вздохнув продолжила. - А ты знаешь, что место у  нас есть в городе такое, где это всё прощается?

- Нет, нет, - замотала головой Люда. – Слышала, но мне такое не надо…

- Да, послушай! – рявкнула баба Клава.

- Клавдия Степановна, мы пойдём, наверное…

- Нет спасения нам! – баба Клава стукнула по столу, её лицо раскраснелась и будто бы даже немного раздулось. - И не будет! Ты послушай!

- Что…

- Обрекли мы себя на жизнь такую и детей своих обрекаем! Послушай.

- Я не знаю… - Люда облизала сухие губы и огляделась вокруг себя, словно впервые поняла, где находиться.

- Чума заползла нам в разум. Видела ты их?

- Кого?

- Видела или нет?

Перед глазами Люды вдруг встали они, пришли в яркой вспышке, без звуков, цветов.

- Ты видела их?! – баба Клава взяла Люду за руку и с  силой запихнула ей в ладонь какую-то картонку.

Люда их видела. Они шли неровной толпой. Они двигались куда-то заворожённые единым порывом. Они следовали за зовом. Те, кто мог, тянули длинные глаза, ища, на кого бы посмотреть, те, кто мог, вытаскивали языки, что бы попробовать на вкус, те кто мог, отбрасывал уши, что бы услышать.

- Чума! – вскрикнула баба Клава и тут же зажала рот ладонями, словно сказала что-то не приличное.

- Что?

- Чума, что закралось нам под кожу!

- Н… н… не надо,- дрожащим голосом ответила Люда.

- Ты просто попробуй. Ты же говоришь, что тяжело, так избавься! Попробуй!

- Как?

- Надо тебе на собрания сходить. Она глаза людям открывает, я тоже не верила, а теперь хожу. И легче становиться. Я же добра желаю.

- Не знаю, все это так… - Люда закрыла глаза руками, тело её маленькое и тщедушное сгорбилось, усохло. – А когда они будут?

- Скоро, скоро… Я вас с собой возьму.

Тревожная трель всколыхнула тягучую тишину квартиры. Зазвонил телефон. Красная пластиковая трубка то подпрыгивала, то вновь затихала, маня и отпугивая одновременно.

- Что это? - севшим голосом пробормотала баба Клава. - Иди, ответь.

- Я? – Люда с трудом отвела глаза от телефона. - Это же ваш телефон. Я не пойду.

На звук вышли и Антон с Петькой. Телефон стих, но не прошло и минуты, как он вновь с упоением начал трезвонить.

- Мне звонить некому. Тебя ищут.

В руках Люды телефон замолчал, дрожащей рукой она поднесла холодный пластик к уху и зажмурилась.

Антон не слышал, что говорил звонивший, но видел, как менялась мать, сначала она встревожилась, потом испугалась, а, в конце концов, рассердилась и со злостью кинула трубку, так что на пластмассовом корпусе красного телефона появилась трещина.

- Кто звонил? – спросили Антон и баба Клава вместе.

- Никто, - резко отрезала Люда и застыла, смотря на бабу Клаву. – Что вылупилась? Хочешь и нас привлечь, карга старая?

Антон со страхом смотрел то на мать, то на бабу Клаву. Ему казалось, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы.

- Мама, а тебе не пора? – Антон аккуратно коснулся руки матери. Она была очень холодная.

- Пора, - Люда встрепенулась, зачем-то кивнула бабе Клаве и, взяв за руку Антона, потянула за собой.  – Нам двоим пора. До свидания!

Антон решил не спрашивать, куда им пора, внутреннее чутье подсказало, что в эти дела лучше не вмешиваться. Как только они подошли к двери, за их спинами заскрежетал о фанерные полы стул, торопливо поднялась баба Клава и в два мощных шага перегородила им путь. Она переводила большие испуганные глаза с Люды на Антона и обратно и мелко-мелко трясла поднятыми на уровень груди ладошками.

- Куда ребёнка-то? – она попыталась схватить Антона на рукав, но тот вовремя извернулся и спрятался за мать. – Оставь его здесь. А ты иди, я присмотрю. Иди, иди. Здесь ему лучше будет.

- Не могу, - тихо, но уверенно ответила Люда. – Нам уже пора. Отойдите, - в её тонких руках сверкнула вилка.

- Нападёшь на старуху? – проскрежетала баба Клава.

- Нападу. Уйдите.

- Не скажет он тебе спасибо, - баба Клава взглянула на своих гостей с нескрываемой ненавистью, свет с кухни исказил черты старого лица. - Ты бы лучше на собрания сходила…

Но Люда не стала слушать.

Грустно скрипнула дверь. Одинокие, торопливые шаги разбудили застывший в оцепенении подъезд, но только на мгновение. 

Антон ничего не спрашивал у матери, хотя ему было страшно и непонятно. Он даже думал остановить её и попросить вернуться в дом, может быть даже соврать, что у него опять болит голова, что он плохо себя чувствует, но ему не хотелось будить мать.

Стемнело, редкие фонари нехотя освещали их путь. Они прошли весь город, и как-то незаметно вышли  к кромке леса.

Послышался протяжный гул, который перерос в болезненный хлопок. Мгновение спустя с неба посыпались белые хлопья, запахло гарью и жжёным пластиком. Случился выброс.

Этот звук, хлопок словно разбудил Люду, она тряхнула головой и оглянулась. Голые деревья тянули к ним свои уродливые ветви, похожие на пальцы старика, рыхлая земля затягивала, а спёртый воздух душил. Люда сделала шаг назад, и ещё один. Ей вдруг стало так страшно, одиноко и зябко, что она протяжно завыла.  Она бы совсем убежала, если бы  в этот момент в её ладонь не уткнулась собачья морда, мокрый холодный язык бережно облизал дрожащую руку.

- Что это? – вскрикнула Люда.

Это был Петя. Он вышел вперёд и, виляя хвостиком, совсем как щенок побежал в чёрную чащу.

- Сделайте громче, - скомандовала мать.- Вовчик!

- Кириллу же ближе!

- Живо.

Чертыхаясь и ругаясь, Вовчик добрался до радио и покрутил маленькую шайбу. Сквозь треск и помехи прорезался удивительно чистый мужской голос.

- …нарушители режима не будут разыскиваться, их тела не будут похоронены. Внимание! Подкармливать бродячих животных, существ похожих на животных и людей нельзя! Внимание! Нельзя идти в лес, если вы видите знакомого или родственника! Внимание! Нельзя идти в лес, если вы слышите голоса, даже, если они кричат или просят о помощи! Это небезопасно! Внимание! Носите с собой противогаз или любое средство защиты органов дыхания! Внимание! Нельзя смотреть на вспышку во избежание нарушения или полной потери зрения! Повторяю ещё раз...

- Погоду пропустили. Сделай тише. Бутерброд?

Жёлтый, замороженный маргарин никак не желал размазываться по хлебу. Он ложился полосками, комочками, которые так и норовили упасть на заставленный тарелками и чашками кухонный стол.

- Фу, не буду, - Вовчик облизал ложку от сгущёнки. – Нам вот Павел Сергеевич однажды сказал, что раньше никаких запретов не было, ходили, где хотели.

- Не помню, такого, - пробормотала мать.- Это, наверное, совсем давно было.

- А ещё он однажды говорил, что нас закрыли…

- Кого, нас? – мать выгнула тонкую бровь и с недовольством посмотрела на Вовчика. – Кашу ешь.

- Ну, весь город… Вот паскуда, - тихо выругался Вовчик рассматривая белое пятно сгущёнки на полу.

- Не ругайся, а то отцу все расскажу. А этот ваш Павел Сергеевич, ты его поменьше слушай, он такой… с прибабахом. У них вся семья там странная. Кирюша, ты хотя бы ешь! Вот бутербродик, вот яичко, соль только найти не могу…

- Ты его семью знаешь? – Вовчик попытался вытереть носком сладкое пятно, но сделал только хуже.

- Так, немного. Мать у него на почте работала, но рано на пенсию вышла, что-то с головой было. Отец, вроде бы заслуженный учитель, толковый человек был, но рано умер, болел, кажется. У него ещё брат есть, старший, Васильсергеич, очень уважаемый человек, за безопасность на заводе отвечал. Однажды, у нас дома был, - мать улыбнулась, и тонкая морщинка на её переносице разгладилась, - ешьте, ешьте, мне уже уходить надо. Ой, такой шебутной этот Васильсергеич по молодости был, я тогда так отцу и сказала - больше его не приводи. Вовчик, чайник выключи, осторожно, осторожно! Так, что я говорила? Ах, да… привёл его отец к нам домой… он же Васильсергеич чуть постарше нас, начинал как все, с завода, рабочим простым. Вот там они с отцом и познакомились, вроде бы как сдружились, шахматы, что ли играли. Мы тогда только-только эту квартиру получили, как работники завода. Ой, ни мебели, ничего не было, - мама усмехнулась и погладила Вовчика по голове, - вот были две табуретки, матрас и вот этот стол. Всё. И что ты думаешь? Пришли они. Как водиться выпили чуток. Да, что там! Хорошо выпили, что-то праздник был, или… нет! Премию дали за перевыполнение плана! Точно, точно… сели на кухне, я им что-то покрошила и ушла спать, и то ли они не поделили что-то, то ли дурачились, и Васильсергеич нам стул-то и сломал. Я тогда беременная была, пузо уже огромное, спала в основном. Слышу – шум! Думаю, ну все, дерутся. Выхожу на кухню – ба-а-а! Васильсергеич на полу лежит, остатки стула раздавленного, а оба хохочут. Ох, и ругалась на отца я тогда! Выгоняла его тряпкой, кричала! Угрожала, что в деревню к себе уеду, но так… куда я уеду? В деревне только мать, а она… ей не до меня, в общем, дом развалившийся, никуда бы я не уехала. Он знал это, конечно, он же видел, как я жила раньше, - голос матери становился все более и более безразличным, она продолжала растирать маргарин по хлебу, словно не замечая, что уже ничего не осталось, - но все равно так извинялся, так извинялся. Вот я тогда и сказала, что бы в дом больше своих дружков не приводил.

