Ветер блуждал по коротеньким, узеньким улочкам Александровска. Он искал людей, тех, кто этой ночью, несущей несчастье и страх, ещё остался на улице. Он гнал прочь случайных путников, решивших так не вовремя покинуть тёплый кров. Он рвал на них пальтишки и курточки, сдирал шапки, выталкивал их, давая место тому, что выходило из лесов особенно ненастными ночами. И люди слушались ветра, они доверяли древним инстинктам, и прятались от тьмы у костров.
Но одна маленькая фигура все-таки смогла проскочить незамеченной. Вовчик шёл прямо в темноту, отчаянно запахивая лёгкую спортивную ветровку, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Он был настолько зол, что не боялся ночи, но даже так подсознательно, и вроде бы нехотя он тянулся к свету, к фонарям, к бледным ларькам, к окнам домов. Он прижимался к стенам, словно надеясь почувствовать тепло. Он не поднимал головы, а если бы поднял, то непременно бы убежал домой.
Лишь проходя около мусорных баков, Вовчик испуганно подскочил и даже немного вскрикнул, когда мимо него прошелестела какая-то плёнка, принесённая с территории свалки. Вовчик погрозил вслед удаляющемуся мусору, а плёнка между тем все летала и летала между домов, пока её не прибило к окнам квартиры Павла Сергеевича.
В этот тёмный час учитель не спал. Он раскрашивал стенгазету и делал это с особенным усердием. Времени было мало. Завтра за ним придут. У него есть один день. Нужно закончить работу. Он вновь и вновь раскрашивал букву П в слове «Почести» и ему это особенно нравилось. Красная краска, которую выбрала Танечка хорошо ложилась на бумагу. Теперь-то Павел Сергеевич понял, что имела в виду эта маленькая засранка, действительно до этого краски были не такие насыщенные, не такие яркие, а вот теперь в самый раз. Он вновь и вновь проводил кисточкой по трём палочкам, давно уже выходя за края, а ему все мерещилось, что за спиной стоит Танечка и говорит голосом матери, что ничего-то у него, Павла Сергеевича не получается, что он даже нормально стенгазету сделать не может. Но он мог. Вот теперь, когда из рассечённой губы и сломанного носа капала кровь, краска стала именно такой, какой она и должна была быть.
Вовчик прошёл мимо Хозмага, его вывеска подсвечивалась одиноким светильником, который сейчас раскачивался в разные стороны, подсвечивая то буквы ХОЗ, то МАГ, а то и семью, спешащую куда-то в сторону леса. Если бы Вовчик, хоть немного задержался у магазина, как он и хотел сначала сделать, то непременно наткнулся бы на них, но мальчика испугало что-то в подворотне, какой-то неясный звук, похожий на крик, и Вовчик, не побежал, не позволил себе это сделать, но заметно ускорив шаг, перешёл на другую сторону улицы. Краем глаза он увидел четыре темных силуэта, но даже не подумал, остановиться и рассмотреть их.
Так Вовчик пошёл в одну сторону, а Валька с семьёй в другую. Отец Вальки тащил два тяжёлых доверху наполненных чемодана. У одного из них не работал замочек, поэтому его заботливо перевязали белой бельевой верёвкой. Отец не хотел брать так много вещей, но мать до этого почти не перечившая мужу, в этот раз была непоколебима и заставила всех собраться, как полагается. Но, если говорить честно, то собрались они непутёво, никто не взял нижнего белья, или запасных рубашек, взяли носки и зачем-то парадные брюки, взяли игрушки, Валькины любимые книжки, компас, который ему когда-то на день рождение дарил Вовчик. Мама взяла косметику и духи «Красная Москва», а ещё нитку настоящего жемчуга и золотые серьги, единственная ценность, доставшаяся ей от матери. Отец Вальки зачем-то взял белый халат, стетоскоп и хирургический колпак, долго думал о лекарствах и все-таки оставил дома. Сейчас он шёл, и ему хотелось выбросить все эти вещи, но он знал, с ним им всем будет легче. Легче уйти, сделать вид, что они и вправду уезжают в отпуск. Так можно долго обманывать и себя, и детей.
- Скоро того, - прохрипел отец, покрепче хватая чемоданы, - горы… да, Валерка?
