А потом, летом — я точно помню, июнь был, жара стояла, в третий подъезд въехала новая семья. И у них дочка, Маша. Мелкая совсем, лет пять. Чёлка короткая, глаза серые, серьёзные такие. Знаете, бывают дети, которые выглядят так, будто они уже всё в жизни поняли? Вот это Машка.

Она тихо играла в песочнице, никого не трогала.

Ну а Серёга, он же не мог мимо пройти. В первый же день. Мы во дворе мяч гоняли, малышня рядом играла, и Серёга я сам видел подошёл, отобрал у мелких мяч и зафинтилил его на крышу гаража. Просто так. Потому что мог.

Мелкие захныкали. Мы стояли, смотрели. Ну что ты ему скажешь, Серёге?

И тут Машка встала из песочницы, отряхнула платье и подошла к нему. Серьёзная такая, маленькая, макушкой ему до локтя.

И говорит спокойно так, без нытья, без крика:

— Ты зачем это сделал?

Серёга ухмыляется:

— Потому что могу.

А она головой качает и говорит:

— Нет. Ты это делаешь, потому что больше ничего не умеешь.

Я помню — во дворе тишина. Даже малышня перестала хныкать. Серёга аж рот открыл.

— Чего?..

— Мяч закинуть это легко - говорит Машка. - Любой может. А вот достать, это сложно. Ты же не сможешь?

И отвернулась. Просто отвернулась и пошла обратно к песочнице.

Я стоял и думал: ну всё, сейчас Серёга взбесится. А он... побагровел, постоял и полез на гараж. По пожарной лестнице, матерясь, цепляясь за ржавые перекладины. Достал мяч. Спрыгнул. Подошёл к Машке и кинул ей чуть ли не в лицо:

— На! Вот! Доволен?.. Довольна?!

А Машка поймала, спокойно отдала малышам и говорит:

— Видишь? Когда ты помогаешь, ты гораздо круче.

И всё. Ушла лепить куличики.

Серёга стоял как дурак. Я видел его лицо. Он не знал, что делать. Его взрослые всю жизнь ругали, наказывали, кричали и ничего. А тут мелкая в платье с ромашками сказала ему три предложения и он залез на крышу гаража.

Дальше было вот что. Я не скажу, что Серёга резко изменился, это было бы враньё. Но я своими глазами видел, как через пару дней он хотел дёрнуть соседского кота за хвост, привычка у него такая была и вдруг остановился. Я проследил за его взглядом. На скамейке сидела Машка. Ничего не говорила. Просто смотрела.

Серёга убрал руку и прошёл мимо.

Кот даже не понял, как ему повезло.

Потом лето кончилось, начались школы, и я уже не так внимательно за этим следил. Но помню точно: к осени Серёга стал... тише, что ли. Нет, он по-прежнему был громкий и балованный. Но уже не доставал людей просто так. Иногда даже помогал тёте Люде сумки донести — я сам видел, чуть не упал.

А Машка росла себе, играла тихо. Они особо не общались даже. Но когда пересекались во дворе, Серёга как-то подбирался. Не боялся, нет. Скорее... не хотел выглядеть дураком перед ней.

Забавно. Весь двор, все взрослые, родители, учителя, соседи - никто не мог с ним справиться. А пятилетняя девочка смогла. Потому что не кричала, не ругала, не наказывала. Она просто посмотрела ему в глаза и сказала то, что он сам про себя знал, но никто ему раньше не говорил вслух.

Я с тех пор много лет прошло, а всё помню. И иногда думаю: может, дело вообще не в наказаниях. Может, людям даже маленьким, даже таким, как Серёга просто нужен кто-то, кто скажет: «Ты можешь лучше».

И скажет так, что ты сам в это поверишь.

Но здесь кроется ловушка. Страдание, будучи полезным сигналом, может стать привычным и даже выгодным состоянием. Яркая аналогия — бродячая собака, которая когда-то хромала из-за травмы. Она заметила, что люди из-за жалости дают ей больше еды. И даже когда её лапа полностью зажила, собака может снова начать прихрамывать, выпрашивая подачку. Это не симуляция в чистом виде, а условно-рефлекторное поведение: мозг запомнил, что демонстрация страдания приносит ресурсы и внимание.

Нечто похожее происходит и с человеком. Психологи, опираясь на концепцию «выученной беспомощности» Мартина Селигмана, объясняют, что после череды неудач человек может перестать бороться, найдя в страдании странное утешение и предсказуемость. Наше социальное окружение тоже может «подкреплять» это. Если жалость, поддержка или право не действовать приходят только тогда, когда мы демонстрируем свои муки, мы неосознанно можем начать цепляться за эту роль. Это особенно заметно в средах с устойчивыми культурными нарративами о страдании как о признаке подлинности.

Что касается того, кто больше склонен к такому паттерну, то чёткой привязки к полу или возрасту нет. Однако люди в состоянии хронической неопределённости или с высоким уровнем рефлексии могут быть более подвержены этому. Первые — потому что страдание становится фоном их жизни, вторые — потому что могут начать его интеллектуально культивировать.

Когда страдание становится хроническим и неосознанным, оно находит выход через тело — это называется психосоматикой. Невысказанная эмоциональная боль превращается в реальный физический симптом, будь то постоянные головные боли или проблемы с сердцем, пищеварительной системой. Тело начинает «хромать» вместо души, потому что другого языка для крика о помощи у него нет.

Таким образом, «любовь» к страданию — это часто не мазохизм, а сложная привычка. Привычка получать через боль внимание, оправдание или чувство принадлежности. Как та собака, мы иногда продолжаем «прихрамывать» на психологическом уровне, даже когда рана уже зажила. Освобождение лежит не в игнорировании боли, а в умении распознать её истинную причину, отделить актуальный сигнал от условного рефлекса и найти новые, здоровые способы получать необходимое — поддержку, понимание и любовь — не демонстрируя старых шрамов.

https://vk.com/srk_problemi