- Мам, я не буду яичко, - Вовчик ложкой старательно выковырял остатки сгущёнки из консервной банки. – Я потом суп лучше съем.

- А дальше что? – спросил Кирилл, подаваясь немного вперёд. – Потом что было мам?

- Потом? - мать встрепенулась, и принялась разливать кипяток по кружкам. - Василий Сергеич, он выше пошёл, начальником стал. Говорят, что подворовывать начал, с людьми там спутался мутными, разное в общем, что говорят. Больше отец с ним как-то и не общался. Да и отец наш знаешь, он не такой. Он там всякие тёмные делишки не любят, он честный, порядочный. Всегда был честный, жил по совести.

Серое небо постепенно светлело. В открытую форточку залетали обрывки слов и целых фраз, с шумом по улицам пронеслась жестяная покрышка.

- Эй, отдай! – взвизгнул Кирилл. Звук болезненно разлетелся по маленькой кухне.

Мама уже в сером пальто и тонкой шапке, под которую она прятала кудрявые волосы, вернулась на кухню.

- Мальчики! Со стола убрать не забудьте.

- Мам, - Вовчик поднял на мать масляные глаза, - а вот насчёт работы, помнишь, я тебе говорил…

- С собой тебя не возьму и точка! У нас режимное предприятие.

- А раньше было можно…

- Это раньше. Закрыли тему. И, Вовчик, убери весь свой хлам с балкона, коммерсант, ты недоделанный, я тебе выделила одну коробку под твой мусор, и ты обещал, что сможешь все распродать.

- Хорошо.

Едва за мамой закрылась дверь, как Вовчик соскочил со стула и скорчил рожу Кириллу.

- Расскажешь, предатель?

- Будешь ещё обзывать – скажу, - невозмутимо ответил Кирилл, аккуратно собирая со стола яичные скорлупки в пустую тарелку. – А так, нет.

- Тогда может, что подскажешь? – вкрадчиво спросил Вовчик.

- За Валькой не заходи, - сказал Кирилл. – Его не пустят. Они собираются.

- Ага, а может что ещё? Как зайти лучше? Когда подойти? Ну, Кирилл, ты же, наверняка, знаешь, видишь там. Помоги брату-то!

- Я уже подсказывал, - Кирилл улыбнулся.

- Когда это?

- Слушать надо.

- Вот, ты, конечно… - Вовчик погрозил брату кулаком, - ладно, я пошёл тогда, со стола убрать не забудь!

- Только смотри…

Дальше Вовчик уже не слушал, он нёсся по улицам Александровска, бережно прижимая нагрудный карман, где пряталась карта-помощница. Вовчик не знал, что будет делать, если сможет пройти, не тешил себя надеждами, что все получиться быстро и ловко, но в тайне, где-то в глубине его детской души теплилась надежда, что все пройдёт так, как он себе задумал.

Путь к заводу пролегал через новенькие высотки, которые так и не смогли достроить, через сквер Шахтёров, мимо неработающего фонтана с потрескавшейся мозаикой, мимо заброшенного Дворца Пионеров, мимо крытого рынка, а дальше уже были маленькие, покосившиеся частные дома. В них давно никто не жил, люди покинули жилища сразу после строительства завода, находиться здесь было просто опасно.

Оборонный завод выглядел именно так, как должен был выглядеть. Черные тяжёлые буквы давили на крышу стального, похожего на металлический куб завода. Вовчик, когда ходил сюда с отцом, и матерью каждый раз робел, пробегая мимо входа, все ему казалось, что эти гигантские буквы непременно упадут ему на голову.

Снаружи завод окружал высокий, серый бетонный забор, с ключей проволокой, но его можно было преодолеть прямо через проходную, охранник и не заметит, если пригнуться. Можно было спрятаться за чью-то спину, или большую сумку, щуплая комплекция Вовчика играла ему на руку. Но то был первый забор, а за ним… за ним на расстоянии около трёх метров от первого было второе ограждение, простая рабица, ничего больше, но как ни странно именно эта рабица больше всего пугала Вовчика. Именно там стояла основная охрана, которая заставляла снимать верхнюю одежду, шапки, открывать сумки, через них пройти незамеченным было невозможно, но попытаться стоило.

Мальчик, укрывшись за неработающим ларьком с печатной продукцией, внимательно следил за пропускным пунктом – вход через забор и маленькая сторожка, где сидел бледный и тощий, будто бы скелет охранник. Он почти не поднимал головы, лишь изредка кивая или привставая, если шёл какой-то начальник.

Вот уже прошла и мать. Вовчик закусил губу от обиды, со стороны мать казалось совсем маленькой. Её тело тонуло в большом пальто с тяжёлыми, длинными плечиками, а голова в вязаной шапочке смотрелась крошечной, это было и смешно и грустно. Он немного подождал, пока мать пройдёт внутрь и медленно подобрался к проходной.

Как Вовчик и ожидал, сначала проблем не возникло, он спрятался за какую-то большую тётеньку в спортивной куртке. Ему показалось, что его даже заметили, но почему-то решили внимания не обращать.

А вот на второй проходной все было иначе. Тётенька-прикрытие уже снимала свою куртку, когда Вовчик решил попробовать такую же тактику и в этот раз решил укрыться за мужчиной с дипломатом, на мгновение его мальчишеское, маленькое, но смелое сердце забилось сильнее, ему показалось, что у него все получилось, но…

- Мальчик! Чей мальчик? – сиплый голос одного из охранников, тучного и коротконогого с подбитым глазом заставил Вовчика вздрогнуть. - Чей мальчик, граждане? Это режимный объект, никаких детей! Сеня, держи его! – крикнул он своему напарнику с первого поста.

Больше всего в этот момент Вовчик испугался, что сейчас его увидит мама, и потому, даже не подумав, что можно просто извиниться и уйти, драпанул с поста и начал бежать вдоль забора-рабицы, подгоняемый страхом и криками охранников. Настигли они его быстро, прямо-таки кинулись на него всем телом, придавив к влажной земле.

Вовчик отбрыкивался, но скорее показательно. В какой-то момент он и вовсе обмяк.

- Чего это? – встрепенулся «скелет». – Никак шею свернули?! Ай!

- Дышит-дышит, - тяжело ответил с «подбитый глаз», - претворяется, небось. Парень, живой?

А Вовчик не притворялся. Ему это было незачем. Он уже увидел то, что хотел.

- Ну, живой, - произнёс он нехотя, - но прямо в груди болит. Ребра, наверное, сломали.

- Ага, ага, - Сеня-скелет легко поднял Вовчика за шкирку, - тогда давай скорую вызовем, мамку найдём.

- У, падлы! Не надо, - взбрыкнулся Вовчик, - не надо мамку. Все прошло уже.

- Раз прошло, так пш-ш-шел вон отсюда, - Сеня встряхнул мальчика ещё раз, и только после этого отпустил.

Как прибежал домой Вовчик не помнил, очнулся, только когда за спиной закрылась дверь.

- Получилось? – крикнул Кирилл из общей спальни.

- Почти, - с вызовом ответил Вовчик, снимая ботинки и разбрасывая их в разные стороны. Один ботинок неловко завалился, задев при этом большие, черные, мужские туфли. Вовчик тут же наклонился и быстро, одним движением вытер маленькую полоску, образовавшуюся от такого неожиданного взаимодействия. – И без тебя справился.

- А что ж ты тогда здесь? – спросил Кирилл, когда Вовчик после минутного замешательства в коридоре появился в спальне.

- Не все сразу, - повторил Вовчик отцовские слова. – Столица она знаешь… тоже не сразу построилась! Я проход нашёл, щёлку в заборе! Там такое было! – мальчик присвистнул. - Меня же чуть не поймали… еле убежал! – лицо Вовчика просияло. - Они, значит, кричат, держите его! Держите! А сами здоровые такие, ну бугаи, знаешь?

- Ага, ага.

- Не веришь что ли? Так всё и было! Вот бегут они за мной, трое… нет! Четверо их, было! Бегут за мной, но догнать не могут. Я уже думаю, сейчас круг сделаю и на проходную, там-то никого нет… а может, думаю, остановиться и с ними подраться? Но не стал, все-таки мать там работает, как-то не хорошо было бы. Значит, заваливается на меня сверху один из них …

- Так ты же сказал, что убежал? – вздёрнул брови Кирилл, так же, как это делала мать.