- Ну да, - безразлично протянул мальчик. Он оглянулся назад, словно чувствуя Вовчика, но ничего не увидел, в последний раз скользнул по вывеске ХОЗМАГ, что так удачно осветил фонарь и вместе с семьёй они исчезли в темноте.
А Вовчик все-таки побежал. Но не, потому что боялся, а потому что так было нужно, нужно было почувствовать в себе эту силу, эту мощь, эту возможность. И он побежал, ветер наконец-то заметил мальчишку и попытался остановить его. Но куда тягаться ветру с таким, как Вовчик? С таким живым и сильным!
Внимательно пустыми глазницами черных окон квартиры Буряков на мальчика смотрел трёхэтажный дом. В спешке Антон и его мать забыли закрыть дверь, и ветер гулял уже внутри, ворошил все, до чего мог добраться, стягивал со стола предметы, переворачивал, перекладывал, что-то искал, что-то прятал. От того бабе Клаве казалось, что наверху кто-то ходит. Она знала, что там никого не может быть, но кто-то был. Кто-то ходил. Поэтому она не могла спать. Ей чудилось, что это ходит её муж. Её второй муж, тот самый, которого она увела из семьи. Баба Клава тогда ещё и не была бабой Клавой, а была молодой швеёй-мотористкой Клавочкой, которая только развелась со своей школьной любовью и пришла на производство. Всем хороша была Клавочка, и она это знала. А потому размениваться не стала, и сразу выбрала объектом своего воздыхания, женатого, уже не молодого начальника цеха. Охмурить его, погруженного в вечные заботы и горести, молодой и смешливой девушке труда не составило. Не остановило Клавочку ни наличие супруги, ни двое детей, один из которых был неходячим. Она не хотела быть плохой, она совсем не хотела, чтобы его бывшая жена страдала, но отказываться от хорошей жизни не собиралась. В день свадьбы Клава и переехала в эту квартиру. Однажды лишь ёкнуло сердце Клавочки, когда бывшая жена её мужа наложила на себя руки. Детей принимать Клавочка не разрешила, вот ещё с инвалидом ей возиться! Младшего отправили в деревню к деду с бабкой, куда-то в Сибирь, а старшенького сдали в интернат, где он вскоре и умер. Жизнь её со вторым мужем была несчастной, через два года он стал сильно пить, постарел, осунулся, жаловался на больные ноги, его выгнали с работы, а потом он и повесился прямо на чердаке. Клавочка себя виноватой не считала, квартиру оформила как надо на себя, вышла замуж третий раз, а потом и четвёртый, родила единственную выстраданную дочку, да и думать забыла о втором муже. Но сейчас все чаще вспомнила она о нём и его семье. Слышались ей его шаркающие шаги, его тяжёлые вздохи. Она не включала свет, не слушала радио, она смотрела в окно, но ничего не видела, а только слышала, как шаркают больные ноги. В такие дни она любила звать других старух к себе домой, они играли в карты, вспоминали прошлое, но не сегодня. Да, они и не настаивали, каждая из них забившись в своей квартире, думала о страшном, думала о близком.
Думала об этом и бабка Стёпки, когда смотрела на внуков. Что-то светлое поднималось в её груди, но она усиленно давила этот светлый порыв. Она боялась, что это хорошее, тёплое чувство воспрянет в ней и задушит неподъёмной виной. В её больших, похожих на лопаты руках был заляпанный кровью половник, с него стекали красные густые капли и собралась уже приличная лужа, ей бы следовало помыться и выйти из ванной, куда уже давно стучались и Сергей и его брат Стёпка, а она все ещё сидела на унитазе и не смела, посмотреть в ванную, где лежало маленькое тельце её невестки.
- Два часа сидит, думал щас обоссусь, - недовольно пробурчал Стёпка. Его мучало страшное похмелье, голова была чугунная и мысли в голову приходили самые не радостные. – А че тут было то? Чё сидела?
Его глаза сразу выцепили красные капли на синем кафеле, немного на унитазе. Стёпка с опаской заглянул в ванную, ничего не увидел, но все равно отчего-то вздрогнул, когда по стояку потекла вода.