- Ну, - Вовчик обиженно засопел, - я значит поскользнулся. Споткнулся, тогда они на меня и попадали, но это было все не просто так!

- А как?

- Это было тактическое падение! Я сразу заметил, что в заборе есть… знаешь что?

- Что?

- Дырка! В кустах! Потому специально и упал, что бы разглядеть. Они, конечно, это не поняли. Навалились на меня все! Жуть!

- Так вроде бы один навалился?

- Ты меня вообще слушаешь? – Вовчик выпятил нижнюю губу, - сначала один, а потом остальные пять!

- Так их было четыре всего…

- А! что я тебе говорю, тебе лишь бы вот к словам привязаться, - махнул рукой Вовчик. - Главное ты понял, нет? Нашёл я, как попасть на завод!

- Ага, подкоп, - Кирилл как-то зло улыбнулся.

- Да. Только не говори, что ты про это знал. Не поверю!

- Знал, - Кирилл покачал головой. – Много несчастий этот подкоп принес.

- Чего? – Вовчик ухмыльнулся, пусть Кирилл не думает о себе много.

- А того, тут все один за одно. Кто-то шифер таскал, кто-то пробирался, теперь вот ты.

- Что ты несёшь? – Вовчик окончательно убедился, что Кирилл просто хочет его напугать. - При чем тут шифер, какие такие другие? Признайся, что ты не знал, что и как там устроено, а теперь вот выдумываешь на ходу. И чего это ты делаешь? А ну покажи!

Вовчик только сейчас заметил, что Кирилл ловко собирает детский металлический конструктор, послушные пальцы крутили и вертели гайки и шурупчики, иногда Кирилл останавливался, словно бы что-то вспоминал, а потом снова приступал к работе.

- Как что? Конструктор собираю, тётя Люда нам его дарила. Похоже? - Кирилл поставил на стол нечто отдалённо напоминающее корову с разными по длине ногами.

- Смотря на что, - протянул Вовчик.

- Это должен быть жираф.

- А где шея?

- А вот она, - Кирилл показал на одну особенно длинную ногу.

- Это не может быть шея, - задумчиво произнёс Вовчик.

- Почему?

- Потому что тогда у твоего жирафа только три ноги.

- Так задумывалось, - уверенно ответил Кирилл, - это жираф инвалид. В саванне, знаешь, разное бывает, львы, тигры…

- Не умеешь ты Кирилл проигрывать, - усмехнулся Вовчик. – Все хочется тебе правым быть, не жираф это никакой, и про дырку ты не знал!

- А откуда я знаю, что ты мне не врёшь, - неожиданно нахохлился Кирилл, ища что-то на столе, – тебе меня обмануть ничего не стоит!

- Чего это? – обомлел Вовчик, так с ним брат ещё не разговаривал.

- Во-первых, ты человек скользкий. А во-вторых я же не вижу, может быть, я тут шедевр сваял, - рукой Кирилл нащупал маленькую отвёртку из набора и зачем-то ткнул ею в сторону Вовчика, - а ты мне врёшь.

- Угрожаешь? – насупился Вовчик, - ты это брось, на родного брата отвёртку не наставляют.

- Вот мы как заговорили. На родного брата, значит, - Кирилл засмеялся. Сначала детским приятным голоском, как смеются дети, искренне от души, но постепенно голос его грубел, хрипел, и, в конце концов, он стал стонать и булькать.

- Эй, ты чего? – Вовчик прикрикнул, стараясь придать голосу злость, но в то же время сам весь сжался, уменьшился, практически спрятался. – Прекращай!

Но Кирилл продолжал смеяться, если это можно было так назвать. Его тело пронзила конвульсия, он выгнулся дугой, захрипел, повис на спинке стула. Толчки сотрясали тщедушное тело, в конце концов, он прислонился к стене и начал тихо сползать, заваливаясь на бок.

Вовчик хотел было закрыть глаза, закричать или убежать, но не мог даже пошевелиться, его сковал страх, животный ужас.

Лишь когда голова Кирилла стала биться об батарею, Вовчика отпустило внезапное оцепенение. Ошарашенный он побежал на кухню, смочил в холодной воде большое махровое полотенце, и, не выжимая приложил его к лицу Кирилла. Тот ещё несколько раз вздрогнул, шумно вздохнул и обмяк.

- Л… л… лучше? – заикаясь, спросил Вовчик и сразу же снял полотенце. Он боялся, что брат сейчас задохнётся.

- Лучше, - выдохнул Кирилл, не поднимая головы и не открывая глаз.

Так они просидели ещё некоторое время. Друг рядом с другом, такие одинаковые, но при этом такие разные, оба бледные, дрожащие, словно два отражения одного человека.

- А Танечка, между прочим, умерла, - сказал Кирилл, вытирая бледное лицо полотенцем.

- Откуда знаешь?

- Она сама мне сказала.

Он положил на лысеющую макушку влажный носовой платочек и тихо всхлипнул. На свежевыглаженной белой рубашке Павла Сергеевича подмышками и на спине залегли тёмные пятна пота, а очки в массивной оправе все норовили сползти вниз. Он ещё немного посмотрел в окно, снял очки и лёг на диван, прямо так в уличной одежде.

Ему не понравилось, что у Васи ничего не нашли. Он спрашивал – ничего нет. Чисто. Вася даже не показался полицейским достаточно подозрительным, и это в глазах Павла Сергеевича было самым возмутительным. Но ещё более возмутительным показалось то, как на него смотрел этот усатый милиционер! Неужели он думает, что Павел Сергеевич способен на такое?! Даже не так, откуда он знает, что Павел Сергеевич мог быть способен на такое? Да, в его жизни были моменты, за которые ему было стыдно, теперь-то он знал, что поступал низко, отвратительно, но им ли осуждать? Таким же запертым в этом городишке людям? Тому сброду, что остался здесь? Все, кто хоть что-то стоил давно ушли, наверное, уже живут лучшую жизнь. В городе остались дети, их родители и они, те, кто боялся. Трусы.

Павел Сергеевич совсем заболел думая об этом. Хорошо, что сейчас были каникулы. Конечно, его все равно ждали в  школе, в отпуск выходили только в июле. Нужно было убрать классы, помочь в библиотеке оттирать карандашные записи учеников с учебников, но он не смог заставить себя встать с кровати.

А все началось вчера. Павел Сергеевич увидел в бакалее маму Танечки, и тут же у него засосало под ложечкой. Он словно воришка спрятался за стеллажом с хлебом и, как только появилась возможность, тихо-тихо вышел из магазина. Когда пришёл домой вновь почувствовал его – тошнотворный запах сирени. Сирень любила его мать: духи из сирени, в саду на участке была сирень, на столе сирень, платье сиреневое. Дома Павла Сергеевича вырвало, и ему почудилась, что и он сам пахнет сиренью.

Всю ночь назойливый запах душил его, заползал в нос, оседал на коже, на постельном белье, на редких волосах, забивался под ногти, ложился тугой пылью. Этот запах был везде. Всю ночь Павел Сергеевич метался, не в силах заснуть или до конца проснуться и потому он встал с утра совершенно больным. Вот и сейчас пришлось закрыть все окна, открыть воду, вытереть пыль, пол, помылся сам, но запах не проходил. Все из-за того, что прямо под его окнами цвела она – сирень. Прямо вот здесь, прямо вот тут. И это было мучение. То было наказание, хотя он был и не при чем! В первый раз в жизни! Это его брат, это все он! Если бы не Вася, Павел Сергеевич давно бы уехал из этого проклятого городишки и жил бы себе в большом городе ладно и складно, и никто бы не смотрел на него косо, как тот усатый милиционер.

Сирень была на самом деле прекрасная, её посадили через год после постройки дома. Сажали сами жильцы своими руками, кто-то по знакомству откуда-то привёз пять маленьких деревец особенной сирени: крупной, пахучей. Сажали её всем домом, каждому хотелось быть причастным к такому правильному, как им казалось, делу. Мужчины копали ямки, желающих было так много, что работали по очереди – лопаты было только две. Женщины стояли уже с готовыми вёдрами воды. Посадить сирень в ямку доверили детям, они держали её впятером или вшестером, ломая ветки, проваливаясь в ямку с водой, за что их ругали и в итоге взрослые все взяли в свои руки. Но что-то пошло не так и из пяти выжило только одно. Мало уже кто помнит, что две замёрзли ещё в первую особенно суровую зиму, ещё одну сморила болезнь, а четвертая просто пропала, говорили, что её выкопали и увезли на дачу какому-то партийному начальнику. Так осталось только одно дерево, как символ прошлых поколений, живших в этих дворах. Те, кто жил рядом с сиренью, однако, радость не разделяли, практически у всех от назойливого запаха болела голова, а ещё пахучее растение притягивало насекомых - маленьких мошек, которые так и норовили пробраться в квартиры. Павел Сергеевич тоже видел этих мошек, они облепили все окна в его квартире, расстелились ковром по полу, жужжали где-то совсем рядом. Сирень издевалась над ним.

К вечеру Павел Сергеевич был словно в бреду. Он ходил по комнате, не в силах остановиться, чесался и смотрел в окно. Сирень смеялась над ним. Не в  силах больше выдержать такой муки он схватил топорик для разделки мяса. Минуту поколебался, что лучше сирень или сам… Но в  итоге не выдержал и побежал. Три лестничных пролёта он проскочил, кажется  в один прыжок. Он был счастлив, радостное воодушевление захватило его и прошло молнией от головы и до самых пят.

Павел Сергеевич выбежал на улицу, сделал первый замах топориком и облизнул сухие губы. Тупое лезвие с наслаждение вонзилось в тёмную кору, дерево с жадностью приняло старый металл и нехотя отдало обратно, ещё один удар и вновь деревцо скрипнуло, словно бы от наслаждения. В этот раз топор увяз слишком сильно. Павлу Сергеевичу показалось, что сирень и сама хотела поскорее истечь соками и упокоиться с миром. Он выругался и, приложив все усилия, смог таки выдернуть топор.

- Что творит ирод! – заверещала какая-то бабка в ярко-жёлтой кофточке. – Люди добрые, что твориться!

Следующий удар прошёл не так гладко, словно теперь дерево поняло, что его ждёт, словно ему стало больно, и оно решило защититься.

- Смотрите! Размахивает топором! Топором машет! И куды машет? Куды? Ой, поубивает всех. Мущ-щ-щины! Остановите! Тут же дети…

Неожиданно что-то свалило Павла Сергеевича с ног, и никак не давало подняться. На его тщедушное тельце обрушились хаотичные удары, такой силы, что мужчина на какое-то время даже потерял сознание. Очнулся он от криков, боли и чувства того, что вот-вот задохнётся. Кровь из разбитого носа заливало лицо, горло, мешала полноценно вздохнуть, голова гудела, все болело, где-то совсем далеко он слышал голоса.

- Семён оставь его! Семён! Милиция сейчас приедет! Семён!

- Семён! Держите его! Хватит! Ты его сейчас убьёшь!

- Такого не убьёшь! Это он всё сделал!

- Семён! Не бери на душу грех! О детях подумай!

Павел Сергеевич никак не мог понять, что происходит. Зрение его было размытым, он видел лишь очертания людей, кого-то большого и серого, которого держат кто-то маленький в белом и большой в чёрном, а  рядом что-то жёлтое.

- Я… я никого не трогал, - захлёбываясь кровью, прохрипел Павел Сергеевич, - не трогал ни… ни… никого! Это мой брат! Мой брат! Я вообще сирень рублю! Сирень! – он заплакал, тело его затряслось.

- У! Сука! Врёт он все! Врёт! – захрипел нападавший.

И вновь удар. Павел Сергеевич откинулся назад, ощутив всем телом неровные шероховатости асфальта.

- Убивайте… хотите убивайте, - застонал Павел Сергеевич, - только сирень срубите.

- Какую сирень, окаянный? – заверещала старушка. - Нет тут давно сирени! Сдохла же она! После аварии и сдохла! Что творится!? Ему и врача вызвать надо! Сейчас же умрёт!

- Не надо врача! Я сам врач! Не сдохнет он.

Павел Сергеевич крепко зажмурился и открыл глаза. Дерево исчезло. Ничего не было. Только запах, назойливый запах все ещё терзал его.

Если вам понравилось, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

В душной комнате ещё горела печка. Мать суетливо перемещалась из одного угла в другой, подкидывая в огонь разбросанные по комнате щепки и ветки.

- В прошлый раз убралась, все было в углу, сложено, свёрнуто, а теперь… и вот что это такое… - бурчала она под нос, не обращаясь ни к кому конкретному.

- Может из леса приходили? – предположил Вовчик располагаясь на старой кровати. Металлические пружины застонали.

- Кто приходил? – встрепенулась мать. – Думаешь, алкашня ходит? Нет, наверное, животные. Кошка или собака…

- Так нет, ни кошек, ни собак, одни птицы летают, - протянул Вовчик. – Это, наверное, то из-за чего нам в лес нельзя.

- Вовчик, ну ты скажешь иногда, - махнула рукой мать и наконец-то разогнувшись, присела на низкую лавочку перед печкой. – В лес нельзя ходить из-за голодных животных и разлива рек. При чем тут кошки и собаки? А то, что их нет… так просто уничтожают. Они там болезни разносят. Вот бешенство то же. Раньше их столько ходило! О! Мы жалобы писали, ругались! Вот, сейчас никого и не осталось. И правильно. А поле-то мы опять не перекопали! – мать подскочила с лавочки и посмотрела в маленькое оконце. - Ваш отец совсем с ума сошёл с этой работой! А картошку где будем брать? Придётся к бабе Люде ехать, у неё просить, но так неудобно, она женщина старая, это мы должны помогать…

Баба Люда была их двоюродной бабушкой, жила в деревушке недалеко от районного центра, работала она в местном доме культуры и частенько брала с собой мальчишек на местечковые представления. Вовчик не верил матери, у бабы Люды в последний раз они были очень и очень давно. И хотя мать всегда грозилась, что придётся ехать к родственнице и умолять её дать им картошку, в итоге всегда сама брала лопату и перекапывала поле, а потом втроём они сажали в серую, тощую землю мелкую картошку.

- Сколько время? – спросила мать.

Вовчик глянул на свои часики.

- Ещё два часа до автобуса.

Они приехали на дачу вчера вечером на попутке, а уедут уже сегодня на забитом, крошечном рейсовом автобусе.

- Значит, я сейчас буду печку тушить и постель заправлять.

- А кушать? – протянул Вовчик.

- А кушать будем уже дома, - шикнула на него мать. – Ишь чего, за завтраком сидел, размазывал, а теперь ему кушать подавай. Иди на улицу. И Кирилла с собой возьми. Только в лес ни-ни! – крикнула мать вслед удаляющемуся сыну.

Немного посидев на крыльце и вдохнув полной грудью сырого воздуха, Вовчик вышел за калитку, на просёлочную дорогу. Их маленький, наскоро построенный дачный домик находился в самом конце садового товарищества «Восход», дальше начинался лес. Если выйти с участка и идти минут пятнадцать по дороге налево, то можно выйти к трассе, а если идти направо, то, в конце концов, выйдешь на дорожку к лесу, по ней можно дойти до болота, или до полянки с ягодами, или до берёзовой рощицы, главное знать, где повернуть. Вовчик вспомнил, что отец любил собирать веник из молодых берёзовых веточек и трав, а потом долго париться в маленькой баньке. Мальчик вспомнил и худое, жилистое тело отца, выпирающие на руках вены, длинные стопы и даже волосатые пальцы на ногах, а вот лицо словно было в том самом жарком паре, густой и белый он скрывал лицо отца даже в воспоминаниях.  Вовчик с тоской посмотрел на покосившуюся баньку, со съехавшими с петель дверьми и вздохнул, теперь она была похожа на монстра, что чуть приоткрывает рот, завлекая добычу к себе в нутро.

Кирилл не хотел уходить со двора. Он упрямо стоял в дверях и смотрел на штакетник, за которым начинался лес. Общим собранием дачного товарищества была решено оградить весь кооператив забором, чтобы на территорию не заходили дикие звери и пришлые, и теперь чтобы  попасть в  лес, нужно было делать большой крюк. Только делать его теперь было незачем, на полянке уже давно не росли ягодки, а в озере было запрещено купаться. Теперь вообще нигде нельзя было купаться, говорили, что испарения от завода попадают в реки.

- Так и будем тут стоять? – спросил Вовчик понуро глядя на голые деревья.

- Не хочу идти, - упрямился Кирилл. – Везде грязь.

- Может, там нет.

- А теперь везде грязь, - отрезал Кирилл, - посидим тут.

Он присел на покосившуюся в один бок скамейку у дороги и сложил руки.

- Ну, как знаешь, а я пройтись хочу. Слышал, дача Чеботоревых теперь пустует. Уехали что ли…

- Продали они её.

- Значит, новые хозяева ещё не въехали. Всё равно пустая.

- И что? Предлагаешь в неё залезть?

- Нет, - повёл плечом Вовчик, - чего там лазать? Давно уже все облазили, поди, ну и вот так в открытую нельзя, если лезть надо ночью.

- Всегда у тебя такие воровские наклонности были?

- Иди ты знаешь куда? – огрызнулся Вовчик.

- Куда? – без злобы спросил Кирилл.

- А туда, на кудыкину гору.

Вовчик показал брату язык и пнул мокрый ком грязи. Он надеялся, что брызги заденут Кирилла, но получилось наоборот, ком неловко перевернулся в воздухе и шлёпнулся на резиновый сапог Вовчика окатив грязевым дождём.

Такого Вовчик стерпеть не мог. Он понимал, что брат не виноват, но все равно где-то в глубине сидела злость. Тогда он решил пройтись один. И пусть мама его наругает, в конце концов, не виноват он - Вовчик, что Кирилл ничего не видит и ничего не хочет! Пусть сидит себе на скамейке, как истукан!