А вода текла не просто так, на два этажа выше весь день ко лбу прикладывала холодную тряпку Елена Павловна. У неё страшно болела голова, так сильно, что казалось вот-вот и череп взорвётся на тысячу мелких кусочков. С другой стороны, взорванная голова бы не болела, потому Елена Павловна посматривала в сторону маленького молоточка для отбития мяса и мысль сейчас же размозжить себе череп, чтобы ничего не чувствовать уже не казалось ей такой страшной.
Елена Павловна никогда прежде не была столь беспомощна и уязвима. Она всегда была удивительно здоровой, при всей внешней малохольности и тщедушности. Впервые она ощутила эту тупую распирающую боль на восьмой день после аварии и даже вызвала скорую, уверенная, что с ней случилось нечто страшное, может быть даже смертельное. Она связывала это своё недомогание с вредным воздействием завода, с грязным воздухом, мутной водой, что саднила горло, и даже солнце здесь, казалось, греет сильнее, чем обычно. Потом она начала думать, что виной всему все-таки был взрыв и выброс, ведь именно после него всё и началось. Но в какой-то миг, сопоставив все факты, она прозрела: головные боли у неё были только в те дни, когда она как-то контактировала со своим классом, а особенно с Марусей. Вот и сейчас Елена Павловна с ужасом вспомнила, что в последний учебный день, как-то зло посмотрела в сторону Маруси и даже прикрикнула, но не на неё, конечно же, а на братьев Борисовых. Но ведь Маруся могла подумать, что на неё! От этих мыслей голова у Елены Павловны заболела ещё сильнее, она зажала уши руками, чтобы унять бесконечный звон, разрывающий череп, и легла на холодный пол. Она знала, надо просто пережить эту ночь, просто пережить…
А между тем, Маруся была не при чем. Ей и самой было худо в эту ночь. После аварии она плохо переносила смену погоды. Точнее плохо переносила смену погоды её бабушка. Она ныла и скулила в голове у Маруси, именно бабушкино колено свербило в теле у девочки. А ещё хуже делал уборщик. Он люто ненавидел и бабушку Маруси и её саму, и потому все время кряхтел и ругал их последними словами. Они не должны были сосуществовать вместе, но, тем не менее, судьба распорядилась так, что из-за взрыва они соединились в одного человека. Слишком близко эти трое были к эпицентру. Им бы уйти, уйти навсегда, и каждый по отдельности может быть бы и ушёл, но вместе они разрывали несчастное тело. Никто не хотел уходить по чьему-то приказу, они лишь тащили то, что осталось, каждый пытался вырваться, что бы уйти и прекратить мучения, но все вместе они лишь продлевали его.
В такие ночи родители Маруси оставляли её одну в комнате, включали ей, наверное, единственный оставшийся в Александровске телевизор и тихо стояли под дверью, слушая его мерное шипение. Они не хотели думать о том, что в этом месиве, которое когда-то было их дочерью, сейчас находятся три разных человека. В единственном уцелевшем глазе они видели свою Марусеньку, единственную, выстраданную, вымоленную. Чтобы не родить раньше срока её мать почти всю беременность пролежала в краевой столице, а отец не захаживал к любовнице, уделяя время жене. Марусеньку они любили и баловали, благо были и средства и связи. Их любимую доченьку непременно ждало прекрасное будущее, уж родители бы позаботились, они бы все сделали для неё. Но иногда чрезмерная любовь выходит боком. Может быть, стоило запретить? Может быть, не стоило так настаивать? Может быть, следовало послушать Василия? – об этом они думали часто, каждый по отдельности, но никогда не говорили вслух.
Родители Маруси не винили себя, это было бы для них неподъёмной ношей. Им была безразлична судьба города и всех его жителей, и только Маруся заставляла чувствовать их болезненный укол в самое сердце. Это не вина, это было сожаление. А винили они Василия Сергеевича. Винили искренне, всей душой веря в это. Именно он же разрешил Марусе зайти в такую важную и опасную комнату, ему следовало быть чуть настойчивее, чуть злее, все-таки такой уважаемый человек, а поддался на их уговоры. И не было бы тогда этого взрыва. О том, как они вместе с Василием Сергеевичем воровали шифер с завода через маленькую дырочку в заборе, о том, как угрожали всё рассказать начальству, о том, как насмехались над ним, предпочитали не вспоминать. Но в душе они, конечно, знали, что пусть хоть все уйдут из Александровска, они останутся здесь навсегда.