Вовчик решил все-таки дойти до конца улицы и посмотреть на заброшенный дом. На самом деле это не было чем-то уникальным, многие дома пустовали. Их было легко узнать, дом без хозяина похож на брошенную, больную собаку. Как по взгляду животного можно понять, что она ничейная, так и по виду дома, сразу становилось понятно, что заботиться о нем некому. Что выдавало? Может быть, пустые глазницы окон, скорбно смотрящие на дорогу, может быть дыры в заборах, заросшие участки, походившие на скомканную шерсть, трещины-морщинки в стенах. Уходя из дома человек, забирал из него душу.

Этот дом когда-то принадлежал большой семье. Вовчик их знал. Здесь жил школьный папин друг с какой-то смешной фамилией. Вовчик сморщил лоб, вспоминая, как звали этого папиного друга, его жену, их детей, но так и не смог вспомнить. А рядом стоял ещё хорошенький дом злой бабы Даши, которая гоняла местных детей от своей вишни. Её тоже давно уже нет, а дом стоит. Теперь вишню уже никто не охранял, да и ягодки на ней больше не росли, а если и были бы, Вовчик их есть не стал бы. А вот ещё чей-то домик, Вовчик уже не помнил чей, весь утопает в цветах сирени. Красиво и пахнет вкусно.

Вот большой красивый дом Чеботаревых. Они были из новых богатеев, держали несколько ларьков по городу, где продавали дефицитную жвачку, сигареты, газировку, шоколадки и что-то ещё из-под полы. Это был единственный в кооперативе двухэтажный дом. Странно было Вовчику смотреть на этого опустевшего гиганта. Он все силился вспомнить, когда же в последний раз видел Чеботаревых, и никак не мог вспомнить, они исчезли до взрыва или после? А были ли у них дети? Сколько? И кто? В конце концов, он вдруг подумал, а существовали ли они когда-то? Об этом мальчик размышлял, идя домой, когда за забором увидел чью-то фигуру. Сначала он не обратил на неё внимания, мало ли деревце какое, или просто тень, но поняв, что за забором находиться человек, Вовчик резко затормозил. Из леса на него смотрело худенькое лицо в веснушках.

- Танька? – спросил он севшим голосом. - Ты чего тут делаешь?

Танечка улыбнулась ему, как старому знакомому, и помахала рукой. Она была в школьной форме, за плечами виднелся рюкзак, в руках пакет со сменкой.

- Ты чего там делаешь? – спросил Вовчик, все дальше и дальше отходя от забора. – Тебя мамка ищет. Ты это давай… не дури!

Танечка перестала улыбаться. И начала плакать, при этом картинно потирая кулачками глаза. Но это представление продолжалось не долго, и вот она вновь радостная, манит Вмальчика к себе. Её рука была слишком белой и худой, и двигала она ей неестественно резко, так что Вовчик даже поёжился. Откуда-то налетел пронизывающий ветер, он затряс голыми ветвями деревьев, поднял пыль, и будто бы толкнул Вовчика в спину, призывая бежать.

- Даже не старайся, - хмуро сказал мальчик Таньке. – Ишь, вышла тут из леса.

То, что было девочкой, сделало удивлённое лицо, и стало подзывать Вовчика к себе уже двумя руками, двигаясь все быстрее и быстрее, в конце концов, оно стало извиваться всем телом, а лицо исказила неприкрытая злоба.

Вовчик отшатнулся, отвернулся и поспешил уйти. Он уговаривал сам себя, что ему лишь показалось, что это было наваждение, что сейчас всё кончиться. Но стало только хуже. Первый укол где-то под ложечкой Вовчик ощутил ещё на подходе к дому, когда не увидел на скамейке Кирилла. И самой скамейки тоже не было.

Вовчик прошёл мимо их участка, развернулся, и снова прошёл мимо, лишь мельком глянув на домик. Он зачем-то старался не подавать вида, но в душе его все нарастала и нарастала паника. С большим усилием он заставил себя пройти по участку, заглянуть в баню, обойти дом два раза и посмотреть в окошко. Увидел сидящую на стуле мать, грустно смотрящую в угол. Кирилла нигде не было.

Страх навалился на мальчика, словно снежный ком, облепил рот и нос мешая вздохнуть, лёг белой пеленой на глаза, сковал руки и ноги. И тогда Вовчик начал плакать. Сначала задрожали губы, они криво разъехались, и из груди мальчика вырвался протяжный жалобный стон, и уже после полились крупные, солёные слезы. Он снова выбежал на дорогу и вновь зачем-то  добежал до дома Чеботаревых, вернувшись обратно, остановился у леса, где видел Танечку, но и там никого уже не было. Вовчик до крови закусил губу и тихо заскулил. Он почувствовал невероятную тяжесть где-то в груди и неуверенно, несмело произнёс:

- Кирилл, - а потом громче и громче, уже не беспокоясь, что его кто-то услышит. – Кирилл! Кирилл!

Его голос разлетался над садами, проникал в дома, отскакивая от пустых стен.

Вовчик рукавом вытер солёные слезы с лица, и прерывисто дыша, встал у дома, не зная куда дальше бежать и что делать.

- Кири-и-иlл! Кирилл!

- Чего ты орёшь? – раздалось за спиной Вовчика.

Мальчик медленно повернулся и не поверил своим глазам за забором, у самой кромки леса стоял его брат.

- Ты… ты что там делаешь?! Падла! – взорвался Вовчик. От злости он подпрыгнул на месте.  – Я тебя обыскался! Думал, тебя утащили! Я сказал тебе сидеть здесь!

- С чего это я должен слушать тебя? Я что собака?

- Как ты там вообще оказался? – Вовчик с опаской посмотрел за забор, - ты, что обошёл? Но я тебя не видел! Я ходила и туда и сюда! Тебя нигде не было!

- А вон там за кустиками,  - Кирилл показал куда-то налево, - вон, где смородина, есть маленькая щель. Внизу, как подкоп. Можно через неё выйти. А можно и зайти, если хочется.

- Под кустом смородины? – Вовчик покосился на разросшийся куст, вытер рукой остатки слез, оставив на щеке чёрный след, и с ненавистью посмотрел на брата. – Её даже не видно. Туда никто нормальный-то и не полезет! И не увидит! А ты увидел! Как? Почувствовал что ли? Унюхал?! Все ты видишь! Все! Все! Все!

Кирилл кивнул.

- Так я и знал! – взвыл Вовчик,  - жалость тебе нужна! Чтобы все вокруг тебя бегали! Ты всегда, всегда такой был! Только чтобы как, по-твоему было… падла! Паскуда! Урод! Вы все там уроды! Лучше бы тебя не было! - Вовчик не стесняясь в выражениях продолжал ругаться и топать ногами.

Кирилл казалось, ничего не слышит, он смотрел куда-то чуть левее Вовчика и улыбался.

Если вам нравится или вы ждете продолжения, пожалуйста, поставьте реакцию или оставьте комментарий. Спасибо!

Дома они блуждали по комнатам, стукаясь друг об друга. Им всегда казалось, что в их двухкомнатной квартире слишком много человек. Любой бы, кто зашёл к ним, не согласился бы с этим, ведь в квартире было всего лишь трое: мама, папа и Маруся. По крайней мере, так казалось.

- Вот опять, Миша, да? Чего-то ничего не понятно, - бубнила под нос мама, раскладывая на столе небольшие покупки: печенье, гречка, мыло, туалетная бумага, килька в томате, - чего сходили? Чего там говорили, мы же ни в чем не виноваты, да, Миша? А на нас все смотрят, как будто бы обвиняют. Воровали мы немножко с завода, а кто же не ворует, Миша, да? – она поставила на плиту чайник, чиркнула спичками, и появился дрожащий, синий огонёк. – Своровали мы этот несчастный шифер, взяли, да, чужое, да государственное, но оно же никому не нужное было, понимаешь ты, Миша или нет?

Миша засопел и кивнул. Оба они длиннолицые, большеголовые, большеглазые - словно пример народной молвы, что с возрастом супруги становятся удивительно похожими друг на друга.

- Вот, что ты киваешь, ты мне так и скажи, ты, мол, Валя во всем и виновата, нужен был тебе этот шифер! Ты же это хочешь мне сказать, да? – теперь огонёк появился под эмалированной кастрюлей с водой, в мутноватую воду посыпалась промытая гречка, - нужен был, Миша! Нужен! А дачу, ты помнишь? Мы хотели у Чеботаревых дачу купить, там этот шифер пригодился бы. У них же что, дом есть, деревья плодовые есть, а хозблока-то нету! Вот так раз, раз и сделали бы шифером, да?

Старая, засаленная открывашка с трудом справилась с консервой, несколько жирных, томатных пятен запачкали стол и полы.

- Вот ты криворукий, Миша, - прошипела мама, быстро вытирая красные пятна, - вот ничего ты не можешь сам сделать. И в прошлый раз, кто ж такую дырку под забором прокопал? Она для ребёнка только. Я же права, да, Миша?

Миша понуро резал чёрный хлеб и молчал.