Телевизор все так же рябил и шипел, успокаивая троих несчастных.
Этот же шум слышали и братья Борисовы. Но не, потому что у них был телевизор, а потому что они слышали его всегда. С тех самых пор, как позади них раздался взрыв.
В тот день они, как обычно, рыбачили недалеко от рудников. Об этом прудике мало кто знал, он образовался случайно, был небольшой, но довольно глубокий, видно когда-то пытались пробуриться к руде именно отсюда, но грунтовые воды помешали. Неизвестно, как в этом пруду зародилась жизни, но, тем не менее, тут обитали большие рыбы, чем-то похожие на карпа, только зубастые и слишком зелёные, слепые лягушки с чересчур длинными ногами, огромные насекомые, иногда на поверхность выныривало что-то похожее на желе, казалось, оно вдыхает воздух, что бы снов заглубиться. Витя и Дима знали, что рыбу, пойманную здесь, есть нельзя, сюда стекали воды с завода, рыбачить полагалось не менее чем в двадцати километрах от Александровска, но мальчишки не могли себе это позволить, да и не хотели. Что выловишь в других прудах? Ерша и плотву? Да и разве могли они соревноваться в ловле с взрослыми рыбаками? А здесь, на Тёплом, как называли этот пруд, конкуренции не было, а сама рыба была большая, жирная. Продавалась такая рыбка хорошо, на местном рынке её раскупали за два часа, главное отрубить улову голову, а то начнутся не нужные вопросы.
Заводилой всегда был Витя. Высокий, жилистый, он пошёл «породой» в отца ушлого бизнесмена, который укатил в столицу, оставив семье и большую квартиру и машину и точку на рынке, которая приносил стабильный доход. А вот младший Дима пошёл в мать, маленький, пухлый, податливый. Дима был полностью во власти Вити, у него даже не возникало мысли перечить старшему брату. Так младший брат таскал удочки, нанизывал червячков на крючок, подсекал, заходя в пруд порой по шею, потом обрабатывал улов, раскладывал его на маленьком прилавке, недалеко от их ларька, которым заведовала мать, а Витя получал и считал прибыль.
В тот день, однако, всё пошло не так. На самом деле, всё шло не так уже последний месяц. Дима рос, он начал многое понимать, и не всё ему нравилось. Ему не нравилось, что продают на базаре они странную, может быть, даже опасную рыбу, что брат никогда не делиться с ним выручкой, и что именно Дима лезет в озеро, а потом и чистит улов, от этого у мальчика шелушилась, болели пальцы. Витя такое не любил, он знал, прогнёшься лишь раз, потом все время придётся ходить в поклоне, он даже мать держал в страхе, та лишний раз ему не перечила. Потому в воспитательных целях, для предотвращения дальнейшего спора, он отвечал на замечания брата тумаком.
В тот день они опять поссорились, Дима наступил в воде на корягу и больно поранил ступню. Боль запустила злость, а она в свою очередь развязала язык мальчику. Выражений они не стеснялись, Дима обвинял брата во всем, отказывался дальше сотрудничать и вообще иметь дела с таким типом, который и людей травит и родственников за людей не считает. Витя долго слушал молча, а когда у Димы пропал запал, просипел, чтобы младший держал язык за зубами, чтобы про рыбу и озеро никому, даже матери не говорил, что за это их по головке не погладят, а вот отобрать всё, что отец оставил, могут. Когда Дима робко попытался возразить, Витя со всей силы ударил того в грудь. Дима пошатнулся и упал прямо в озеро. Спина, голова, ноги все оказалось под водой, постепенно тело окутывала зелёная тина и лишь руки остались наверху, беспомощно протянутые к брату.
В этот момент и случился взрыв. Он был такой силы, что от вспышки сгорели глаза, что день поменялся с ночью, что кровь внутри человеческих тел забурлила и закипела, земля задрожала и солнце исчезло.
Вите досталось больше всего. Он ослеп, оглох, потерял самого себя. Диме повезло больше, тело его, находившееся в этот момент под водой, не пострадало, лишь руки, что он вытянул в попытке выбраться, стали чужими, ватными, непослушными.
Но это проявилось не сразу. Тогда в тот день они ещё будто бы были живые. Плохо соображая, идя скорее на ощупь, они вышли на дорогу. Подняв облако пыли перед ними испуганными, мокрыми остановилась пожарная машина.
- Миха! Тут дети! Ребятня, всё хорошо? – один из пожарных, с серым, обвисшим лицом схватил Диму за плечи и заглянул в глаза. – Всё хорошо? А, посмотри, Миха! Походу озеро есть! Рыбу откуда тащите?
Из пожарной машины показалась голова.
- Чего молчите? – раздался злой голос «головы». – Где вода? Отвечайте быстрее!
- Дяденька… - начал было Дима, но Витя больно толкнул его под ребра и замотал головой.
- Ничего тут нет дяденьки, рыбу далеко отсюда поймали. Просто идём…
- А! брось их, поехали! Наши там уже ревут! – скрипнула зубами «голова» и они уехали.
Дима потом решил, что всё это плохое случилось с ними не из-за взрыва, а потом позже, когда они соврали. Опять. После этого у Димы отнялись руки. Ведро с двумя мелкими рыбёшками упало на дорогу. Влажная чешуя не блестела, как это бывало обычно, она посерела. Рыбы несколько раз настырно и отчаянно изгибнулись и умерли.
Волна жара прошлась по городу.
- Что это? – первым из оцепенения вырвался Дима. - Смотри, там горит! Ох, Витька… там же пожар! Взрывается что-то! Смотри же!
- Я ничего не вижу, - сипло ответил Витя. – Где это всё? Темно же.
- Сейчас продет, - ответил Дима, - это просто пыль. Сейчас. Сейчас. Промой лицо, вот вода.
Но ничего не прошло. Витька ослеп. Потом врачи утверждали, что он лишился зрения, как и многие другие, кто увидел взрыв, в ту же секунду. Они не верили, что Витька ослеп позже, что он сам дошёл до дороги, что он видел и серого пожарного и большую машину. Про Димку и вовсе говорили, что он ленится, претворяется, что все это лишь соматическое, нужно больше работать руками, но он не мог. А между тем Витька погружался в пучину отчаяния и страха. Вскоре он оглох. Это было настоящим ударом, в один день мир вокруг него перестал существовать. Он мог только кричать, но вскоре пропал и голос. Осталось лишь мычание, тяжёлое, трубное мычание, которое исходило из самого его нутра. Теперь только Димка понимал брата, только он мог в неясном мычании, в обрывках фраз, что иногда изрекал Витька, уловить суть. Запертый в собственном теле, как в темнице, теперь уже Витька послушно ходил за братом.
- Опять подслушивает, - вздохнул Димка и плотнее прикрыл дверь.
Мать они в свою комнату не пускали. Димка подвёл Витьку к окну и шум усилился.
Этот же шум услышал и Вовчик. Он остановился на углу очередной, похожей на другие пятиэтажки и понял голову кверху. Ему показалось, что пошёл снег. В тот день было так же. Они весело выбежали на улицу, он как раз был у Вальки дома, но то оказался не снег, это был пепел.
Вовчик зажмурился и тряхнул головой, шум пропал. Он спрятал шею в воротник куртки и впервые по-настоящему разглядел, что творится вокруг. Ветер бил по окнам, так что дрожали деревянные рамы, гудел в трубах, завывал на чердаках, играл сам с собой на детской площадке, раскачивая одинокие качели, выгребая песок из песочницы, стуча калиткой. Вовчик сделал шаг в темноту, но тут же отпрыгнул, начал искать свет. Первобытное чувство страха заставило мальчика устремить свой взор на дом напротив. Вот два горящих окна. Но светят они по-разному: в одной квартире свет жёлтый, тёплый. Там живёт семья Танечки. Кричит её младший брат. Кажется, он хочет рассказать Танечкин секрет, который она поведала ему однажды на ушко, но не может. Он не знает, как заставить беззубый рот сложиться определённым образом, что бы бессмысленные звуки превратились в слова. Мама Танечки смотрит на сына с неудовольствием. Как она устала! И зачем только родила? Поддалась на уговоры мужа, а ему плевать! Мама Танечки с ненавистью посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Как хорошо, что у меня только один ребёнок - неожиданно подумала она и тут же нахмурилась, как это один? Мама Танечки помешала кашу и задумалась, а как же Танечка? Танечка, её Танечка, первая и любимая девочка? Женщина поджала губы, с трудом вспоминая черты лица дочери. Молочная каша убежала, маленькую кухню, заполнил запах гари. Мама Танечки всплеснула руками и поспешила вытереть белую лужицу.