- А вообще самая наша большая вина, что мы пригласили этого Ваську. Сами бы прекрасно справились. Уже и с  этим сторожем овощебазы договорились, уже и место было. И все! Нашей вины в этом больше нет! Ему тоже вот нужно было что ли? Помнишь нас ещё, потом стыдил, давайте вернём, давайте вернём! Правильный нашёлся, стыдно ему стало! А как с нами тащить, так ничего не стыдно было! Они же правду не знают и нас стыдят, ты же понимаешь, Миша, да? Мы же сами несчастные, мы достаточно настрадались! Да?

Миша не успел ответить, что-то упало в дальней комнате. Послышалась возня и шорохи, ругань. Оба – мама и папа - так и застыли она с ложкой, он с ножом, лица их и без того длинные одинаково вытянулись.

- Чего это там, Миша? Опять ссорятся, что ли?

Папа пожал плечами и чуть пригнувшись, пошёл на звук. Мама шла следом, вооружившись половником. Прошли маленький коридор, большую комнату, служившую и залом и спальней и проходом  в маленькую комнату, и, сгорбившись, застыли у белой двери.

За ней явно было движение. Возможно, даже маленькая потасовка.

- Опять разнылась! Успохойте её ну ради Бога, ну шо же то такое?

- Не надо, не надо дитё пугать, уи же, золяшенька, уи же, милачка моя, не плачь, не плачь ты душая моя, сердечко ты мое-е-е…

- Баба! Пусти, баба, пусти! Скучно мне баба, скучно!

- Золяшенька ты моя, солнышко хочешь, я тебе сказочку расскажу? Хочешь песенку?

- Ради Боха, тока не ваше эти песенки! Я слушать уже могу!

- А не тебе ирод, окоянный песенки, дитя не пугай, говорю!

- Баба, не надо песенку! На улицу хочу! Гулять хочу! С друзьями! Вы уже достали меня! Сколько уже можно!

- Тише дитятко, тише. А скоро школа, хочешь в школу? Будем опять на ребятишек смотреть!

- Как мне с вами ужо противно, никакой мочи нет! Эта школа, эти дети. Я когда сам малым был, школу не любил, а теперь все опять. Надо дома сидеть.

- Баба, ну сколько можно!

- Тише, солнышко, тихо зазноба, а ты молчи, молчи бес окаянный.

- Сейчас бы стопочку…

- Алкаш проклятый, молчи!

Девичьи, детский, тонкий голосок Маруси звучал на все лады, то она по-старушечьи шмякала губами, то захлихвацки рубила с плеча и хрипела, то по-детски ныла. Осторожно мать и отец Маруси заглянули в комнату, на одиноком кресле лицом к окну сидела или лежала бесформенная Маруся, она изредка вздрагивала головой, и шевелила бескровными губами.

- Хватит, устал я с вами, когда уже все кончиться-то это!

- Да, ба! Когда?

- Откуда же я знаю? Вон у тех надо спросить, которые слушают… Валя, Миша, я вас вижу…

Родители отскочили на целый метр. Миша так поднял брови, что казалось ещё чуть-чуть и они, достигнут реденьких волос, лицо Валиматери побледнело.

- Это все твоя мать, - прошипела Валя, стараясь унять дрожь. – Это все она, Миша. Она и Марусю в прошлый раз не защитила. И сейчас. Поговори с ней Миша, поговоришь же, да?

Миша молчал, но лицо его стало пунцово красным, на тонкой шее вздулись венки. Казалось, сейчас он все-таки что-то скажет, и из его маленького, похожего на пуговку ротика вот-вот что-то вырвется.

На мгновение Вале показалось, что все опять повторяется. Тревожный звук заполнил комнаты. Точно такой же гул она уже слышала тогда, перед самым взрывом, он так же нарастал и нарастал, пока не превратился в оглушающий, болезненный хлопок. И вновь перед глазами Вали промелькнули искажённые болью лица Миши и Василия, тяжёлая дверь, что выбило мощным ударом, и вновь она услышала крик Маруси и ощутила жар.

- Чайник, - просипел Миша, - кипит.

Наваждение спало, Валя тряхнула головой и побежала на кухню. Чайник задыхался кипятком, гречневая каша уже пахла гарью. Валя достала из шкафа, что висел над раковиной белую тарелку с рисунком цветов и ягодок, и немного подумав, достала ещё две.

- На… на три неси, а то опять спорить будут, - сказала она, ставя тарелки с дымящейся гречкой на поднос, – неси аккуратно. Кальку возьми и три вилки.

Миша кивнул.

- Миш, а мы же, правда, ни в чем не виноваты? Да? Это все он, да, Миш?

Последней забежала Клавдия Степановна. Она ненадолго замешкалась перед входом, но в итоге нырнула в душную темноту подвала.

- Закройте, дует! – протянул кто-то визгливым мужским голоском. Дверь глухо хлопнула. – Спасибо!

В небольшом полуподвальном помещении заброшенного моторостроительного техникума давно и прочно обосновалось общество Святых Свидетелей Тринадцатого дня. Такие общества были запрещены, в рядах партии религия порицалась, тем не менее, все в городе знали, где проходят собрания общества, кто туда ходит, и чем они занимаются. В конце концов, на деятельность подозрительного религиозного учреждения стали смотреть сквозь пальцы, и даже несколько поддерживали, после того, как в их ряды вступили несколько работников районной администрации.

Все начиналось, как это принято на подобных массовых мероприятиях: долго рассаживались, кряхтели, присматривались. «Новенькие» сидели тихо, глаз старались не поднимать, не шуметь. «Старенькие» сбивались в кучки «по интересам»: отдельно пенсионеры, отдельно работники госучреждений, работники завода, культуры, продавцы, или какая-то отдельно взятая семья.

Сегодня новеньких было двое, кроме Клавдии Степановны собрание посетила и молоденькая учительница английского Елена Павловна, которая села на самую заднюю скамью. Она вся скукожилась и старалась лишний раз не поднимать головы, и все же ей удалось рассмотреть сырые, серые стены, с которых местами слезла штукатурка, обнажив металлические стержни конструкции, под печальным жёлтым светом, тусклых лампочек развалились груды тряпья, вещей, каких-то декораций, красных флагов, большую часть подвала занимали трубы, похожие на длинные перекрученные кишки животного. Сильнее всего Елену Павловну пугали жуткие изображения заботливо расставленные вдоль стен, на них кустарно, нелепо были нарисованы странные существа, отдалённо они напоминали людей, на некоторых даже были костюмы, или униформа рабочих, но только лишь это роднило их с людьми. Лица у несчастных были искажены, у кого-то были глаза, как у улиточки, настолько длинные, что они даже завязывались в узел, у других вместо лица была огромная пасть, у третьих не было глаз и рта. Но даже так казалось, что они смотрят, осуждающе следят за каждым действием и словом. Выражения их странных лиц было не разобрать, но одно Елена Павловна поняла, даже скорее уловила, что изображённые испытывали ужас и боль. Шумно сглотнув молодая учительница поспешила отвести взгляд.

Сидели неудобно, на скрипящих, и все норовящих развалиться стареньких партах и скамейках расставленых полукругом. Само помещение было очень большим, но темным, электричество экономили,  освещали лишь ту часть, которую занимали, от того казалось, что подвал бесконечный, и темнота затаившаяся по углам ведёт куда-то ещё.

- Все собрались? Все здесь? Ну, закройте тогда двери, закройте. Кто не успел, тот опоздал, да? Хе-хе, - в центр вышел лысый тощий мужичек, с удивительно незапоминающимся жёлтым лицом. – Начнём же, да? Ну, начнём или как?

- Начнём, конеш-ш-шно, - взвыла с передних рядов женщина с мелкой и жёсткой химической завивкой на выцветших русых волосах. Она тряхнула полной рукой, словно дала отмашку к началу и засмеялась густым, волнующим басом. – Конеш-ш-шно! Кто там первый? - перехватить инициативу ей не дали, бесцветный мужичек насупил бесцветные брови и сердито крякнул.

- Тихо, гражданочка! Тихо, каждый раз же говорю, тихо! Я и начну! Рады приветствовать всех новеньких на нашем еженедельном собрании общества Свидетелей! Я так сказать председатель местный, ну председатель же, да? Здесь мы не по приказу, а по собственной воле, потому что, а куда нам ещё деваться? Да? Да, - председатель вытер ладони об штанины и громко откашлялся. – Значит всё, что говорим, остаётся здесь. Сплетни не нужны. Все мы собрались здесь, чтобы под невидимым взором рассказать друг другу свои жизни, мы не осуждаем, да, Мария Санна?

- Конеш-ш-шно!

- Вот именно. Наша цель очистить души перед вот товарищами, - он вытянул руку в сторону жутких картин, - да? Да. Так кто хочет начать?

- А это кто? – шёпотом спросила Елена Павловна у сидящей рядом женщины. – Главный, да? Священник?

- Да, ты что, малахольная! – слишком громко ответила женщина в платочке, - он просто руководит! Главных тут нету. Вот эти, - женщина ткнула пальцем в ближайшую картинку пальцем, - вот эти поглавнее то будут любого из нас.

- А кто это?

- Это?! – взвизгнула женщина, - это лица свидетелей! Они были тогда. Неужели не видали их? Все их видали!

- Не помню, - замялась учиельница. Все больше молодой учительнице казалось, что пришла она не туда куда надо, что директриса обманула её. К тому же и самой директрисы среди присутствующих  Елена Павловна не увидела. – Знаете, я, наверное, пойду…

- А вот и первый смельчак! Прошу, прошу!