А через стенку в пустой квартире, где были только тонкий матрас и консервная банка из-под горошка, служившая пепельницей, лежал Василий. Его комната была освещена слишком ярко холодным, почти больничным светом. Он смотрел в потолок, не моргая и не щурясь. Его сознание поглотила вина. Она была такая большая, что он не мог её объять, из-за этого разум его помутился. Ему бы хотелось рассказать кому-то о том дне, но он боялся. Боялся, что все узнают, что он сам, Василий Сергеевич, передовик производства, человек с высшим образованием, начальник и… крал шифер! Так с кем крал! С завхозом и его женой поварихой! На кой ляд он был ему нужен? Он посмотрел на свои руки, на мгновение вновь почувствовал шершавый шифер на ладони, мокрую землю. Он явственно ощутил, как в руку впивается железный прут. Василий зажал уши. Взрыв был внутри него. Он ощутил горячее прикосновение металла, услышал крик и сам громко взвизгнул, так что соседка за стеной начала стучать по батареям. Она часто так делала, часто ругалась с Василием. Раньше его уважали, теперь только кричат. Он их пугает. Сначала пугал двоих: дочку и маленького сына, теперь только сына. Василий помнил тоненькие рыжие косички, тощую спинку, худые коленки, а дальше темнота. Точнее он был уверен, что просто напоил Танечку чаем, но стал уже в этом сомневаться. Он всегда верил в честность, верил в доблесть, верил в милицию и в своё государство, а потому ему стало страшно от того, что кажется, его подозревали в чём-то плохом. Толстый милиционер приходил к нему два раза и оба раза тщательно осматривал квартиру. Может быть, он все-таки был в чем-то виноват? Василий закрыл глаза руками и стал раскачиваться. Он много в чем виноват, но девочку он не трогал. Это он знает точно!
Так думал и милиционер. Он прижимал к себе черно-белые фотографии пропавших и иногда останавливался у столбов, у заборов, у стен, пытаясь приклеить листовки с помощью жидкого клея. Ветер играл с мужчиной, выбивая листы из рук. Перебирая маленькими ножками, милиционер спешил домой, где его ждала маленькая больная жена. Ей тоже досталось от взрыва, она работала на заводе медсестрой, с того дня и слегла. Она не говорила, не ела, не пила и, кажется, даже не дышала, но милиционер точно знал, что она жива. Ведь приходили врачи, долго щупали её, кивали головами и приходили к старинному выводу, она как бы жива с одной стороны, дышит, сердце бьётся, и даже зрачки реагируют на свет, а с другой стороны она как бы и не жива. Это было очень странное состояние, милиционер не знал, как помочь супруге и себе. Он не очень любил жену, но она была дорога ему, как память, память о юности, память и тех днях, когда все было хорошо. Он бы никогда не променял её на другую женщину, просто потому что ему было лень вновь водить кого-то на свидания, узнавать, преодолевать неловкость, привыкать к чужому телу, тратить время и деньги. Поэтому можно сказать, что милиционер свою жену любил, но по-особому. Но сейчас она стала для него грузом. Если бы он мог, то давно бы отпустил её, драматично крикнул бы: «отключайте её от аппаратов!» (такое он видел в одном иностранном фильме), но здесь отключать было не от чего, только если убить её собственными руками. Он знал, что она уже и не проснётся, что она просто вот так будет занимать место на их большом диване, медленно прирастая к нему. Несколько раз он уже заносил подушку над её головою, но не мог решиться. Может быть, он и плохой милиционер, но все-таки милиционер, все-таки он совесть народная и не может так поступить. Очередной порыв ветра вырвал из его маленьких рук оставшиеся листы и унёс с собой. Милиционер воспринял это как знак, и заторопился домой…
Эту главу пришлось разделить на две, вторая идет следом