Уход Елены Павловны был понят не правильно, точнее она сама поднялась не во время, а теперь отказать было как-то неудобно. Неловко поджимая плечи, кивая головой, она не спеша вышла в середину. Немного помялась, кашлянула, ещё больше втянула шею.

- А что… что говорить? – прошептала она.

- Выпрутся, конеш-ш-шно, - просипела «химзавивка», - говори, что на душе, чего пришла. Давай, давай, выкладывай грешки. Не робей, мы тут все такие.

- Все? – хихикнула невпопад Елена Павловна, - да я, в общем-то, уже хотела уходить…

- Женщина, - раздражённо сказал желтолицый мужчина, - не тяните резину. Говорите по существу. К нам просто так не приходят. С чего там начинают обычно?

- С души, - пробасил мужчина в чёрной кепке.

- Точно, с души! Что там у вас с душой? – заботливо осведомился мужчина.

- Хорошо. Сейчас, как это… на душе у меня совсем пусто. Черно, я бы даже сказала, горечь какая-то. Тяжесть. Тяжесть такая, что вздохнуть порой тяжело, - сказала Елена Павловна и, не заметив осуждения, продолжила уже смелее. – Скука ещё одолевает. Раньше был страх, но вот он прошёл. Я знаете, живу одна, мужа нет, детей нет, родители и сестры остались в деревне. Тут они недалеко, за горой, - несколько человек участливо кивнули. -  Да и не хочу я к ним, чужие они уже. Я же когда поступала, они смеялись надо мной, пока училась, ни разу не помогли. Но… - Елена Павловна замялась, - но сейчас думаю, может они, и правы были. У нас в деревне простор был, воздух был, честность была. И в городе, где училась, хорошо было, весело. Тут все по-другому. Хуже. Серый город. Маленький. Дома, как клеточки, только и видно иногда серые лица людей. Завод этот ещё, стоит, как надзиратель в тюрьме. Душит. Просыпаюсь иногда, глаза ещё не открою и молюсь про себя, только бы в другом месте оказаться. Может в деревне, может в городе, в общежитии, только не тут!

- И чего из-за этого ш-ш-шоли пришла?

- Кто-нибудь уймите эту хабалку! – не выдержала бледная женщина в пальто, и, крикнув фальцетом, отпустил руки супруга. В ней Елена Павловна с ужасом узнала мать Маруси.

- Ты мне рот не затыкай, крыса канцелярская, - деловито, нараспев сообщила «химзавивка». – Тут все равны!

- Граждане, граждане! – поднялся лысый председатель, - тихо! Дайте человеку договорить, продолжайте!

- Спасибо, - кивнула Елена Павловна. Она совсем расслабилась, и теперь-то поняла, почему сюда приходят, слова полились из неё потоком, - спасибо! Я вот ещё, что хотела сказать, - учительница захлёбывалась словами, - детей я не люблю! Учу, учу, но не люблю! Нет, прям ненавижу! Каждого из них! – она вновь хихикнула и прикрыла рукой рот. - Как увижу их лица, так хочется уйти! Я ещё, когда на практику ходила, плакала, что за профессию такую выбрала! Что ж я такая глупая была! Я же когда кто-то падает из них - радуюсь. Я двойки с наслаждением ставлю порой. Не люблю! Дети ваши, они, как и город серые, злые! Но с этого все мои беды и идут, - Елена Павловна замолкла и шумно вздохнула, - много о чем молчала я. Вот о чём жалею. Вот из-за чего всё ещё тут. Молчала, когда говорить надо было. Когда ребёнка надо было защитить – молчала. Когда учитель такое делал! – Елена Павловна обвела присутствующих полубезумным взглядом, - я молчала! Когда дети сами ко мне приходили, о помощи просили – молчала. И ладно бы молчала просто так. От страха или ещё чего, нет, молчала и… радовалась. Радовалась, что с ними такое происходит! Не специально радовалась, даже прятала это где-то внутри, но что теперь врать! Радовалась! – из ясных глаз брызнули прозрачные слезы, - и никак от этой радости избавиться не могу.

На мгновение повисло молчание. Казалось, что сейчас маленькую комнату сотрясут гневные крики, вой или грязная ругань, но по рядам пролетело лишь знакомое всем:

- Конеш-ш-шно! Кто же чужих детей любит? Нашла чего плакаться! А ну пойди с переду в зад, пусть другие выйдут.

Ошарашенная Елена Павловна кивнула, и тихо шаркая ногами, направилась к своему месту. Долгожданного облегчения она не почувствовала, скорее наоборот что-то чёрное, склизкое зашевелилось в душе, и краем глаза она заметила, а может ей только показалось, что один из нарисованных монстров, суд по всему высокий, облечённый в грязные тёмные тряпки, что едва скрывали вызывающую худобу, с длинным рогом во лбу и лицом с одним лишь ртом, вдруг повернул голову к ней.

На встречу Елена Павловне шла директриса. Учительница не заметила её, а если бы увидела, то наверняка бы сжалась ещё больше, а может быть и лишилась бы чувств.

- Опять ты, посмотрите, опять лезет… - не унималась завивка.

- Ш-ш-ш. Ш! Сейчас выгоним, - раздалось из недр зала.

Тамаре Васильевной было откровенно плевать, кто и что там говорил, приходила она сюда не ради одобрения, здесь его, в общем-то, и не было, а ради себя самой. Она искренне пыталась поверить в прощение, в то, что это самое прощение ей может кто-то дать, может освободить её от гнетущего чувства стыда и страха.

- Добрый вечер, тов… - директор замялась, но лишь на мгновение, - граждане! Я действительно уже не раз выступала, и выйду ещё и ещё раз. Вина моя большая и серьёзная. Но у меня такой пост, чем выше человек находиться, тем больше грех он, - Тамара Васильевна сделала паузу, - он вынужден взять на себя. Жизнь у меня была не лёгкая, многое в ней было. Приехала я сюда по распределению простым учителем…

- Ой, заливает, - громко зашептал кто-то с задних рядов, - простым учителем! Через год уже завучем стала, вошь поганая! Простые так не… - конец фразы невидимый комментатор зажевал.

Тамара Васильевна предпочла не отвечать на обвинения.

- И вот дослужилась до директора. Сколько я уже работаю в школе и не вспомнить, я выпустила множество детей, даже здесь есть мои ученики, учим мы и ваших детей, всю душу и жизнь, вкладывая в них. Быть может за такие мои заслуги вы…

- Ближе к делу!

Директриса вздрогнула и кивнула. Она закрыла руками лицо и кажется, заплакала, но когда убрала руки, глаза её были совершенно сухими.

- Каждый раз из темноты мне появляется его лицо, - громко начала Тамара Васильевна. - Рябчиков Дима.

- Рябчиков, - гоготнул мужчина в кепке.

- Рябчиков Дима, - повторила директриса и побледнела. – Его отец Сергей часто приходит ко мне во снах. Ничего не говорит, даже не осуждает. Смотрит только, я из-за этого почти спать перестала. Сам Серёжа погиб в рудниках, их завалило, - она запнулась, впервые её стройная речь оборвалась, и этот вздох заполнил зал тревогой. – Сын его погиб за полгода до этого.

- Каждый раз про нового говорит, - прошептала женщина со впалыми глазами на ухо бабе Клаве. – Вот у кого душа черна, а?

- Дима был очень невыразительным учеником, не стал бы он ни учёным, ни спасателем, ни даже хорошим работником. Ни чета отцу. Ленивый, глуповатый, я бы даже сказала хамоватый. При том и хороший трус, - заключила Тамара Васильевна и кивнула, словно соглашаясь сама с собой, - но все же живой человек был, - она тут же вся вновь сникла. – Не буду углубляться, скажу так, насолил он очень хорошему человеку. Человеку, у которого очень были влиятельные родители. И пришлось нам немного надавить на Диму, а он вон не выдержал. Хрупкий оказался внутри. И не виновата я в этом! Если по-хорошему, вина тут других людей, но мучают они меня.

Баба Клава тихо присвистнула. Она знала и Диму Рябчикова, и отца его шебутного Серёжу Рябчикова, что женился в семнадцать, и его несчастную мать, что работала на двух работах, и младших сестёр. Дима и вправду был не умным, но старательным, тихим и очень честным, не терпел несправедливости. Все мог перенести, но если видел, что где-то не по-человечески поступают, обижают или унижают, тут же появлялась в его худощавом тельце со слишком большой, непропорциональной грудной клеткой, какая-то звериная смелость. За правое дело Дима был готов сражаться до конца. Слышала баба Клава, что узнал что-то мальчонка то ли про овощебазу, то ли про какие-то кражи отцовские, то ли ещё что-то, толком было не понятно, дело быстро замяли, мальчишку тогда знатно побили, чтобы отцу жизнь не портил.

Баба Клава была на его похоронах. Нашли Димку в гаражном кооперативе, где у родителей его погреб был, сделал себе верёвку из шланга, так и провисел два или три дня, все его найти не могли. Мать толком ничего сказать не могла, только всхлипывала, говорила, что нужно молчать уметь, терпеть уметь, что всех не спасёшь. Баба Клава порывалась несколько раз, потом сходить к ним домой, может гостинцев привести, но то здоровье подводило, то свои внуки приезжали, а потом узнала, что отец и мать Димки разошлись, мать с дочерями вернулась в свой город, поближе к оставшимся родственникам. А потом случился взрыв и выброс, баба Клава вспомнила, как тогда подумала, что Димка может так и спас всю свою семью. Глядишь, был бы жив, и отец с матерью не разошлись бы, так и остались бы в городе. Может, знал чего?

Тем временем директриса уже ушла, и теперь на место говорящего спешил мужчина, тот самый, что гоготнул над фамилией Рябчиков. Чем ближе он подходил, тем сильнее горбился, голова его будто бы пыталась опуститься куда-то к животу. Выйдя на место выступающего он кашлянул, сплюнул, потёр синюю щеку, ещё раз кашлянул.

- Чего выш-ш-шел? Сморкаться так и будешь стоять? Ну, гляньте, гляньте! Паразит заводской! – выступила «химзавивка». – Говори, говорю!

- За-а-аткнись, - мужчина даже не глянул на свою собеседницу, - вышел, и буду говорить, когда хочу. Ты мене не жена, чтоб я тебе слушал, - он сделал маленький шаг в сторону от «химзавивки». - Значит, я человек простой. Работаю на заводе. Раньше в шахтах до взрыва работал. Пока там все-то значит не того… - мужчине было тяжело говорить, поле каждого слова он долго вздыхал, чесался и кряхтел, - да… у мене два в жизни было чего я никак не можу простить. Нет, я-то можу, но чувствую, что не все могут, как я. Первой случай был в деревне, Подымаловка, все знаете, тут километров пятнадцать, сейчас там никто не живёт-то уже, но раньше все вот хорошо было. Пока лес, значит, не встал там. Там всегда был лес, но раньше было ничего, а теперь вот все. До родной хаты не доеду, значит. Когда молодой был, я, значит, ну, как все, да? Да. Трактором управлял. Управлял хорошо, хотел, значит и остаться. У бати моего браток был, значит, председателем колхоза, мне трактора давали даже уже когда я ещё и шестнадцати лет не было. Вот. Я хорошо управлял. Вот руль большой, я  махонький, щупленький, но раз, раз, и все… молодец я, значит?

- Ближе к теме, мужчина, - пискнула женщина с буклей на голове. – Вы не один!

- Молчи, старая! У-у-у, таких, как ты, - мужчина показал что-то руками, но никто так и не понял, что же он имел в виду. – Быстрее хочите? Буде быстрее. Переехал я человека, значит, прямо на тракторе. Усё. От него только портки остались, остальное, ну усё… ага… значит. Мы тогда сказали, что пьяный был, уснул, и как-то его трактор сам… не знаю… батька с дядькой что-то удумали, меня значит не закрыли. А у того мужика дети остались … не знаю… что ещё? Когда обвал начался, я сбежал. Самый первый сбежал. Надо было остаться, спасать там кого, но я вот сбежал, около входа же был, что теперь возвращаться? Возили отходы мы на свалку. Возили, ага, ну что же, бывало. Что ещё? Ещё… жинке изменял, по пьяни, ну по пьяни! – он развёл руки, будто бы фокусник, показывая, что у него ничего нет в рукавах. – Со всеми бывает, да?

- Ага, бывает, - вновь подала голос завивка, - все вы там заводские кабели! На бухгалтершу, засмотрелся? Знаю я, целый отдел набрали одних…

- Тихо-тихо, - желтушный секретарь вскочил со своего места и встал между уже пунцовым заводчанином и неугомонной химзавивкой, и очень вовремя, потому, что два аюсолютно чужих друг другу человека, кажется, были готовы вцепиться друг другу в глотки. – Что такое? Товарищи, вы превращаете наши собрания, в балаган! Мария Санна! Молчите, сколько я вам говорил? Сидите тихо! А не то…

- Ты мне не указывай! – насупилась Мария Санна и тряхнула кудрявой головой. – Нашёлся тут, команди-и-ир!

- Я для вас не указ, - председатель трубно откашлялся и сморщился, - а они? – тонкий длинный палец указал на самодельные иконки и, заметив в глазах женщины некоторое замешательство, кивнул, - здесь вам не хозмаг, соблюдайте субординацию и взаимное уважение. Может, выступить хотите?

- Вы мне тут не указывайте, когда говорить, а когда…

- Все, все, - секретарь не дал химзавивке вновь разогнаться, - кто следующим желает быть? Новенькие? Новенькие? Не стесняйтесь! Они слышали и не такое! Они и видели не такое! Прошу вас. Прошу.

Клавдия Степановна медленно вышла вперёд. Такое она не любила. Заранее зло посмотрела на Марию Санну, та в ответ нахмурилась.

- Здрасте, - Клавдия Степановна зачем-то присела, словно делая реверанс, но тут же выпрямилась вновь, - я долго говорить не буду, потому что не люблю. На моей душе есть очень тяжёлый грех. Он и даёт мне уйти. Не своими руками, но я повинна в смерти людей. Женщины и её ребёнка. Вот так. Счастья на чужом несчастье не построить. Никогда. Каждый день я только и думаю об этом, и плохо мне. Не успела я и прощения попросить, и уже и не попрошу. Как жить, а самое главное умирать не знаю. Вот и все.

В этот раз Мария Санна промолчала. Она проводила недобрым взглядом, ушедшую на своё место Клавдию Степановну и что-то тихо пробормотала.

- А можно я? Можно я, да? – маленькая женщина, что сидела отдельно рядом со своим мужем, беспокойно то вскакивала, то вновь усаживалась.

- Опять вы, Валентина, - председатель поморщился и кивнул. - Ну, выходите, выходите, если больше никто не хочет. Товарищи, никто не против? Только быстро, уже по домам пора.

- Коне-е-ешно, будешь тут против. Тут слово то скажешь, все равно выпрутся.

- Миша, пойдём. Миша, ну пойдём, - квадратный невысокий муж Валентины с явной неохотой засеменил за супругой. – Вы уж нас тут простите, мой муж Миша после аварии тоже немного… в общем его тоже задело, - Валентина неуместно хихикнула и поправила короткие волосы. – Значит, мы  с мужем оба работали на заводе…

- Зна-а-аем, как же! Вы значит повар, а он завхоз, каждый раз одно и тоже.

Валентина вздёрнула брови и чуть подбоченившись толкнула мужа в сторону от Марии Санны.

- Значит, я и Миша, так получилось, к самому эпицентру взрыва были близко. На то были… причины. Виним мы себя, хотя, конечно, не следует. Все знают, кто виноват, да? Но все равно. Вот, вина и у нас есть, значит. Шифер воровали с завода. Через дырочку, значит, под забором. Но воровали то мы втроём, а чем это мы виноваты? Мы много, что сделали плохого, но мы точно в этом не виноваты, вот, что я  скажу. Шифер, кстати, нам не пригодился, можем вернуть.

- Опять, какую-то чуш-ш-шь несёте!

- Это всё, товарищи?

- Все. Да, Миша?

Миша что-то промычал, а потом наклонился к уху супруги и что-то прошептал. Супруга не стала его слушать, она легко ударила его по блестящей лысине и улыбнулась.

- По маме скучает. Такой дурной. Мы пойдём, у нас дочка дома одна.

Собрание закончилось как-то скомкано. Мало кто дослушал витиеватую речь председателя про вину, про необходимые жертвы, про отсутствие вины для каждого и коллективную ответственность, которая перемежалась с тяжёлым трубным кашлем, вот уже и распахнулись двери, влажный воздух пробрался в затхлое помещение.

- Я же тебе говорила, ну, я тебе говорила, Степанна, что это дело, а ты мне не верила, - горячо шептала одна старушка другой.

Елена Павловна предусмотрительно пропустила их вперёд. Пока она ждала, её взгляд блуждал по подвалу, когда-то здесь кипела жизнь, наверху учились, танцевали, говорили и смеялись, давали клятвы верности партии и её правому делу, а теперь вся жизнь собралась здесь в тёмном подвале. И эти плакаты, что раньше изображали подвиги пионеров и восхваляли честный труд, теперь были замараны и изрисованы невиданными чудовищами. Взгляд учительницы задержался на одном изображении. Фигура в тёмном плаще, с огромными слепыми глазами и длинным носом, на конце которого помещался с десяток маленьких глазиков. Елена Павловна тихо вскрикнула, тут же зажала рот рукой и поспешила уйти, ей неожиданно и ярко вспомнилась вспышка, протяжный тревожный гул. А потом он. Как она могла забыть? Ведь и вправду после взрыва она все-таки видела его, этого человека с длинным носом. Он на самом деле шёл по улице. Она видела его в тот день! От этих мыслей у учительницы засосало под ложечкой, ей очень захотелось найти в этой толпе разбегающихся, словно муравье людей знакомые лица, может быть, присоединиться к ним, чтобы хоть на мгновение разбавить одиночество.

Родителей Маруси уже не было видно, они ушли, а может быть, просто растаяли в густом тумане, что окутал городок.